Азавак

Экран телефона пуст.   Нет, там периодически всплывают сообщения из рабочего чата, сводка погоды, биржевые графики. Но все это не имеет значения. Просто раздражает и зудит на сетчатке ненужным мельтешением. Бринден ждёт другого.   И как обычно, как всегда, как десятилетия до, не получит то, чего ждёт.   Пора бы уже привыкнуть.  Мужчина откидывает голову на подголовник, запретив себе высматривать на экране телефона сообщение от того, кто никогда первый не звонит и не пишет. Бринден таращится в потолок салона, криво ухмыляясь в бороду. У него давно уже по-другому не получается. Скрытые рыжей бородкой шрамы тянут рот в разные стороны и покалывают фантомными болями при неосторожном движении. Так привычно.    Артур косит на босса в зеркало заднего вида. Бринден чувствует этот цепкий взгляд профессионала, даже не переставая созерцать потолок. В этот раз Артур фонит пониманием. Водитель у него слишком опытен. Во всех смыслах этого слова. Он точно просек состояние начальника.  — Сэр, хотите сделать остановку?  Предложение звучит максимально вежливо и сухо.   Но они оба понимают, что именно под собой подразумевает такой пит-стоп. Водитель, ассистент и телохранитель, Артур предлагает Бриндену себя. Ничего личного, просто способ снять стресс. Отсос у обочины. Где-то на середине пути между Инвернессом и Эдинбургом. Распахнув пассажирскую дверь в обмороженную северными ветрами серость, подставив под колени кожаную папку с документами, Артур превосходно умеет подставлять рот. Сосет он профессионально. Старательно. Без лишних звуков. Не пачкая брюки начальника слюной и не заглядывая в отрешенное лицо снизу вверх в надежде поймать эмоцию. Они не любовники. Артур просто хорошо делает свою работу. И профиль у него очень широкий. Настоящее сокровище, а не ассистент.  Это уже можно считать устоявшейся традицией, необходимой процедурой перед посещением Уркхварт Касла. Остановиться в глуши, слить напряжение, спустить струями горького семени в профессионально сосущий рот. Банальная мера безопасности перед посещением ЕГО дома.   За десятилетия Бринден изобрел свой личный метод уживаться с этим безумием.  Но не сегодня.   Не после того, что у них с Иеном было.  — Не нужно, Артур. Едем.  Он отказывается, не поднимая пульсирующий болью череп с подголовника. Живо представляет, какое именно сейчас лицо у водителя. Это не сложно. Артур не меняется в выражении, когда открывает перед боссом дверь авто и когда открывает перед его членом свой рот. Изысканная, безукоризненная учтивость. Проглотив сперму, ассистент обычно ополаскивает рот из плоской фляги с выгравированными сценами лисьей охоты, вытирает губы белым платком. Спрашивает, не желает ли сэр О'Бриен заехать перекусить.  Вот только сейчас подобное кажется кощунством.  Забавно, как все может поменять один торопливый минет и сон в обнимку на кошмарно-неудобном диване. В другой стране. В чужом доме.   Тогда утром Иен мастерски делал вид, что ничего между ними не случилось, полностью сосредоточенный на сыне, ворчливый, взволнованный. Бринден не нашел в себе мужества нарушить этот статус-кво. Слишком окрылённый своей победой. Слишком сбитый с толку произошедшим. Верящий, как дурак, что теперь все будет иначе.  Сейчас такого воодушевления О'Бриен не испытывает. Он едет непрошеным гостем на чужой праздник. С багажником, полным подарков, и головой, забитой мыслями.  Мыслями о членах и ртах, в основном.   О том, как сильно зависит восприятие от того, с кем ты все это совершаешь. И неважно: ты сосёшь или отсасывают у тебя. Главное – кто этот второй. Потому что спустить в горло Артуру – ничего не значащий, механический процесс. Почти как подрочить в душе. А вот когда тебя трахает в рот многолетняя недостижимая любовь всей твоей жизни прям с подросткового возраста – о, это уже совсем другое. Это важно и значимо. Это будет преследовать дни напролет, путать мысли, будоражить и распирать ребра гелиевой пеной. Хотя тогда Бринден предлагал точно то же, что Артур минуту назад. Использовать себя вместо мастурбатора. Спустить в благодарный рот без всяких обязательств.  Брин трёт лицо ладонями, чувствуя под пальцами рваные шрамы на щеках, жёсткие волосы оранжево-рыжей бороды, влажное тепло своего же выдоха. Лицо ощущается чужим. Как хэллоуинская маска.   В ту ночь Иен дышал ему в висок точно так же: жарко-влажно-опаляюще. Им было неудобно и не хватало места. Диван в чужой полупустой гостиной был слишком маленьким для двоих мужчин. Особенно учитывая, что каждый из них за прожитые годы успел нарастить слишком много мышц и воспоминаний.   Самая счастливая ночь в жизни Бриндена О'Бриена. Эта, и проведенная в больнице Эдинбурга, когда совсем ещё молодой Иен держал его за руку и уговаривал не прекращать дышать. И это действовало лучше любой аппаратуры и медицинских препаратов.   Теперь Брин хочет ещё. Прикосновений, воспоминаний, возможности наконец-то почувствовать что-то кроме хронического сожаления и пустоты.   Именно поэтому он едет на чужое Рождество, чтобы стать неуместным мудаком, мешающим проводить время с сыном. Едет, не до конца уверенный, впустят ли вообще в дом.  Обычно их с Иеном время – умирание осени. День, когда они впервые встретились. День, когда Иен потерял сына и, шатаясь по закоулкам Эдинбурга, нашёл его. Избитого, окровавленного и полумёртвого. С «улыбкой Глазго» на посеревшем от кровопотери лице. Иен отбил его у нападавших. Он всегда был здоровым, как бык, и умел орудовать кулаками. Больше похожий на борца-тяжеловеса, нежели на архитектора с благородной родословной до первых шотландских королей.  Вспоминать Иена молодым всегда тоскливо и приятно в равной степени. Щёки тянет и подергивает, словно по воткнутым под кожу иглам пустили лёгкий ток.  Места разрывов до сих пор временами болят.   «Улыбка Глазго» – вещь сложнее, чем кажется. Ее можно сделать двумя способами. Попроще – вставить лезвие за щеку и рвануть. И вариант для профи, мастеров своего дела, когда в уголках рта делают только маленькие надрезы. А потом жертве нужно причинить такую боль, чтобы, вопя, она сама себе разорвала пасть. Такие шрамы получаются кривыми и бугристыми, заживают дольше, не дают о себе забыть никогда.  Бринден прикасается к твердому шву на внутренней стороне щеки. С обеих сторон они не одинаковые. На левой разрыв прошел выше, и он немного длиннее. Интересно, ощущал ли его шрамы Иен, когда проталкивал головку своего члена за щеку вставшего на колени лорда?   Артур временами поглядывает на него сквозь зеркало. Сухощавый, собранный, красивый. Совершенно не похож на Иена, огромного, широкоплечего, разрисованного татуировками от пят до шеи. Брин никогда не брал себе в любовники кого-то, даже отдаленно похожего на своего «друга». В идеале – только его полные противоположности. Артур на своей должности держится уже пять лет. У него жена, дети, уютный домик в пригороде. Он отлично справляется. И не пересекает границ. Не лезет в личное. Лорд для него - работа, он для лорда - средство, чтобы снять напряжение, не более того. Каждый получает свое. Каждый соблюдает правила игры.  Жаль, с Иеном не получится обсудить всё за столом переговоров.  Из дрёмы Бриндена выдергивает щелчок захлопнувшейся двери автомобиля. Салон пуст. Спустя мгновение Артур впускает в распахнутую пассажирскую стылый ветер, заглядывает, согнувшись пополам.  — Сэр, мы прибыли.  — Да, хорошо. Спасибо, Артур.   Бринден снимает с крючка пальто. Накидывает его на плечи, уже выбравшись из салона. Дом Иена МакАртура – старинное каменное здание почти на вершине холма. Ниже по склону – Уркхварт Касл рваной линией полуразрушенных крепостных стен, длинное озеро в долине – как стальное лезвие. Все ещё не промёрзло до конца, бликует серой сталью под прикосновениями угасающего дня.   Канун Рождества. Снега нет. Холод жалит щёки, расцвечивая их багровыми пятнами, в которых растворяются веснушки и природная бледность О'Бриена.  Артур уже ждёт у открытого багажника. Привычно предупредительный. Пакеты и коробки шуршат пёстрой бумагой, разноцветные ленты трепещут на ветру, как триумфальные флаги.  — Мне подождать?  Ассистент мнётся рядом. Он выше Бриндена на голову, но чуть ýже в плечах. Такой идеальный английский джентльмен за тридцать. Хотя Бри точно знает, что мужчина старше, чем выглядит.  — Нет. Поезжай домой. Ещё успеешь к семье. Спасибо, что согласился работать в такой день.  — Да, — Артур вдруг растерян и улыбается не бесчувственно, а скорее устало. Жмет предложенную руку, на которой повисли пакеты с подарками. — Мне не сложно, сэр. С наступающим Рождеством.   — И тебя…  Бринден ждёт, пока его руку наконец-то отпустят, и идёт к железным воротам.   Тут всегда не заперто. Вымощенная серым камнем дорожка ведёт вверх. Дом почернел от времени. Массивный и длинный. Похожий на крепость больше, чем на жилое помещение. Кривые липы вокруг извиваются темными остовами. Бринден никогда не видел их цветущими. Или хотя бы с листвой. Он приезжает сюда только поздней осенью. Ну, или как сейчас, зимой, доставать Иена из очередной новогодней депрессии.   Правда в этот раз мотивы внезапного визита совсем другие.   Двустворчатая дверь, обитая медью. Резной фриз на дверном наличнике позеленел вместе с ней. Коврик с надписью «Добро пожаловать» пытается ввести Бриндена в заблуждение.  Он стучит дверным молотком с навязчивостью маньяка. Пакеты, повисшие на руке, бьются о дверное полотно в такт этому стуку , как бумажные мотыльки.  Интересно, каков шанс, что его прогонят прочь?  Бринден улыбается.   Бринден ждёт.   Бринден стучит в дверь любимого, чувствуя, как холод промораживает до самого позвоночника.  На нем темно-зеленый костюм-тройка и шелковая светло-салатовая рубашка с красным шейным платком. Цвета рождества. Щеки тоже красные. Пальто, наброшенное на плечи, нихера не греет. Только болтает рукавами на ветру, как огородное пугало.  Из открывшейся двери в лицо бьёт волна тепла, запахи корицы и древесного дыма. Иен в растянутом сером свитере, с бородой, перетянутой красным бантом, и выражением растерянности на лице.  Мистера О'Бриена тут никто не ждал.  Он шагает внутрь сам, не давая шанса себя прогнать. Протискивается мимо хозяина. Захлопывает дверь пяткой. Нарочито громко шуршит подарками. Идёт вглубь дома, безумно улыбаясь. От холода и напряжения этот оскал, кажется, просто заклинило, и он теперь будет на лице мужчины вечно. Ну, или пока не вколют миорелаксанты в лицевые мышцы.  Гостиная пахнет грогом, камин полыхает в мраморном жерле, как младший пасынок Везувия. Ёлка, увешанная игрушками и бантами в шотландскую клетку, макушкой утыкается в потолочные балки. Клетки тут много. Пледы, шторы, подушки на диване. Все пестрит и тонко намекает – Иен очень старательно готовился к приезду сына. Даже фамильный герб откуда-то из кладовки выковырял, сдул пыль и повесил над резным, прокопченным за столетия камином.  — Приве-е-ет, Бринден!  Гостю рад только рыжий бойфренд Иенова сынишки. Парень сидит на подлокотнике старинного кресла, бесцеремонно закинув ноги на колени Арчибальда, и приветливо ему машет, второй рукой сжимая парующую деревянную кружку.  Младший МакАртур улыбается довольно неловко, но вот Матвея к себе поближе подтягивает, совершенно не смущаясь. Обнял за талию, буркнул что-то на им понятном языке, стащил с подлокотника на колени. Пока Бринден решал, уйти ли ему из гостиной, чтобы не мешать этим голубкам, или полюбоваться чужой идиллией ещё немного, его догнал пришедший в себя Иен.  — Давай пакеты. Их наверх отнести?  Момент, когда его можно было прогнать, сказав потом важным гостям, что сосед ошибся единственной на пару километров дверью, фатально упущен. Иен протягивает руки. Бородатый, огромный, с этим смешным бантиком на фоне серого свитера.   — Нет, это подарки. Их под ёлку и потом посмотреть, когда будет настроение.  Пока хозяин дома снимает с его рук ленты и шнурки подарочных пакетов, Бринден всё так же отчаянно улыбается, вглядываясь в знакомое лицо. Пытается угадать, зол на него Иен или нет? Все ли в порядке?   Под ёлкой уже лежат свёртки: большие, маленькие, с блестящими бантами и написанными от руки бирками, кому что предназначено. Для Бриндена там точно ничего нет.   — Налить тебе грог?  Иен курсирует из гостиной в кухню, такой монументальный и незыблемый, словно его вытесали из того же камня что и весь этот дом.   — Да, будь добр. Я успел замерзнуть, пока шел от машины.  Все в порядке. Самое сложное уже позади. Бринден сбрасывает с плеч пальто, усаживается на диван и смотрит в камин.   На кухне, за распахнутой в гостиную дверью, Иен громко звенит посудой. Наверное, добавляет на праздничный стол приборы для незваного гостя. Бринден чувствует себя попрошайкой. Если бы это работало, он бы и чего-то большего выпрашивал точно так же, балансируя между наглостью и беззащитностью, откровенно клянча, хватая Иена за огромные руки и заглядывая в дымчато-голубые глаза.   Грог ему приносят в такой же деревянной кружке, как у Матвея. Ужин проходит за праздной болтовней и расспросами ни о чем.   Как долетели? Погода? Понравилась комната? Надолго? Как работа? На чьём попечении остались животные в Одессе? Ассистентки присмотрят?  Воспоминания о чужих ассистентках неприятно горчат и царапают нёбо, словно на языке вместо невысказанного имени - колючий плод, который не проглотить и не выплюнуть. Скорее всего, Артур еще не доехал домой. В погоне за своей одержимостью Бринден испортил подчинённому Рождество. Ему бы чувствовать вину, но внутри кроме желания прикоснуться к сидящему рядом Иену ничего нет. О'Бриен косится на хозяина дома. А тот полностью сосредоточен на сыне, подкладывает ему очередной кусок запечённой утки, слишком громко смеётся. Всё в том же вязаном свитере с широкими косами на груди и рукавах, в потёртых джинсах. Домашний. На Арчи и Матвее - парные костюмы с елочками-снежинками-оленями. Мешковатые штаны плюс худи. Вырвиглазные цвета и принты так коряво нарисованы, словно их дизайном занималась малышня. В костюме с жилеткой-запонками-шейным платком тут один Бринден. Как всегда неуместный. Сопричастный, но чужой.   Потом – галдеж в гостиной. У почти прогоревшего камина, где только угли и запах обожжённой древесины. Шуршание обёрточной бумаги у ёлки. Заразительный смех Матвея и краснеющий рядом с ним Арчи, на коленях у которого россыпь трусов безумных расцветок: жёлтые в белую ромашку, ярко-голубые с белыми тучками, зелёные с мультяшными овечками. Даже Бринден улыбается в бороду, представляя огромного бородатого мужчину, забитого татуировками по самое горло, в этом забавном непотребстве.  — Я знал, что тебе понравится! Там ещё стринги были, но, бля, они неудобные. Заманаешься из жопы вытаскивать. А тут глянь, даже зимние с начёсом есть! Вон те, синие в пингвинчиках. И, кажется, новогодние. Да-да, вон, снизу торчат. Красные.    Парочка иностранцев сидит на полу, плечом к плечу. Им, по большому счету, не особо нужен нашедшийся вдруг отец и его незваный гость. Они молоды, влюблены и счастливы. Впервые увидев потерянного сына Иена, там, в ночи, на берегу чужого моря, Бринден был потрясен тем, насколько он похож на отца в молодости. И тем, что рядом с ним – парень. Багрово-рыжий, белокожий, с такими ярко-зелеными глазами, что в их реальность было сложно поверить. С такой внешностью Матвей мог бы сделать карьеру, даже если бы был туп, как пробка. Но он не был. Отнюдь. Улыбчивый, громкий, с гроздью стальных бусин и колец в ушах, парень Иенова сынишки был куда догадливее Арчибальда. Через пару дней, проведенных под одной крышей, выпершись курить на шаткий балкон с витыми перилами, Матвей выдал неожиданно:  — Тяжко, да? Ты бы поменьше осторожничал. Если отец похож на сына, то лучше все сразу прямым текстом и в лоб сказать. Иначе не поймет. Мой тебе совет. Попробуй.   А МакАртур-младший всё это время был полностью уверен: Бринден с его родителем - просто друзья. И у них всё замечательно.   Сейчас, сидя на том же диване, что и в начале, чуть поодаль от основного действа, наблюдая за чужой радостью, Бринден медленно проваливался в знакомое до тошноты отчаянье. Иен сидел на расстоянии вытянутой руки, увлеченно обдирал ленты и ошмётки синей бумаги с чего-то большого. Из-под обертки показался угол в широкой чёрной раме. Затем клочок чего-то оранжевого. Оказалось, это ухо. На холсте мелкими, едва различимыми глазу мазками был изображен длинноногий тощий пёс. Рядом с ним - массивный и очень серьезный Арчибальд. Все настолько детально и реалистично, что это больше походило на фотографию, если бы не слишком глубокие цвета и едва заметная рельефность в самых светлых частях картины, где масло наносили в непонятно сколько слоев.  — Потрясающе. Это работа Матвея? Парень, ты должен написать мой портрет. Повешу в главном офисе, обеспечу тебе приток клиентов на ближайшие пару лет.   Бринден рад возможности пододвинуться к Иену чуточку ближе и переключиться на что-то кроме своей неуместности. Гордый отец поворачивает портрет единственного отпрыска к благодарному зрителю. Легонько толкает О'Бриена локтем в бок.  — Похож на меня в его годы. Правда?  Он может только кивать. Потому что да, очень похож. И одновременно нет. У Иена никогда не было таких длинных волос. Начав лысеть в тридцать с небольшим, он сбрил вообще все под ноль, начал отпускать бороду, забил татуировками всё, что ещё оставалось не забитым ниже шеи. На шотландских играх в тот год, перетаскивая «камень силы», Иен выглядел, как бог. По крайней мере, в глазах Бриндена. Да он и сейчас такой же.   Брин улыбается, чувствуя, как покалывают шрамы на щеках.   — Конечно, похож. Хотя ты вроде был чуточку темнее.   Шутка о волосах прокатывает. Иен трёт пятерней выбритую макушку, посмеивается, от чего красный бант на бороде забавно дрожит.   — Ты помнишь? У меня даже фото с того времени почти нет.  — У меня есть, — выпаливает, не подумав, и тут же смущается собственной откровенности.   За годы статуса-кво между ними Бринден слишком привык маскировать и прятать всё, что могло бы выдать степень его одержимости старым другом.   — Так что насчёт портрета?  Он спешит сменить тему, смотрит на Матвея в поисках поддержки. Парень у Арчибальда смышлёный. Быстро понимает, что от него требуют.  — Да без бэ. Немного попозируешь для наброска. Наделаем фоток со всех ракурсов, и получишь потом полотно почтой. Мы с Арчи вряд ли тут будем настолько долго, чтобы я успел закончить на месте…  Иен переключается, оставив неудобную для обсуждения тему.   — Ну, почему же? Вы можете и дольше погостить. Комнат много. Потом свожу вас подальше в горы. Или в Лондон. Оставайтесь!  Всем понятно, что только что нашедший сына папаша хочет оставить его рядом с собой на любых условиях. Бринден знает это получше остальных. Он годами наблюдал за тем, как Иен жрал себя, давился чувством вины и раскаяния. Он помнит, как на попытки выяснить, почему любимый друг не завел ни женщины, ни мужчины, узнал, что после известия о смерти первенца и внезапного развода с искалеченной родами женщиной у Иена начались проблемы. Со сном, эрекцией, самопринятием. Мужчина настолько винил себя, что оказался не способен не только начать что-то новое, но даже банально потрахаться. Импотенция на такой почве не лечилась медикаментами. Просто потому что физиологических проблем не было. Иен сам запретил себе удовольствие. Наказывал себя так или боялся стать причиной ещё одной беременности, которая закончится трагедией, Бринден так и не спросил.   Брин ненавидел женщину, которая сделала это с Иеном. Она изначально была гораздо старше приехавшего в чужую страну архитектора, только вчера получившего диплом. Она должна была относиться к нему ответственно. А когда стало понятно, что все написанное этой Наташей в прощальном письме было не просто жестокой правдой, а ложью до последнего слова, Бринден окончательно утвердился в своей ненависти. Он ненавидел ее имя, ненавидел прошлое Иена с ней и сам факт ее существования. Арчибальда винить было не за что, он стал жертвой обмана, как и отец. Но вот бывшая жена МакАртура-старшего вызывала волну злости. Настолько сильной, что временами было сложно её сдерживать и не распространять на всех женщин мира скопом.   — Не, ну, погостить мы можем, но бизнес Арчи просто накроется. А ещё одна парочка прекрасных леди откусят кое-кому яйца, если рождественские каникулы затянутся до весны. У нас там, наверное, единственные в своем роде сотрудницы, орущие на начальство за лишние выходные. Да, дорогой?  Матвей сидит прямо на полу между ёлкой и камином, увлеченно потрошит коробки. Каждую новую вещь укладывает поверх шаткой горки. Эта куча высится рядом с таким же курганом имени Санта Клауса, воздвигнутым Арчибальдом, скорее всего, просто за компанию. МакАртур-младший гораздо больше интересуется реакцией бойфренда на содержимое очередной коробки, чем собственными подарками. Они неустанно соприкасаются коленями, локтями, склоняются друг к другу, перешучиваются, тихо смеясь, иногда начинают что-то шептать в подставленное ухо партнера и с явным подтекстом улыбаются, обсуждая что-то, предназначенное только для них двоих. Бриндену от созерцания такой слащавой идиллии одновременно хорошо и невыносимо. Парочка явно недавно вместе. Не могут же отношения быть такими спустя время? Или могут? Брин никогда не испытывал ничего подобного. Его любовь была затяжной, тихой и скрытной, как бесконечная партизанская война. Она длилась годами, десятилетиями, не становилась слабее или мягче, не отпускала ни на день, даже если тот, кого он любил, был далеко и не стремился становиться ближе. Приходилось сражаться за каждый проведенный вместе день, идти на хитрости, быть бесцеремонным, навязчивым и глупым. Он Иену никогда не был нужен. Иену никто не был нужен. Даже сам Иен, на самом-то деле в хер себе не упёрся. Собой мистер МакАртур пренебрегал ещё отчётливей и чаще, чем старым “другом”.   — Кстати, Бринден, это тебе! Лови!  Пока ирландец созерцал чужую рождественскую возню у ёлки, Матвей, вдруг, предварительно ободрав с коробки бирку с именем Иена, бросает в притихшего гостя большую коробку. Большую и лёгкую. Под синим картоном там прячется что-то почти невесомое.   Бринден успевает перехватить снаряд и заметить, как рядом дернулся в его сторону Иен, очевидно, опасаясь, что гостю расквасят нос.  — И от меня вот, — добавляет Арчи, швыряя на диван упакованный в форме конфеты свёрток. — Бать, прости, в следующий раз тебе такое привезу.  Такое – это шарф и перчатки. Серые, вязаные с узором в форме кос, почти как свитер на хозяине дома. Именно это заставляет Бриндена улыбаться. Он мотает шарф поверх шейного платка, выковыривает из большой коробки безрукавку, отороченную белым волнистым мехом. Цветная вышивка на замше в виде схематически упрощенных цветов и геометрического орнамента заставляет удивленно вскинуть брови.  — Это что?  Спрашивает, а сам уже стаскивает с плеч пиджак и расстегивает пуговицы на жилетке.  — У нас в таком ходят горцы.   Матвей не настроен что-то детально объяснять. Бринден не особо стремится расспрашивать.   Короткое:  — А... — завершает диалог. Мужчина поворачивается к Иену, дурашливо подбивая костяшками пальцев невесомый мех у горловины.  — Ну как? Мне идет?  У Бриндена темно-рыжие волосы до плеч, светло-карие солнечные глаза. Он весь теплый и светится нескрываемым лукавством, когда смотрит на хозяина дома.  — Так, мы, наверное, пойдём подышим, — вместо Иена опять галдит Матвей.  Тащит с пола Арчибальда, прихватывает что-то со своей кучи подарков. Бринден не смотрит, что конкретно, потому что они с Иеном все еще играют в гляделки и чего-то друг от друга ждут. Великан в сером свитере с какого-то хера молчит. Банальный шутливый вопрос не мог загнать его в тупик. На такое любой ответ сгодился бы. Да, тебе очень идет. Нет, оно ужасно, сними и выбрось. К любой фразе все бы отнеслись, как к поводу поржать. Даже простой кивок прокатил бы. Но Иен молчит. Молчит слишком долго. Чувство неловкости виснет в воздухе, как веточка омелы, только под таким хочется не поцеловаться, а повеситься рядышком. На только что подаренном сером шарфе с косами, явно предназначенном в комплект к свитеру на необъятно широких плечах хозяина дома.  Громкий стук захлопнувшейся двери заставляет Бриндена повернуть голову, оборвать зрительный контакт и опомниться.  Что он собирался сделать? На что надеялся?  — Кажется, на улице наконец-то снег, — случайно мазнув взглядом по высоким стрельчатым окнам гостиной, невпопад заявляет гость и встает.   Бредёт к ведущим на балкон французским дверям.  Оставаться в гостиной вдвоем вдруг становится невыносимо. Рядом с Иеном всегда нелегко. Что-то среднее между затянувшейся пыткой и кайфом обезьяны, которой вживили электрод в мозговые центры удовольствия, и она давит на кнопку подачи тока, пока не сдохнет. Бринден не может от этого отказаться. Отбросить-забыть-перестать. Не может не приезжать к МакАртуру при любом удобном случае. И при этом не выдерживает на одном диване, когда они смотрят друг на друга молча, дольше пары секунд.  Снег и холод растворяются в промозглой ночи, как сахарный песок в дешёвом кофе. Крупные хлопья сыплются с совершенно чёрного неба пунктирными линиями, сшивая тёмные холмы и купол пустоты над ними. Белый шум. Зависшие в пространстве телевизионные помехи.  Бринден вытягивает руку над каменными перилами балкона, наблюдая, как, обжегшись о его ладонь, снежинки становятся слезами. Ступни покалывает ледяными иголками сквозь моментально промокшие носки. Невесомый мех на дурацкой безрукавке щекочет шею, обрастает налётом запутавшихся в нем звёздочек из промороженной воды.  За спиной скрипит дверь, дребезжа старыми стёклами.  Шаги.    Рядом с его ногами падают вельветовые домашние тапочки.  — Обуйся. Простынешь.  Коротко. Сухо. Радушие в исполнении Иена выглядит именно так.  Бринден опускает голову, стряхивая с волос пару снежинок, замечает, как во дворе за домом Иенов сын сгребает с капота отцовской машины тонкий слой мокрого снега и лепит снежок. Его парень делает точно то же со стороны багажника, и, видимо, у них намечается перестрелка из укрытий.   — Забавные. Такие дети.   Говорить о тех, у кого всё сложилось, гораздо проще. Особенно помня, как сильно Иен любил своего сына, даже мёртвого. Так сильно, что больше ни для кого этой любви не осталось.   — Да, точно. И не скажешь, что рос один.  Фигуру рядом Брин улавливает боковым зрением. Замечает, как Иен опирается на широкие перила из серого камня локтями, сплетает огромные ладони в замок, глядя на беготню своего сына за рыжим парнем вокруг внедорожника.  — Ты хотел бы иметь детей? — вдруг добавляет совершенно безумный вопрос МакАртур.  Бринден готов хохотать в голос, но давится и просто кривит в бороду изувеченный шрамами рот.  — Только если от тебя.  Жестокая шутка. По многим причинам. В отношении себя самого, особенно.   С пониманием этого Бринден обувает на окоченевшие ноги предоставленные радушным хозяином тапочки.  — Я пойду к себе. А ты загони их лучше в дом, иначе завтра придётся выдёргивать доктора Брауна из его берлоги.  Он бездумно сбегает, оставив балкон, Иена и его сына с рыжим довеском. Бринден знает, как зовут ближайшего врача и где он живет, потому что, когда МакАртур уронил себе на ногу часть мотора от своего очередного хобби, именно он вез друга в больницу, а потом следил, чтобы предписания семейного врача исполнялись. У него давно в этом доме есть своя комната. С запасом необходимых вещей, гелем для душа, к которому он привык. И даже хозяин этого дома больше не зовет эту комнату гостевой. Она давно уже - комната Бриндена.  Но вот права стоять вместе на балконе и смотреть за вознёй великовозрастных детишек у него нет.  Даже если не прошло еще месяца с той ночи, когда Иен кончал ему в рот. 

*** 

Уснуть - сверхзадача. Брин с ней не справляется.  Поэтому тащится на первый этаж, оставив уютную комнату с видом на озеро. Тащится не пойми зачем. Конкретных планов, что он там забыл, нет. Просто оставаться наедине со своими мыслями - совсем уж погано.  Уже на кухне за вдумчивым рассматриванием бара на предмет подходящего снотворного в это ебаное Рождество его застает Матвей.  — О! Ты не спишь? Круто. Не знаешь, где в этом доме можно найти веревку?  Парень все в том же вырвиглазном костюме с ёлочками более растрепан, сна ни в одном глазу, и в распахнутый барный шкаф смотрит с очевидным интересом.  — Боже... даже знать не хочу, для чего тебе нужна веревка в двенадцать часов ночи.  Ворчать на этого обаятельного обормота сложно, но Бринден справляется. Даже глаза закатывает вполне красноречиво.   — Ты удивишься, но вовсе не для того, о чем ты подумал. Точнее, не совсем для этого. Ну, в некотором роде для этого, только применение слегка...  — Будь добр, избавь меня от подробностей!  Бринден прерывает попытки гостя завуалировано объяснить свои планы на эту ночь и хозяйского сынишку. Оставив парня наедине с запасами алкоголя, идет к неприметной двери тут же, на кухне, сквозь которую попадает в кладовку. Возвращается уже с добычей.   — Вот. Только я сильно надеюсь: вы двое знаете, что такое безопасность, не практикуете удушение, всякие экстремальные практики и уберетесь потом за собой. Домработниц тут нет. Учитывайте, что Иен не должен выковыривать использованные презервативы из-за кровати.  В обнимку с бутылкой шампанского Матвей беззастенчиво ржет над мудрыми советами старших.  — Охуеть! Никогда не думал, что меня будет отчитывать тёща на кухне грёбаного зловещего особняка из ужастиков в викторианском стиле. Слушай, это так трогательно!    — Тё... Кто? — иностранное слово, вставленное в понятную фразу, сбивает с толку.  Пользуясь этим замешательством, Матвей забирает у Бриндена моток красного шнура и объясняет:  — Мать мужа. Ну, в нашем случае - мачеха. Но ты хорошо вписываешься. Вы вообще с Иеном очень классно вместе смотритесь. Поцеловались хоть?  Беспардонность у гостя, видимо, неотъемлемая часть характера. Это даже добавляет некоторой изюминки и без того яркому парню. О'Бриен, правда, не особо в состоянии сейчас оценить это по достоинству. Он слишком занят заторможенным морганием на Матвея и попытками понять, о чём идет речь.  — Ты про что?  Прямой вопрос запускает скрипт: закатить глаза и сделать сложное хлебало. Матвей прижимает к груди моток верёвки и бутылку “Veuve Clicquot” одной рукой, чтобы второй махнуть в сторону гостиной.  — Ну, там! На диване! Вы же смотрели друг на друга, словно готовы наброситься. Я что, зря вытащил Арчи из дому на мороз, чтобы вас наедине оставить? Да Боже правый, Бринден!   Он никогда не думал, что какой-то странный, рыжий до красноты иностранец будет так ратовать за его несуществующие отношения с Иеном. Была это гейская солидарность, или парню просто хотелось пристроить родителя любимого человека в однополые отношения для избежания конфликтов, так с ходу не угадаешь. Матвей казался совершенно бесхитростным. Вот только напускное это, или он правда такой - с ходу угадать не получалось.  — Ты все неправильно понял. Между нами ничего такого нет.  Правда до последнего слова. Нет и не было. Случайный минет в их доме на берегу моря не в счет. Иен тогда вряд ли отдавал себе отчет в том, что происходит.  — И коню понятно, что нет, — Матвей хмурится, перестав зубоскалить. — А ты собираешься с этим что-то делать? Послушай, если ты и дальше будешь молча пялиться на мужика, как кот на огоньки, опасаясь сделать хоть что-то, не удивляйся, что через пару месяцев он приведет в дом какого-нибудь смазливого парня и скажет, что это теперь любовь всей его жизни. Поверь, я знаю о чем говорю. Слабό сказать все прямо? Что ты теряешь? Ну, максимум по роже врежет. Не убьет же. Неужели страх отказа важнее возможности быть с ним вместе? Ты не узнаешь, чего хочет человек или чего не хочет, пока не задашь вопрос ему вслух. Гей-радар, внешние признаки, собственные догадки - всё это чушь собачья. Ты можешь все понимать неправильно. Ты можешь думать о человеке одно, считать его самым натуральным натуралом Галактики, а через годик-другой он вдруг что-то о себе поймет и начнет жить со смазливым уродом. И что тогда будешь делать? Злиться, думая, почему молчал? Вали и попытайся хоть раз всё сказать в лицо. На вас же смотреть больно! Два взрослых мужика, а никак не начнете говорить прямо!  Слушать на кухне обожаемого Иена гневные тирады всяких молокососов о том, что этого самого Иена надо жёстко брать в руки и ставить перед очевидным фактом, Бринден не был готов. Ситуация абсурдная. Матвей ему в сыновья годится. А поучает с таким видом, словно повидал в своей жизни всё.   — Зато ты, погляжу, слишком любишь говорить всё прямо в лицо.  Оранжево-карие глаза ирландца становятся ядовитыми и колкими, как битое стекло. Подчинённые в инвестиционном консорциуме от такого взгляда бежали бы в панике. А этому все побоку. Стоит со своим набором маньяка, опустив голову, смотрит из-под темно-красных бровей.  — Мне этот полезный навык очень дорого обошелся. Я чуть не проебал самое важное в своей жизни. Но ты, конечно, можешь и дальше изображать дружбу и тихонько дрочить на мужика, которому сам нацепил ярлык недосягаемого. Удачи, Бринден. Посмотрим, чем всё это кончится.  Матвей уходит, бросив на прощание уже в дверях кухни:  — Спасибо, что помог с билетами сюда. И за верёвочку тоже. Мы с Арчи уберём после себя всё, не беспокойся.  Разговор оставляет противный осадок. Его нужно смыть. Брин не выбирая, вытаскивает бутылку из шкафа и бредёт к себе.  Хуже всего, что этот наглый засранец прав.   И Бринден никогда ему в этом не признается. 

*** 

Что ты теряешь?  Что теряешь?  Чтобы терять, нужно это иметь.  Дружба? Перестанет ли с ним общаться Иен, если узнает, что старый друг в него влюблён? А он все ещё не знает? До сих пор? Бринден так часто спрашивал, кто и что нравится МакАртуру. Предлагал свою помощь, врачей, препараты, поддержку, понимание, всего себя. Нужно быть клиническим идиотом, чтобы не увидеть за цикличным паломничеством О`Бриена задавненной, как саркома, любви.  Брин все это знает. Знает, но все равно как последний трус топчется у двери своей комнаты. Отмытый, еще влажный после душа, с неприятным жжением между ягодиц из-за слишком торопливой и топорной подготовки. В темно-синем халате с шалевым воротником на голое тело. С бутылкой виски и парой стаканов в руках.  Как дебил.  И в тапочках, которые ему принес на балкон Иен. Очень важная деталь.  Бринден на самом деле - сентиментальная сука. Он памятных мелочей: билетов, обрывков бинтов и тайком сделанных фотографий - за эти годы накопил пять коробок. С самых первых лет знакомства до последних шотландских игр в этом году, на которых Иен в шутку подарил свою наградную ленту ирландскому другу, вопящему из зоны для зрителей громче всех.  Воспоминание помогает успокоиться.  Иен всегда знал, что Брин гей.  Иен не может всерьез думать, что после произошедшего в доме его сына Бринден ничего не предпримет. Ведь так?  Самовнушение - штука занимательная.  Главное, чтобы хозяин дома еще не спал в эту безумную рождественскую ночь.  Длинный дом на берегу длинного озера, вросший фундаментом в склон горы, смотрящий окнами на руины старого Уркхварт Касла с задним двором под таким уклоном, что во время ливней поток грязи проносится вниз по водосточным каналам, как маленькая Ниагара. По коридору направо. Бринден нервничает. Тихо шагает, чувствуя, как полы длинного халата скользят по икрам. Дышит с равными интервалами, сосредоточившись только на этом ритме. Чтобы не передумать, чтобы не развернуться и не запереться в отведенной ему лет двадцать тому комнате.  Что он теряет?  В худшем случае, Иен его пошлет и выставит за порог дома. С такси в рождественскую ночь будет сложно. Можно позвонить Артуру. Он точно приедет. А ссору они переживут. Матвея попросит поработать переговорщиком, раз уж он взялся советовать всякую херню. Иен может злиться на Бриндена сколько угодно, но, если Бринден будет дружить с его сыном и парнем этого сына, оборвать общение не получится.   А значит...  Значит, хватит себя уговаривать!  Бринден делает глубокий вдох и тихонько стучит в дверь.  Если ему не откроют, просто вернется к себе и напьется. Отличный план на вечер.  За своими переживаниями он не слышит шаги, и вдруг распахнувшаяся дверь заставляет растерянно втянуть воздух сквозь сжатые зубы. С присвистом. Почти в панике.  Чтобы спустя долю секунды жизнерадостно улыбнуться, потрясая бутылкой.  — Не спишь? Как насчет выпить немного? Я обнес твой бар. Гости, кстати, тоже. Так что будем надеяться, стены тут толще, чем в доме твоего сынишки.  Зачем он это говорит? Хотел же начать с чего-то нейтрального, а не влепить с первых минут напоминание о ТОЙ ночи.  Вместо ответа Иен просто отходит в сторону, позволяя зайти. Вполне в его стиле. МакАртур не очень болтливый парень. Бывали случаи, когда они за пару дней могли переброситься только парой фраз. Бринден просто сновал за хозяином дома по пятам. В мастерскую, к озеру, к наемным фермерам, следящим за землей и скотом Иена. Подавал инструмент, пока тот копался в моторе очередной раритетной развалюхи, готовил завтраки, не спрашивая, чего хочет хозяин дома. Иен всегда был неприхотлив, слишком спокоен, невероятно замкнут. Если бы в памяти О'Бриена не хранится ласковый шепот над его перемотанной бинтами головой в их общем далеком прошлом, в смердящей медикаментами клинике Эдинбурга, он бы сам не поверил, каким добрым и мягким может быть этот похожий на каменную гору человек.  Иен возвращается в кресло, с которого его поднял незваный визитёр. Он успел переодеться в легкие хлопковые штаны для сна. На нём невзрачная серая футболка, с бороды пропал бантик. Жаль. Бринден хотел бы его забрать. В качестве еще одного экспоната для своей сокровищницы воспоминаний.   Вместо поисков аксессуара рыжий джентльмен в халате на голое тело усаживается в кресло напротив и разливает по стаканам виски.  Льда нет. Темы для разговора тоже.  Пододвинув Иенову порцию алкоголя по колченогому столику, ирландец устало улыбается. Вокруг них кабинет тонет в полутьме. У окна стоит украшенная красными шарами елка, и полутьма, которую разбавляет только включенный торшер у кресла, в котором Иен что-то читает с совершенно умиротворенным лицом.  У него крупные черты, широко посаженные серо-голубые глаза и сдвинутые на кончик ровного носа очки в золотой оправе.   Такой знакомый.  Такой любимый.  Бринден опрокидывает в себя виски, выпивая все за три больших глотка. Горло жжет, и потому голос звучит надломленно и хрипло.  — Встретил Матвея на первом этаже. Этот ненормальный искал веревку. Представляешь? Думаю, у них с твоим сыном все серьёзно. Что думаешь?  Он мешает Иену читать. Он ему в принципе сейчас мешает, и непонятно, зачем его впустили в кабинет.  Дверь, ведущая в спальню, распахнута настежь. Там темно. Там Брину никогда не побывать, даже если сейчас будет ползать на коленях и умолять посмотреть на себя не только как на докучливого знакомого, лезущего в личное пространство.  — А что я должен думать? Арчи - взрослый мальчик. Сам решит, что и с кем ему делать.  МакАртур переворачивает книгу корешком вверх и укладывает на резной подлокотник. Берет свой стакан. Взбалтывает в нём прозрачный янтарь. Холодный взгляд поверх очков обжигает сильнее выпитого залпом пойла. Внутри, снаружи. Бриндену кажется, он весь сейчас оплавится и влипнет в кресло. Останется неотъемлемой частью этой комнаты. Этого дома. Ему так хочется остаться там, где Иен. Остаться навсегда.  — Конечно, — все тем же полухрипом-полустоном утопающего соглашается ирландец. От кивка влажные после душа волосы падают на лоб, холодя горящую кожу. — Но мне не по себе от мысли, что они там сейчас делают. Не хотелось оставаться в комнате одному.   Ложь.  Или нет?  Наверное, его правда заботит то, что сын любимого сейчас занимается сексом, а он сам не может опять встать на колени перед Иеном и надеться ртом на его член.  Хозяин дома откидывается на высокую спинку кресла, пряча выражение лица за стаканом виски. Пьет, глядя в пустоту куда-то выше головы Бриндена. Это “да”? Или ему неловко? Вернулась ли дисфункция Иена, или воскресший сын избавил его от чувства вины и от необходимости себя наказывать?  Бринден встает, ведомый внезапным помешательством.   Между их креслами всего три шага. Если сидя вытянуть ноги, они столкнутся. Но Бриндену сейчас и это расстояние - невыносимо. Ему нужно вплотную. Он должен узнать кое-что очень важное.  Хочет ли Иен еще раз кончить ему в рот?  Под молчаливым и пристальным взглядом он опускается на колени перед креслом, поставив свой пустой стакан на недочитанную Иеном книгу. Полы халата раздвигаются, обнажая разукрашенные веснушками бедра. Пара ухоженных ладоней с мягкой, пахнущей миндалём кожей - на массивных коленях великана.  Иен высок. Иен силен. Иен может уложить его одним ударом.  Руки тянутся вверх. По светло-серому хлопку штанин - к паху.  Их никто не останавливает. Иен даже не выпускает бокал из рук.  Делает еще один глоток, когда ладонь его старого друга накрывает пах, добирается до резинки штанов, задрав край футболки вверх.   Иен судорожно допивает виски.  Бринден медленно стаскивает с него штаны.  Он не против, чтобы друг спрятался за стеклом. Он не против повисшего молчания и того, что вопреки советам Матвея, сам ничего не спросил и не сказал прямо. Он полностью поглощен своей невообразимой храбростью. Наклоняет голову, щекоча кончиками влажных вьющихся волос низ живота своего друга. Или теперь его можно уже называть по-другому?  Под звон выпавшего из пальцев Иена стакана Бринден обхватывает губами головку его члена и втягивает в рот. То, что у мужчины сейчас стоúт - лучший аргумент в пользу внезапной вседозволенности. Значит Бринден ему не противен. Значит можно.   Он гладит напряженные бёдра, проводя по коже короткими ногтями длинные дорожки от колен до паха, по внутренней стороне, чувствуя под пальцами жёсткие волоски и подрагивание натренированных мышц. Легшая на затылок рука Иена надавливает, убеждая взять сразу глубже.  Брин двигает головой, надеваясь на колом торчащий член. С хлюпаньем и текущей из уголков рта слюной. Он не умеет делать это так мастерски, как его ассистент. Не часто приходилось обслуживать случайных любовников. Обычно ублажали его. Еще реже Бринден выступал в пассивной роли. Но сейчас, все быстрее двигая головой под шумное дыхание развалившегося в кресле огромного шотландца, он намерен сделать все возможное, чтобы утром у Иена не было ни единого шанса опять сделать вид, что ничего не случилось.  Поэтому Бринден старательно следит за реакциями своего любимого. Укладывает одну ладонь ему на расписанный татуировками живот, второй придерживает массивный член, направляя его себе в рот. И когда Иен напрягается, протяжно выстанывая в жажде разрядки, Брин снимается с его члена и пережимает его у основания. Рукой, гладившей пресс МакАртура, распускает пояс своего халата, из-под которого открывается вид на обнажённое, усыпанное веснушками тело.  Иен, распахнув глаза, в замешательстве смотрит на прервавшегося на самом интересном мужчину. Бринден на коленях между его широко расставленных ног вытирает покрытый вспененной слюной подбородок. Слипшиеся сырые волосы кажутся почти черными, глаза, поймавшие отсветы горящей прямо над ними лампы, наоборот, горят золотом. Словно в старого друга вселился демон. Инкуб, судя по тому, как гордо торчит между распахнутыми полами халата оставленный без внимания член.  Иен испытывает что-то похожее на укол вины, но это чувство моментально гаснет, когда Бринден встает и забирается к нему в кресло. Седлает. Вдавливает влажную руку в плечо, вынуждая оставаться неподвижным, второй продолжая удерживать член Иена, теперь уже направляя его в себя.  — Бри... — Иен шепчет, вдруг потеряв способность говорить громко и уверенно. Смотрит снизу вверх на Бриндена. У него над головой светящийся ореол торшера, словно нимб. Слепит так, что слезятся глаза.  — Что, Иен? Если тебе не нравится то, что я делаю, просто ударь меня.   Предложение безумное. Впрочем, то, что они сейчас делают, безумно ещё больше. И пока потрясённый Иен хватает ртом воздух, Бринден пристраивает головку его члена к своей дырке и рывком садится.  Жар. Влага. Дрожащая, обволакивающая теснота.   О´Бриена выгибает дугой. Иен сам не понимает, в какой момент обхватил своего друга за широкую грудь и вжался в неё лицом.   Дышать тяжело. Дышать нечем.   Удовольствие ввинчивается в тело раскаленными иглами, искрит, жжётся, взбирается вверх, как пожар, от точки, в которой Иен проникает в Бриндена, до перехваченной судорогой глотки под серебристой бородой, до идущей кругом головы под светом одинокой лампы. Это всегда было так до безумия приятно? Иен не помнит. Его воспоминания о близости давно сожрали скорбь и сожаления. Остался только яд и ненависть, обращенная на себя.  Сейчас он боится открыть глаза, отнять лицо от разгорячённой рельефной груди. Она пахнет мускусом, сандалом и цитрусом, тяжело вздымается, влажно скользит гладкой, покрытой солоноватым пόтом кожей под губами, откликается учащенным сердцебиением под языком. Таким громким, что Иен его чувствует наощупь.  Или этот ритм перетекает в него сквозь тесно обхватившее член кольцо мышечного сфинктера?  Бринден сидит на нём, напряжённый, мелко вздрагивая, расставив ноги, уткнув колени в обивку кресла по бокам от бёдер Иена, и задыхается. Задыхается от каждого поцелуя. От того, как беспорядочно шарят руки любимого под тканью задранного халата. От того, что, найдя вслепую сосок Бриндена губами, мужчина проходится по нему вначале зубами, а потом втягивает в рот.  — Трахни меня... — Брин обнимает обритую налысо голову обеими руками, прижимает к себе сильнее, а потом наоборот тянет её от себя, чтобы заглянуть в любимое лицо. — Я так долго этого ждал.  — Я тоже, — само срывается с губ.   И в этом куда больше правды, чем Иен готов себе признаться. В ушах шумит, словно они погружаются на океаническое дно. Свет льётся сверху кленовым сиропом, окрашивая широкие плечи Бриндена золотом и медью. Там веснушки, сверкающие капельки воды с мокрых волос. Халат съехал и висит на локтях, как праздничная шаль.  Иен тоже съезжает с катушек, растопыренными ладонями - на талию Бриндена, всей тушей - ниже по старинному креслу, чтобы им было удобнее, и, обхватив сидящего на его члене мужчину покрепче, помогает привстать над собой.  Сдвоенный стон. Бринден опирается обеими ладонями о его грудь. Замирает, почти снявшись с напряженного члена, и рывком опускается обратно, так, что ягодицы прижимаются к бедрам Иена, упругие и прохладные.  Руки сами переползают с талии О´Бриена на его задницу. Сжимают. Подхватывают. Опять приподнимают.  — Вот так. Да...  Бринден улыбается, глядя ему в глаза. Этот взгляд не похож ни на что виденное ранее. Так, наверное, смотрит фанатик на сошествие своего божества с небес, маньяк - на идеальную жертву, одержимый - на объект своей фиксации. Адекватности в глазах старого друга - ноль. И это заразно. Это пробирается в него, как гребаный вирус, рýша что-то внутри, срывая заскорузлые пластыри со всех ран, замки - со всех дверей, стоп-краны-пломбы-печати – отовсюду.   Иена срывает.  До проступивших перед глазами мутных пятен и рвущегося из груди рыка.  Тело, которое его оседлало, нанизанное на пульсирующий нетерпением член, становится единственным важным и значимым. Тело, с которым он может делать всё,что захочет. Брать его, сжимать и двигаться. Подбрасывать над собой, вколачиваясь снизу в немилосердном ритме.  Так и должно быть?  Это и есть секс? Это и есть любовь?  Иен не помнит. Иен хочет опять научиться, и для этого нужно вытрахать из старого друга всю ту полоумную тоску, с которой он на него смотрел.  Как давно?   Всегда?  Всё быстро срывается в безумный раж. Иен вдалбливается в нависшего над ним Бриндена, растягивая его ягодицы пальцами, разводя их в стороны и врываясь внутрь. Член ирландца от частых толчков раскачивается и мокро шлепает головкой о животы. То об один, то о другой.  Свет теперь больше похож на медицинский раствор. Он обтекает их, как будто консервируя диковинное животное. Восемь конечностей, две головы. Мышцы, грубые линии, пот и стоны.  Они спешат поскорее сорваться друг в друга. Упасть в это безумие, расплескав собственную жажду по коже, внутренностям, обивке жалобно скрипящего кресла.  Бринден коренастый и выносливый, плечистый, как игрок в регби. Мокрые волосы раскачиваются тяжелыми волнами, когда он запрокидывает голову, хрипло выстанывая своё требовательное:  — Да, Иен! Трахни меня! Ещё! Ещё!!!  На паркете останутся царапины от елозящих по древесине резных ножек. Иен не может ответить ничем, кроме ещё более яростных толчков вглубь разгоряченного тела.  Ещё немного!  Ещё три вздоха!  Вот сейчас!  Кресло, жалобно хрустнув, валится набок, опрокидывая торшер. Кабинет заполняют причудливые тени, отброшенные упавшей, но не погасшей лампой.   Любовники тоже оказываются на ковре. Иен успевает обхватить Бриндена за затылок и притянуть к себе, выставляя локоть, чтобы смягчить падение.   Они молчат, тяжело дыша.  Потом Бринден захлебывается хохотом и переворачивает Иена на спину. В косых лучах павшего смертью храбрых торшера тело ирландца кажется отлитым из латуни, всё в крапинках рубиновой эмали. Ярко-розовые соскú, торчащий колом член, который опять ритмично раскачивается, когда мужчина вновь начинает свою пляску, нанизываясь саднящим, припухшим от трения анусом на массивный член.  У Иена большой. Неудобно сосать, постоянно захлебываясь давящей на гортань головкой. Неудобно трахаться, когда кажется, что налитый кровью агрегат проткнет что-то жизненно-важное внутри, и придется сдохнуть, нанизанным на эту монументальную эрекцию. Но раз за разом принимая в себя член любимого, Бринден счастлив до безумия, до полного помутнения, до готовности втрахивать Иена в ковер, прыгая на его члене, пока не наступит рассвет.  Или пока любовник не кончит в него. Хрипя, проглатывая крик. Вцепившись в талию Бриндена до багровых отметин. Кончит, выгибаясь дугой, с такой силой, что коренастого и широкоплечего наездника оторвет от пола. Вогнанный на всю длину член внутри обволакивает волной липкого жара.   Едва Иен оседает под ним, перестав косплеить одержимого из второсортных ужастиков, Бринден в пару движений додрачивает себе, забрызгивая грудь и задранную до подмышек футболку мужчины семенем. Оно попадает на ковёр и на окладистую седую бороду. Иен тяжело дышит. Бринден все ещё сидит на нём, чувствуя, как из растянутого ануса медленно подтекает семя, даже несмотря на всё еще вогнанный туда по самые яйца член.  — Кажется, я зря ворчал на Матвея, чтобы убирали за собой следы секса. Мне теперь придётся отмывать твой ковёр...  Максимально неуместно, все ещё безуспешно пытаясь отдышаться, бормочет Бринден.  — И бабушкино кресло ремонтировать, — поддакивает хозяин осквернённого кабинета.  Они смеются в унисон. Под этот сдвоенный хохот Бринден привстает, выпуская из себя начавший опадать член. Вслед за ним на живот Иена хлюпает его же разогретая внутри тела любовника сперма .  — Ох, господи, завтра я смогу сидеть только на пуховой подушечке. Нужно было подготовиться нормально. Бринден шипит, морщится, ощупывает свою дырку, из которой все еще течёт.  — А ты готовился? — удивлённо спрашивает разлёгшийся на ковре великан.  Шевелиться он не спешит. Ему, видимо, и так хорошо.  Только кончивший Иен — это отдельное произведение искусства. Бринден не может не улыбаться, глядя в открытое, разрумяненное лицо. Он давно не видел его таким. Ладно, зачем себе врать? Он никогда не видел его таким, и теперь смотрит, едва дыша.  Съезжает по склизкому от спермы и пота татуированному животу ниже, чтобы обмякший, мокрый член оказался под его собственным. Трётся, как блудливый кот, перекатывая яйца по улёгшемуся поверх седых лобковых волос члену. Отвечает, глядя в глаза цвета грозового неба. Очки они где-то успели потерять. Хорошо, если те вообще умудрились уцелеть.  — Конечно же, да. Однополый секс - вещь немного сложнее обычного.   — Как интересно... — Иен тянет лениво, тянется квадратной ладонью к его лицу. Чтобы погладить по щеке, и ухватив за шею, уложить грудью на свою грудь.  Их первый поцелуй оказывается неторопливым и мягким. Куда более красноречивым, очень похожим на безмолвный разговор о самом важном. В нем совсем немного страсти. Он осторожный и чувственный. Иен вылизывает беспокойный рот Бриндена. Давит языком на его язык, успокаивая. Прикасается к бугристым шрамам изнутри его щёк.  Между их телами липко-сыро-пошло скользит. Руки Бриндена обнимают Иена за шею, приподнимая бритую голову над ковром.  — Я могу остаться у тебя до утра? — едва разлепив их губы, спрашивает Брин.   — Оставайся, — без паузы для принятия решения, отвечает МакАртур. — Оставайся навсегда.  Добавляет за мгновение до того, как опять притянуть к себе рыжую голову, запустив пятерню в мокрые волосы. Ответ ему не нужен. Ответ они оба знают. Ответ — это язык Бриндена, шарящий у него во рту и объятия, что стали еще теснее.