Враг моего врага

И сердечко кроличье напрасно суетится в грудной клетке: от странных совпадений, драматических признаний да потусторонних разговоров пока никто не умирал. М.Фрай «Энциклопедия мифов». — Катька, где мои серьги? — Анька влетела в комнату, которую они занимали вместе с Катей. — Мы безбожно опаздываем! А-а, где же эти проклятые серьги? — Опаздываем мы постоянно. Где серьги — не знаю. — Почему это постоянно? — Анна стала ворошить огромную косметичку с бижутерией. — Кать, ты чего молчи… Она обернулась и удивленно смолкла. Катерина, несколько секунд назад бодрая и веселая, лежала на кровати с закрытыми глазами. — Катя! — Аня потрясла Катерину за плечо. Дотронулась до лба. — Господи, что это с ней. Аня побежала за термометром. Через минуту вернулась с градусником, за Аней следом колыхалась тучная фигура тети Нины. Час они сидели у постели мечущейся Кати, решая, вызывать или не вызывать скорую. Да и не поедет она из-за температуры 38,5. Катерина бредила. — Не надо, не надо! — тихо стонала она. — Что вы делаете! Это из-за меня? Почему? Из-за того, что я уехала? Я вернусь! Только, пусть все будут живы! Пожалуйста! Не на… — вдруг, задышала ровно и уснула. Тетя Нина потрогала лоб: — Анюта, давай еще раз температуру померяем. И без градусника было ясно, что жар спал. Но они ответственно отмерили положенное время. — 36 и 5. Ничего не понимаю… — Женщина постояла еще, раздумывая, что предпринять и, в конце концов, решила сварить супчик. Супчик при любых болезнях — самое верное средство! Анна шепотом отвечала на звонки дожидающихся их друзей и ждала, когда Катя откроет глаза. Через какое-то время Катерина сладко зевнула, потянулась и, посмотрев на сестру, спросила: — Анька… я, кажется… — она села на кровати, ошарашенно оглядываясь вокруг. — Подруга, полегче, — Аня обеспокоено ухватила Катю, спрыгнувшую с кровати, за рукав. — Ты только что чуть коньки не отбросила, чего это вдруг такая прыть? — Мне надо вернуться в Москву, очень срочно! — Ты сбрендила? Во-первых, ты еще слаба, температура может шарахнуть в любой момент. Во-вторых, уже почти ночь! Сейчас поспишь, а завтра — хоть в Сибирь. И, в-третьих, завтра рабочий день! Или ты бросишь все и здесь? Катя опустилась в кресло: — Да, да, я не подумала… ты права… — Понятно дело — права. А теперь, милая моя, рассказывай, что случилось? Я ждала целый месяц, страдая от любопытства. Так что — я слушаю, — Анна скрестила руки на груди и встала в проеме двери, давая понять, что без честного разговора сестру никуда не отпустит, и для пущей убедительности показательно отключила телефон. Катя стала рассказывать, запинаясь, прыгая по событиям, краснея и бледнея: про Андрея и светлые чувства, про Рому и свободу, про Александра и иллюзии. К концу рассказа она сидела красная, как рак. — Ты серьезно? Нет, скажи, ты из-за такой ерунды бросила работу, родителей и ходишь в депрессии? — Аня села рядом с Катей. — Из-за ерунды? Неужели ты не понимаешь, я считала, что люблю Андрея. А разве можно любить и при это думать о других? И получать удовольствие от поцелуев? Аня засмеялась: — Катька, ты раритет, как и твое пальто! Каждая вторая мечтает о каком-нибудь актере, и что? Твои мысли — это твое личное дело. — Да пойми! Я просто за-пу-та-лась! — Ага, в трех соснах. Или точнее — в трех мужиках. Ну и нравы у вас в Москве, господи помилуй! Тут сидишь в провинции — тихо-спокойно, а у вас — просто шекспировские страсти! — Я не знаю, что мне делать. И так стыдно. Еще и сбежала, а теперь как вернуться? — Ты любишь своего, как его? Андрея? — Да. — Ну вот и езжай к нему. Обними, упади на широкую грудь, поплачь. Он простит, а вот если не простит — тогда и будешь думать. — А если я опять… — Катя, у тебя голова больно думать любит. Бросай эту вредную привычку. Думай на работе, а после — не надо! Поверь, жизнь упростится! — Анька, ты ужасно легкомысленная! — Конечно. Была бы серьезнее — стала уговаривать тебя остаться, а то мне Виктор Петрович голову открутит за твой отъезд. *** В разрушенном темном зале над поверженными соперниками стояли трое мужчин. Тяжело дышали, оглядывая друг друга. Зрелище было ужасное — разорванная в клочья одежда перепачкана кровью, на лицах — гримасы боли и ужаса. Да и кому понравится созерцать собственный хладный труп? Малиновский первый отбросил в сторону шпагу. Звон железа разрубил тишину, Воропаев вытер клинок о рукав рубашки, залюбовался блеском стали и несколько раз рассек воздух перед собой. — Ненавижу! — Рома хлопал по себе руками, пытаясь найти сигареты. — Вот гады, все-таки втянули меня… — А, по-моему, неплохая драка вышла, — Александр оперся о шпагу, — что скажешь, Жданов? Андрей молчал. Он стоял и всматривался в такое спокойное, почти счастливое лицо лежащего у его ног противника: в свое лицо. Это было завораживающе ужасно. Будто стоишь на крутом высоком обрыве и смотришь на растекающуюся под ногами бездну. — Поздравляю, — раздался за спиной голос женщины. Мужчины обернулись. — Сова? — Андрей сделал шаг на встречу, но женщина подняла предостерегающе руку. — Вам пора. Всем ответам — свое время и место. Главное — правильно задать вопрос. Если никто из вас не справится, и до указанного срока условия игры не будут выполнены, то и Кате будет суждено погибнуть. Впрочем, возможно, из этого зала выйдут другие люди. А у них, вполне возможно, другие правила… Игра продолжается, — она отвернулась и подошла к окну, взмахнула руками и через секунду огромная птица вылетела в темноту ночи. Свет вспыхнул, лишая всех зрения, а когда способность видеть вернулась, то оказалось, что они стоят посреди кабинета. Там, где их настигло ведение. — Что это было? — хрипло спросил Андрей. Рома полез за шиворот, трясущимися руками вытащил ключ. Тот сиял голубоватым светом. — Э-хей! Жизнь продолжается! Мы еще повоюем! Александр осмотрел себя и товарищей. Все были одеты в нормальную одежду, никаких следов ран или крови. — Однако, у нас массовые галлюцинации? Или мы только-что убили себя? Кстати, все ли вернувшиеся «настоящие»? — Не знаю насчет тебя, я — настоящий, — огрызнулся Жданов. — И я, — Рома весело улыбался. — Кажется, я тоже, — Александр стоял нахмурившись. Послышались шаги, все обернулись к выходу. Постучавшись, вошел Федя: — Андрей Павлович, тут это, звонила Катя Пушкарева. Она возвращается. Послезавтра выйдет на работу. А Воропаев просматривал книжку в яркой оранжевой обложке, которая неизвестно как оказалась среди модных глянцевых журналов на маленьком столике возле дивана. Открыл ее наугад и прочел: «…и вообще все всегда уезжают навсегда. Вернуться невозможно — вместо нас всегда возвращается кто-то другой…»