Параллели

Август 2022 По опыту общения с приёмной Лариссы Уимс Энид ожидает, что держать осаду офиса Филиппа Петрополуса придётся не меньше месяца — и офигивает, когда на второй же звонок секретарь сообщает ей, что у мистера Петрополуса очень плотный график, но как раз в конце недели он будет в Нью-Йорке и сможет уделить ей непродолжительное время, и если она готова подойти в их офис на пятьдесят четвёртом этаже «Эмпайр Стейт Билдинг»… Энид горячо соглашается, ещё даже не дослушав слова секретаря. Жаль, что Бьянка уже улетела в Калифорнию. Энид была бы готова сходить, всё-таки, на «Гамильтона», если бы её цепкая и собранная подруга присутствовала при встрече с одним из богатейших людей Восточного побережья. – Синклер! – смеётся Бьянка в телефон, когда та в панике ранним утром звонит в Лос-Анжелес, не подумав о разнице во времени. – Уймись, а? По своему опыту говорю: такие серьёзные и влиятельные люди, как правило, очень лёгкие в общении. Даже если ты будешь запинаться и нести откровенный бред, он максимум снисходительно улыбнётся и попросит секретаря принести для тебя ромашкового чаю. – Ну спасибо, подруга, успокоила! – кривится Энид, ни на каплю не успокаиваясь. – Я серьёзно, – ровно говорит Бьянка. – Сейчас, подожди секунду… – Она отвлекается, что-то тихо говорит в сторону — Энид не может разобрать точно, Бьянка явно зажала динамик рукой. – Так вот. Во сколько у вас встреча? – В половине третьего. – Обеденное время. Он, скорее всего, будет после обеда, так что будет расслаблен и доволен жизнью — если за обедом не произойдёт биржевой крах, возможность чего в наше время исключать нельзя. – По голосу Энид слышит, что Бьянка опять улыбается. – Набросай подробный список вопросов — придерживаться его не обязательно, но это как минимум даст тебе представление, как вести диалог. Господи, Синклер, да кто из нас журналист?! – Я журналист, но я впервые встречаюсь с таким значимым человеком! Энид открывает холодильник, соображая, что бы сотворить себе на завтрак — и понимает, что кусок не лезет в горло. Такое всегда было перед экзаменами в университете: она никогда не могла заставить себя поесть, ограничиваясь кружкой крепкого чая с молоком, и потом мучилась от голода весь день, пока не получала «отлично» или как минимум «хорошо». – Ты никогда не пасовала перед вызовами, так что я в тебя верю, – смеётся Бьянка. – Я бы предложила подключить меня по видеосвязи, но, серьёзно, не думаю, что в этом есть смысл. – Да, ты права, – соглашается Энид. – Тут уже не до бизнеса. Я, честно говоря, даже не представляю, что я надеюсь у него узнать. – Как минимум связь его семьи с этим художником — не просто же так они унаследовали все его картины, – логично отвечает Бьянка. – Так что даже хорошо, что ты встречаешься с Филиппом Петрополусом. Он достаточно стар, чтобы помнить рассказы своих отца и деда о том, что было перед войной. Энид достаёт из холодильника масло и сыр, подхватывает из шкафа хлеб — хотя бы сделает себе тост, всё равно больше ничего не влезет — и ставит чайник. – Барклай, что за эйджизм? Ему чуть за пятьдесят, – говорит она. – Что он может знать о довоенном времени? – Уж не пессимизм ли я слышу в твоих словах? Знаешь, тогда, наверное, тебе стоит отказаться от встречи. Уверена, у мистера Петрополуса есть гораздо более важные дела, чем встречаться с заранее разочарованном в нём журналисте. – Иди к чёрту, а? – незлобно фыркает Энид. – И я тебя тоже люблю! – хохочет Бьянка. – Максимум, ты потеряешь полтора часа времени. Зато познакомишься с одним из богатейших людей Флориды. Я бы не раздумывала, даже если бы у меня не было чего у него спросить. Энид запихивает ломтики хлеба в тостер и наливает кипяток в кружку с пакетиком привезённого из Японии чая. – Спасибо, подруга, – улыбается она. – Умеешь ты обнадёжить. – Всё будет хорошо, – приободряет её Бьянка. – Не ты ли разговорила саму Йоко Танаку? И правда. Знаменитый японский дизайнер перестала появляться на публике ещё в конце девяностых, на все запросы интервью отвечала отказом — по сравнению с ней, любые Ларисса Уимс и Филипп Петрополус покажутся давно знакомыми соседями. – Вот почему ты не сказала этого раньше, а? – смеётся Энид. – Надеялась, ты сама дойдёшь до этой мысли. Ладно, извини, Лукас проснулся от нашего с тобой хохота — пусть сам готовит себе завтрак, а то я с тобой всё утро протрындела. Пока-пока, целую! – Пока, Бьянка! Спасибо! Подруга отключается. Энид дожидается, пока тостер выплюнет поджаренные хлебцы, мажет их маслом, кладёт сверху сыр и усаживается за кухонную стойку составлять список вопросов знаменитому Филиппу Петрополусу. На встречу в легендарной нью-йоркской высотке она приходит на пятнадцать минут раньше. С чувством превосходства проходит мимо очереди на смотровую и получает пропуск гостя в один из офисов — мелочь, что она здесь не просто праздношатающийся турист, а пришла на деловую встречу, но это чувство дарит ей столь нужную толику уверенности. На пятьдесят четвёртом этаже её встречает секретарь приёмной, проводит в переговорную, отметив, что у мистера Петрополуса ещё не закончилось совещание, и пока мисс Синклер может полюбоваться видом Нью-Йорка. Предлагает чаю или кофе — но Энид, опять почувствовав робость, отказывается. В офисе «Горгона Инвестментс» слишком заметно прошлое семьи Петрополусов. Не то, что они когда-то давно, ещё до войны эмигрировали из Греции — но то, что это не новомодный стартап, который стремится снять офис в историческом здании, чтобы подчеркнуть свою значимость. На полу вместо привычного ковролина — покрытый лаком паркет, на стенах деревянные панели, сотрудники почти все сидят по отдельным кабинетам, а не в популярном общем зале опен-спейса. В переговорной огромный овальный стол из массива дерева с обитыми кожей креслами вокруг, стоит шкаф с юридической и экономической литературой, из окна — шикарный вид на Адскую Кухню и Гудзон. Но больше всего внимание Энид привлекает картина на стене за председательским креслом: утёс за пляжем, на котором, среди кипарисов, стоит вилла в эллинском стиле. Ветер гнёт высокие деревья, предзакатное солнце освещает белоснежные стены особняка — и, вместе с тем, отбрасывая тяжёлые тёмные тени. Несмотря на летнюю атмосферу сюжета картины, её стилю уже присутствует знакомая характерная мрачность. «Загородный дом» — гласит латунная табличка на раме. И, ниже, что совсем не вызывает удивления, имя художника и год: «Ксавье Торп, 1934». Энид долгие десять минут разглядывает картину. Тридцать четвёртый год — Ксавье Торп окончил обучение в Париже и путешествовал по Европе, это общеизвестный факт. Среди его работ есть пейзажи Италии и Швейцарии, множество зарисовок провинциальной жизни Франции, даже несколько картин Октябрьской революции в Испании в тридцать четвёртом году — словно художник пробовал себя в баталистике. Была информация, что он посетил и Грецию, но картин оттуда, за исключением нескольких акварелей, почти не было. В принципе, чего уж удивляться, что одна из них хранилась у этнических греков Петрополусов. Энид наконец отворачивается от пейзажа, садится за стол и, достав телефон, берётся повторять список составленных вопросов. Который летит к чёрту в тот момент, когда дверь переговорной распахивается и на пороге возникает точно не Филипп Петрополус. – Привет! – звонко заявляет молодой мужчина с такими шикарными тёмными волосами, что Энид аж чувствует укол зависти. – Я бы сказал, что я Филипп Петрополус, но подстава в том, что по интересующему тебя вопросу я знаю гораздо больше, чем мой отец. Я Аякс, приятно познакомиться. Энид ловит упавшую челюсть и медленно поднимается из удобного кресла. Перед ней стоит мужчина — да парень ещё, примерно её возраста — в джинсах и строгом пиджаке поверх белоснежной футболки с цветастым логотипом Guns’n’Roses, с хулиганскими фенечками на правом запястье. И офигительно красивый — высокий, с пронзительными тёмными глазами, выразительным носом, пухлыми чувственными губами, с отросшими из когда-то элегантной стрижки тёмными волосами... – Энид Синклер, – вспоминает она и протягивает руку. Мужчина пожимает её ладонь, широко улыбается и падает в кресло напротив. Ногой выдвигает кресло во главе стола, укладывает на него щиколотку и, запрокинув голову назад, кричит в коридор: – Стиииив! Стив! Будь добр, мне кофе как обычно, а для мисс Синклер… Он опускает голову и выжидающе смотрит на девушку. – Ромашковый чай. Что, чёрт возьми, она только что сказала?! Кажется, Аякс Петрополус в таком же шоке от её ответа, потому что его прямые брови ползут вверх. – Серьёзно? – не верит он. – Стив, для мисс такой же кофе, только принеси ещё сахар. – Мистер Петрополус, – слабо возражает Энид, пытаясь сохранить лицо. – Не стоит… – Аякс, – с улыбкой поправляет её мистер Петрополус. – Вот только не говорите мне, что вы действительно любите ромашковый чай. Его непосредственность действует обезоруживающе, и Энид ловит себя на том, что на лице расползается улыбка. – Я просто очень волнуюсь, – признаётся она. – Надеюсь упокоить нервы. – Любой разговор идёт веселее под кофе, – безапелляционно произносит Аякс. – Ну ладно, будет для меня сюрприз. – Не переживайте, я не стал бы пытать вас четверным эспрессо, – улыбается он и подаётся вперёд, сцепляя на столе руки в замок. – Мистер Петрополус приносит извинения, что не может с вами встретиться, но его срочно вызвали в банк на совещание. К тому же, как я понял, вас интересует творчество Ксавье Торпа, а отец о нём почти ничего не знает. Дверь опять открывается, секретарь — Стив — пропускает в переговорную девушку с подносом. Она ставит на стол две кружки с кофе, вазочку с неровными кусками тёмного сахара и, сухо кивнув в ответ на дежурную благодарность Аякса, скрывается в коридоре. Энид с облегчением отмечает, что «такой же» означает банальный двойной эспрессо со сливками — она не любитель крепкого кофе, предпочитая латте с сиропами, но если добавить во флэт-уайт достаточно сахара, то становится даже вкусно. Не говоря уж о том, что кофе со сливками вполне себе может заменить ланч, а она, преволновавшись перед встречей, по традиции даже толком не позавтракала. – А мистер Петрополус…? – интересуется Энид. – Мой отец, Филипп Петрополус, – с готовностью отвечает Аякс. – Президент, председатель СД и владелец «Горгоны», но вы это наверняка знаете. Я его заместитель, руковожу нью-йоркским филиалом. – Простите, если отвлекаю вас от дел, – произносит Энид, размешивая сахар в кофе. – Ничего. Мне и в самом деле интересно поговорить с вами. Стив сказал, что вы расследуете исчезновение Ксавье Торпа? – Не совсем расследую, – пожимает плечами Энид и открывает в телефоне список предполагаемых вопросов — хотя уже понимает, что беседа пойдёт совсем не по запланированному ею сценарию. – Я работаю над книгой о светской жизни Нью-Йорка конца тридцатых годов, а Ксавье Торп был тогда одной из главных звёзд, и его исчезновение в тридцать восьмом до сих пор является одной из главных тайн двадцатого века. Аякс согласно кивает и делает глоток своего кофе — в который, как Энид отметила, он не положил сахар. Или секретари, зная предпочтения своего начальника, добавили его заранее. – Да. Я в своё время интересовался этой историей, даже прослушал курс по истории американского искусства в Йеле — господи, сколько же бесполезной информации мне пытались вдолбить! – он коротко хохочет. Энид тоже делает глоток — и тут же второй. Кофе потрясающего качества, ни в одной, даже самой дорогой кофейне Манхэттена нет такого. Пожалуй, стоит узнать у секретарей марку. – Почему Ксавье Торп завещал картины вашей семье? – задаёт она первый вопрос из списка. – Это было даже не завещание, – с готовностью отвечает Аякс. – Все картины перешли моему прадеду, Аяксу Петрополусу — в честь которого меня и назвали, кстати — по дарственной. И знаете, что самое интересное? Он наклоняется над столом, и Энид неосознанно копирует его движение. – Официально Ксавье Торп пропал в начале декабря тридцать восьмого года, но первое заявление в полицию о его исчезновении поступило четырнадцатого ноября, – говорит Аякс. – Если верить полицейскому расследованию, последний раз Ксавье Торпа видели двадцать восьмого октября, он ужинал в ресторане неподалёку от своей галереи в Сохо. А письмо, передающее во владение моего прадеда галерею, полную бесценных ныне картин, датировано двадцатым октября. – Получается, Ксавье Торп предполагал, что с ним что-то случится? – вскидывает брови Энид. – Почему об этом нет никакой информации? – Мы… – Аякс откидывается на спинку кресла и смущённо зачёсывает назад растрепавшиеся волосы. – Мы стараемся не афишировать связь нашей семьи с Ксавье Торпом. Мой прадед работал на него, был то ли водителем, то ли секретарём — сейчас уже и не узнать. – Ваш прадед не писал дневников? – Писал, – пожимает плечами Аякс. – Но только с сорок пятого года, когда вернулся с войны и познакомился с моей прабабкой. Я их несколько раз перечитывал — имя Ксавье Торпа встречается только в сорок седьмом, когда прадед решил продать несколько картин, чтобы начать свой бизнес. – И, видимо, преуспел? – вскидывает брови Энид, делая очередной глоток божественного кофе. Аякс смущённо улыбается — так не должен улыбаться наследник крупной финансовой корпорации, такая улыбка больше подходит студенту колледжа, подбивающему приглянувшуюся ему одноклассницу прогулять нелюбимый предмет. – Прадед переехал во Флориду и вложился в майамские отели — Флорида тогда переживала туристический бум, это был выгодный бизнес. А уже его сын Константин, мой дед, ушёл в инвестиции и игру на бирже, и в итоге — вот он я, – Аякс разводит руками. – Инвестор, интересующийся семейными тайнами. Пусть Бьянка и считает её розовой мышкой, но Энид прекрасно видит, когда с ней флиртуют — и понимает, что младший Петрополус занят именно этим. Но вместе с тем во всём его общении с ней присутствует доброжелательность и ненавязчивое уважение — как будто он рад, что кто-то пытается разгадать загадку, на которую у него нет времени. – Но вы же, должно быть, что-то узнали? – Немного, на самом деле, – признаётся Аякс. – Я собрал какой-никакой архив данных, всё думал изучить его как следует, когда будет время — но со временем у меня, сами понимаете, проблемы. Да и всё из открытых источников. Всё думаю: буду старым, выйду на пенсию — тогда и буду бомбардировать разные инстанции запросами… Энид тоже делает глоток. Господи, ещё одна чашка — и она попробует устроиться в «Горгона Инвестментс» хотя бы в качестве уборщицы, лишь бы получить доступ к их кофе. – А что искусствоведы? – спрашивает она. – Ларисса Уимс из МоМА говорила, что у вас крупнейшая коллекция картин Ксавье Торпа в Америке, даже несмотря на продажи. Ей кажется, или Аякс на миг мрачнеет? Почти незаметно, разве что улыбка меняется с «ослепительной» до просто «широкой». – А что они могут сказать? Раз в пять лет проводят переоценку картин, перед каждой выставкой проверяют, что нет подделок. Радуют отца возросшей стоимостью и предлагают выставиться на «Сотбис», но я считаю, что картины должны хранится в нашей семье. – Улыбка наконец сползает с его лица, и Аякс смотрит на неё с неожиданной серьёзностью. – Была какая-то причина, по которой Ксавье Торп передал своё наследие Аяксу Петрополусу. Считайте меня сентиментальным дураком, но я верю, что наша семья в ответе за наследство одного из самых знаменитых художников страны, чьё творчество признано культурным наследием. – А ваш отец с вами не согласен? – удивляется Энид, вспоминая, как Аякс говорил, что Филипп Петрополус почти ничего не знает о творчестве Ксавье Торпа. Аякс допивает остатки своего кофе, запрокинув кружку, и качает головой. – Почему же? Отец, хоть и бизнесмен, осознаёт, какую ответственность возложили на нашу семью. – Он поводит плечами. – Поймите, всем нашим нынешним благосостоянием, нашим статусом мы обязаны именно Ксавье Торпу. Без него мой прадед так бы и остался безымянным греческим иммигрантом, ну максимум отличился бы во Второй мировой. Наследство Ксавье Торпа, его дар, позволило им подняться на самую верхушку американского общества. Но отец слишком далёк от искусства. Может, ему и любопытно, но это никогда не занимало его мысли. Ладно, в игру под названием «ненавязчивый флирт» могут сыграть двое. Энид делает очередной глоток и взмахивает ресницами над ободком кружки. – Но ваши — занимали? Аякс опять улыбается. Он вообще часто улыбается. – Наверное, это из-за имени, – говорит он. – Вся империя Петрополусов началась с Аякса — вот мне и интересно, в честь кого меня назвали. Они улыбаются друг другу над столом, но хрупкий момент понимания нарушает стук в дверь, а потом в переговорную заглядывает уже знакомый Стив. – Мистер Петрополус, гости на три часа подошли, – сообщает он. – Они во второй переговорной. – Ах ты чёрт, – бурчит Аякс, бросая взгляд на часы. Энид тоже смотрит на телефон — и правда, без десяти три, двадцать минут за кофе с Аяксом Петрополусом пролетели, как две, и ей даже жаль, что приходится уходить. Не сказать, чтобы она узнала что-то сногсшибательно новое, но в этом молодом финансисте она видит единомышленника, так же заинтересованного историей тридцать восьмого года, как и она сама. – Пусть ждут, у меня есть ещё десять минут, – бросает Аякс через плечо, после чего щёлкает пальцами и указывает на картину за своей спиной. – Вы же обратили внимание? – Ксавье Торп, – кивает Энид. – Тридцать четвёртый год. – В тридцать четвёртом году, как известно, Торп выпустился из Академии изящных искусств в Париже и несколько месяцев путешествовал по всей Европе, – кивает Аякс. – Но Греция в те времена — те ещё задворки Европы, это не те легендарные курорты, что сейчас. Бывали когда-нибудь в Греции? – Нет, – смущается Энид. – Я была только в Англии и Испании, и весной почти два месяца провела во Франции. – Обязательно побывайте, – горячо говорит мужчина. – Крит, Санторини, Корфу — это, конечно, всё приятно, но Афины — вот что по-настоящему сносит крышу. Представляете, выходите из метро — а перед вами Акрополь, которому несколько тысяч лет! – он опять улыбается. – Так вот. Тридцать четвёртый год, в Европе постоянные революции, в Германии поднимает голову нацистский режим — зачем художнику, у которого нет стеснения в средствах, ехать в такую глушь? – Думаете, он уже тогда был знаком с вашим прадедом? – пытается угадать Энид. – Аякс Петрополус переехал в Нью-Йорк в тридцать шестом. Нет никакой информации, где он был до этого, после бегства его семьи из Афин в двадцать втором году. – Аякс наклоняется над столом. – Я вполне допускаю, что его — моя — семья осела в Париже, где они и познакомились с Ксавье Торпом. Энид задумчиво поджимает губы и с сожалением глядит в опустевшую кружку. Поднять европейские архивы тридцатых годов, тем более в отношении беженцев — та ещё задачка, похитрее интервью с Йоко Танакой. – У вас не получилось найти информацию? – с тщетной надеждой спрашивает она. Если уж это не получилось у Петрополусов, со всеми их деньгами и влиянием, то ей нечего и пытаться. – Нет, – подтверждает её догадки Аякс. – Сами понимаете, время тогда было… Их опять прерывает стук в дверь — гости со следующей встречи Петрополуса ждут, и Аякс с тяжёлым вздохом поднимается с кресла. – Мисс Синклер, – в его голосе нет ни тени от того смеха, с которым он разговаривал ранее. – Мне было очень интересно с вами пообщаться, и мне жаль, что мы так ограничены во времени. Думаю, вам будет интересно взглянуть на архив, который я собрал — там, конечно, нет ничего уникального… – Я уверена, вы, с историей вашей семьи, смогли найти уникальную информацию, – перебивает его Энид, уже догадываясь к чему всё идёт. – Если только дневники моего прадеда, – отвечает Аякс, и в его голос возвращается знакомая смешинка. – Мне сейчас надо бежать на встречу с корейцами — оставьте Стиву ваши контакты, я свяжусь с вами насчёт архива. – Спасибо, мистер Петрополус, – благодарит его Энид, тоже поднимаясь на ноги. – Аякс, – привычно поправляет он и открывает дверь. Оставшись в одиночестве, Энид проверяет время на телефоне — без двух минут три — и делает фотографию картины на стене. В коридоре её встречает Стив. – Мистер Петрополус просил взять ваши контакты, – говорит он, уже держа в руках телефон. Какое счастье, что она всё-таки сделала себе визитки! И какая же она дура, что не вручила одну напрямую Аяксу Петрополусу в руки! – Вот. – Она протягивает клерку кусочек картона. – Стив, верно? Слушайте, я надеюсь, что моя просьба не покажется вам слишком наглой, но не могли вы сделать мне с собой ещё одну кружку вашего божественного кофе? То же самое, и два сахара. Она достаёт из рюкзака многоразовый стакан — спасибо Бьянке за вбитую ею экологическую осознанность. Стив усмехается: – Если бы вы знали, сколько мы денег тратим на кофе! И, забрав стакан, скрывается за очередной дверью. Август 1938 Ко вторнику Ксавье умудряется привести себя в относительный порядок, так что, приехав в галерею, успевает переговорить с Роуэном, быстро просмотреть корреспонденцию, ознакомиться со списком потенциальных заказчиков — а потом следует звонок из Вашингтона. Отец по его голосу слышит, что что-то не так. Или, наверное, успел уже переговорить с Аяксом, а тот, преданный не только Ксавье, но и Винсенту Торпу, благодаря которому получил разрешение на проживание в Америке, наверняка уже доложил о его состоянии. – Всё точно в порядке? – интересуется Винсент, и даже за более чем двести миль Ксавье слышит в голосе отца непривычное от него беспокойство. Он делает долгую затяжку, думая, что ответить. Цепляет телефонный аппарат, проходит с ним к дивану и падает на мягкие подушки. – Ксавье? – напоминает о себе отец. – Я встретил Уэнсдей Аддамс, – признаётся он на выдохе. И интуитивно улавливает замешательство на той стороне телефонной линии: – Вот как, – произносит Винсент. И это бесит больше, чем он был готов себе признаться. – Ты знал, что она вышла замуж за Тайлера Галпина? – Ксавье, это не та тема, о которой стоит… – Ты знал? – обрывает он. Вздох Винсента слышен даже через мили телефонных проводов. – Знал, – признаёт он. – Они поженились в начале тридцать шестого. Живут в Нью-Хейвене. Где ты с ней столкнулся? – В Кентукки на дерби. Лошадь её мужа участвовала в забеге. – У них конеферма и конюшни в окрестностях Луисвилля, – сообщает Винсент. – Мы полагаем, что они используют их для отмывания денег — ставки, продажа по итогам забегов, такая дрянь… – Почему ты не сказал мне? Ему плевать и на лошадей, и на Кентукки, и, конкретно в этот момент, на Уэнсдей Аддамс-Галпин — в груди тупой волной боли поднимается злость на отца, что не сказал ему, не предупредил. – Ксавье, прошло восемь лет, – тихо говорит Винсент. – Я не думал, что для тебя это имеет значение. – Конечно, имеет! – срывается художник. – Ты же знаешь… – Я всё знаю! – тоже поднимает голос Винсент. – Поэтому и не говорил! Она живёт в Нью-Хейвене, ведёт жизнь добропорядочной жены якобы уважаемого человека, даёт частные уроки музыки, ходит на открытые лекции Йельского университета, в медицинский кружок и на собрания исторического клуба… Винсенту очень везёт, что он сейчас в другом штате — иначе Ксавье бы не сдержался. Всё это время отец знал, что стало с Уэнсдей — и молчал по одному ему ведомым причинам. Молчал, когда сам Ксавье топил себя в алкоголе и наркотическом угаре растворённых в виски двенадцати граммах кокаина. Когда трахал шлюх в нью-йоркских борделях блядского Тайлера Галпина. Когда каждую неделю появлялся в ресторане с новой подружкой, чьё имя и сам не мог — не старался — запомнить. Когда регулярно, два раза в месяц, посылал анонимное письмо в Вашингтон. Ксавье прекрасно понимает, почему Винсент молчал. Легче от этого не становится. – Немного поздно уже об этом говорить, не находишь? – язвит он. На той стороне звучит продолжительная тишина, потом слышится лязг зажигалки. Ксавье как наяву видит, как отец прикуривает дорогую сигару. – Сын, – произносит Винсент. – Это не телефонный разговор. В начале сентября я буду в Нью-Йорке, тогда и поговорим. Ксавье не уверен, что готов разговаривать с отцом о Уэнсдей, но вместе с тем — спасибо Аяксу, что взял с него обещание не пить — включается деловой подход, и он понимает, что Винсент не приехал бы в Нью-Йорк просто так, если бы у него не было серьёзной причины. Очередной срыв сына, как бы ему ни хотелось думать, такой причиной не является. – Тебе подготовить комнату? – интересуется он. – Не надо. Я уже попросил Аякса забронировать для меня номер в «Билтморе». Предатель. Стоит поговорить с другом, на кого он всё-таки работает. – Тогда увидимся в сентябре. – И просто вешает трубку, не желая больше слышать оправданий. Разговор с отцом ожидаемо выводит из себя. Ксавье велит Роуэну отменить все сегодняшние встречи, а те, которые перенести не получится — проводить самостоятельно. Роуэн Ласлоу — спокойный, педантичный до занудства, но слишком, на взгляд Ксавье, робкий — сначала теряется, потом с деланной уверенностью расправляет плечи и заверяет, что будет до последнего отстаивать интересы своего босса. Ксавье на это плевать. Он даже не знает, что за заказ хотят сделать — спасибо, конечно, Рокфеллерам за заказ фресок в строящиеся небоскрёбы, спасибо богатым отельерам за покупки картин для их шикарных отелей, но сейчас ему настолько плевать на клиентов, что в идеале бы уехать на неделю куда-нибудь в Чарльстон или Новый Орлеан, чтобы не вспоминать… Он держится больше недели. Много гуляет, ходит по набережным, выезжает на Лонг-Айленд. По ночам выгоняет свой новенький чёрный «Кадиллак» из внутреннего двора жилого комплекса и ездит по Нью-Йорку, пугая утробным рыком спящих голубей и припозднившихся гуляк в заведомо провальной надежде проветрить голову и отвлечься, чтобы не вспоминать… Девяти дней ему хватает. И по истечении девяти дней Ксавье обнаруживает себя на цокольном этаже «Флюгера». «Флюгер» — роскошный клуб на пересечении Пятьдесят второй улицы и Шестой авеню, один из немногих «независимых» клубов, что даже в суровые времена Сухого закона сумел не попасть под юрисдикцию мафии. Политики, звёзды кино и Бродвея, наследники новоявленных финансовых империй — кого только Ксавье не видел на его танцполе, никогда не задерживаясь на верхнем, первом этаже. Потому что настоящая жизнь клуба бурлила в подвале, куда вела скрытая за стеклянной дверью в гардеробной лестница. Полубордель-полупритон, именно это место и обеспечило «Флюгеру» процветание во времена Великой депрессии. Потому что даже в самые отчаянные времена люди искали забытия от беспросветного ужаса происходящего вокруг. Может быть, это срабатывало, когда надо было отвлечься от повседневных забот и пугающих заголовков новостей — но совершенно не помогало, когда кошмар преследовал в его собственной голове. Шлюха под ним стонет, извивается, приглушённо кричит в подушки — делает вид, что получает наслаждение, пока Ксавье вдалбливается в неё сзади резкими, грубыми толчками, одной рукой под живот поддерживая перед собой, а второй за голову впечатав её лицо в кровать. У девки круглое лицо и длинные, тёмные волосы — и, если прикрыть глаза, на секунду получается представить, что это… Нет. Нельзя. Уэнсдей Аддамс — это бесконечная нежность, это обожание, граничащее с раболепием, это вкус груш и запах герани. Уэнсдей Аддамс — это едва слышный шёпот «люблю-люблю-люблю», холодные пальцы и мягкие поцелуи на плечах. Это готовность податься ему навстречу, отсутствие страха и взгляд тёмных глаз с поволокой ярости. Он отпускает шлюху, переворачивает её на спину, и, разведя в стороны мягкие бёдра, входит опять — быстро, резко, не задумываясь об её ощущениях. Она опять протяжно стонет, стараясь ублажить клиента, но Ксавье ловит её взгляд из-под прикрытых век — в её глазах плещется испуг. Бойся меня, дрянь. Он с силой подтягивает её к себе, перекидывает колено через свой локоть и распрямляется, меняя угол проникновения. Девка вскрикивает от боли и пытается хоть немного поменять своё положение — но замирает, когда ей на шею опускается широкая ладонь с длинными пальцами. Шея у неё такая тонкая, что смять гортань можно одним движением. – Что ты… – сипло пытается возразить она. Ксавье чуть заметно сжимает пальцы, за пеленой злости наблюдая, как краснеет её лицо, как открывается пошлый рот в попытке сделать глоток кислорода. Проститутка пытается сбросить с себя его ладонь, но Ксавье свободной рукой ловит запястья и прижимает к её обнажённой груди, резко дёргающейся при каждом его толчке. Лишённая возможности пошевелить руками, шлюха пытается оттолкнуть его от себя бёдрами, но этим распаляет ещё сильнее. Он окончательно теряет контроль, принимаясь беспорядочно вбиваться в неё с нечеловеческим рыком из-за плотно стиснутых зубов, наслаждаясь её хриплыми скулящими стонами, которые с каждым толчком становятся всё тише и короче. У неё закатывается голова, и в резком выбросе адреналина в кровь она находит в себе силы вырвать руки из его хватки. Вгрызается короткими ногтями в сомкнувшуюся на горле ладонь — и это становится краем. Он успевает выйти и кончает ей на живот, падая вперёд. В последний момент успевает убрать руку с её шеи и упирается в кровать над её плечами, чтобы не рухнуть на испачканное в собственном семени тело. – Кретин… – хриплым голосом шепчет шлюха, поспешно выползая из-под него. Она сжимается в комочек на подушках у изголовья кровати, обнимает одной рукой себя за плечи, а второй принимается растирать горло, на котором уже начинают проступать красные следы от его хватки. Ксавье не шевелится, так и стоит, опираясь на вытянутые руки, и пытается выровнять дыхание. Медленно поднимает взгляд на девицу — и та в каком-то смущении отворачивается и перекидывает через плечо длинные тёмные волосы, словно пытаясь прикрыться ими. Наверняка это их первая и последняя встреча. После такого она просто откажется обслуживать его. Да и плевать. Он сам не знает, что будет с ним завтра. Знакомое чувство омерзения накатывает долгой приливной волной. Хочется курить, но в первую очередь — уйти отсюда как можно быстрее. Он спешно приводит себя в порядок в маленькой смежной уборной, зачёсывает назад волосы, поправляет галстук. Проститутка накинула на себя халат омерзительного жёлтого цвета, но продолжает сидеть на кровати, затравленно следя за ним взглядом, когда он возвращается в комнату. Ксавье молча протягивает ей купюру, позволяющую как минимум не работать всю оставшуюся ночь, и выходит в коридор. Пора возвращаться в большой мир. В зале наверху, по сравнению с борделем в подвале, слишком ярко, слишком шумно, запах алкоголя сливается с запахом табачного дыма, хрустальные люстры отражаются в брошках дам и галстучных булавках мужчин, на сцене у стены распинается какой-то ушастый худощавый парень со внешностью типичного итальянца, почтенная публика фланирует между друг другом, как будто не знает, что происходит всего парой лестничных пролётов ниже. У стойки уже полусидит-полулежит Богги — актёр, чьё имя Ксавье всё никак не запомнит. Достаточно неплохой, если судить по парочке тех фильмов, что Торп видел. Богги выстрелил лет пять назад, несмотря на свой далеко уже не юный возраст, получил хорошую критику за какую-то прорывную роль, но после заключил невыгодный контракт со студией и с тех пор прозябает в ролях мелких гангстеров и откровенном низкокачественном шлаке, который лишь по какому-то недоразумению называется кинематографом. Они не друзья — так, пили несколько раз вместе, и по части выпивки Богги даже Торпа оставлял далеко позади. – Что топишь в стакане на этот раз? – ухмыляется Ксавье, останавливаясь рядом со старшим приятелем. – Очередное дерьмовое предложение, или очередной скандал с женой? Тот лениво поворачивается, смотрит на него снизу вверх, и на небритом лице расползается хмельная усмешка. – Почему ты обо мне такого плохого мнения? – кривит он пухлые губы. – Почему я не могу топить в стакане одновременно и паршивое предложение, и скандал с женой? Ксавье достаёт из кармана сигареты, закуривает и даёт прикурить Богги, который потянулся к нему, как только увидел зажигалку в пальцах художника. – Почему ты не пошлёшь студию к чёртовой матери и не разорвёшь контракт? – интересуется Ксавье, жестом прося бармена налить ему того же пойла, что пьёт Богги. – И платить неустойку? – Богги фыркает и давится дымом. – К тому же я ещё до сих пор не выплатил все долги отца. – Он наблюдает, как Ксавье делает глоток из поданного стакана, и тянется к своему. – Был внизу? – Так заметно? – Ты, малец, выглядишь серьёзно недотраханным. Ксавье запрокидывает голову назад и оглушительно хохочет, привлекая внимание гостей рядом. То, что Богги говорит таким простым языком, означает, что он уже набрался — обычно актёр, выросший в семье известного доктора, отличается вежливостью и собранностью, даже отстранённостью. – Меня как следует трахнула жизнь, – улыбается Торп. Бестолковый секс и выпивка помогают забыться хотя бы на короткое мгновение, чтобы не заниматься бесконечным самоистязанием. И пусть завтра наступит похмелье — не от алкоголя, но от омерзения всего сегодняшнего вечера — сейчас он позволяет себе расслабиться и хоть на короткое время поверить, что появление Уэнсдей Аддамс в его жизни ничуть его не задело. Ни капли. – Как и нас всех, парень, – парирует Богги. Они коротко чокаются бокалами, и Ксавье над головой приятеля окидывает взглядом публику. Знакомых почти нет, и он этому рад. За одним из столиков сидит Энди Уайетт — господи, он-то здесь что забыл? Ксавье салютует коллеге по цеху бокалом, дожидается ответного приветствия и продолжает скользить глазами по толпе. И замирает. Да какого…? – Блять… – шипит он. – Что? – вскидывает брови Богги. – Там моя жена или что похуже? – Что здесь делает Тайлер Галпин? – А ты не в курсе? – Богги подносит бокал в губам. – Он же выкупил «Флюгер» буквально на прошлой неделе. Теперь придётся искать другое место, – с досадой добавляет он. – Студия вряд ли позволит, чтобы я ходил по их заведениям. Скоро все хорошие клубы Нью-Йорка будут принадлежать Тайлеру Галпину, – криво усмехается актёр. – Широко известная тайна. Папаша — комиссар полиции, а сынок поставляет девочек друзьям своего папаши. – Когда-нибудь, Богги, – Ксавье с силой опускает руку на плечо приятеля, отчего тот дёргается вниз под весом ладони, – ты дорастёшь до ролей детективов. – Только если ты найдёшь мне приличный сценарий. И симпатичную девочку в партнёрши. Торп залпом допивает то, что оставалось в его стакане, и распрямляется, краем глаза следя за кучерявой головой Галпина. Надо убираться отсюда, пока он не напился до той степени, что расквасит слащавую рожу полицейского сынка до состояния мясного фарша. Что-то подсказывает, что от последствий такого дебоша не спасут даже его связи в Вашингтоне. – Бывай, Богги, – прощается он. – Всё проходит. Богги салютует ему бокалом. Ксавье бросает на стойку доллар за выпивку и, делая вид, что не замечает, как Богги запихивает купюру к себе в карман, направляется прочь из зала. Перед выходом он решает зайти в туалет. Толкает дверь в полутёмный коридор, где вдоль одной стены висят огромные зеркала — да кому пришла в голову мысль повесить зеркала в такой темноте? — потом заходит за дверь с надписью «Джентльмены». Быстро делает свои дела, моет руки, мокрыми пальцами зачёсывает волосы назад, и выходит обратно к зеркальной стене. И останавливается. Потому что сбоку, у выхода из женской уборной, стоит Уэнсдей, мать её, Аддамс. В чёрном коктейльном платье, подчёркивающем миниатюрную фигурку, с бриллиантовой брошью на плече, в туфлях на высоком каблуке, чёрные волосы забраны в элегантный узел с перламутровым гребнем, блестящий поясок на тонкой талии, складка молнии вдоль позвоночника. Стоит, и, чёрт бы её побрал, поправляет помаду на пухлых губах маленького аккуратного рта. Ксавье шарахается назад, как от удара, цепляется рукой за косяк двери, чтобы не упасть. Уэндей оборачивается — как всегда резко, внезапно, и такой знакомый чёрный взгляд упирается прямо в его глаза. Воздух вокруг густеет, отрезая даже весёленький джаз, доносящийся из зала. Несколько мгновений они, не шевелясь, смотрят друг на друга, разделённые десятком футов и восемью годами жизни. Потом она дёргает рукой — всего лишь защёлкивает застёжку сумочки, но этого хватает. Ксавье распрямляется, отворачивается, намереваясь опять сбежать. Даже делает два шага к выходу. И останавливается. Оборачивается. Уэнсдей Аддамс — всегда Аддамс, ни за что не Галпин — стоит недвижимая, как каменное изваяние, не сводя с него взгляда. Всё такого же тяжелого, неморгающего — но на её лице застыло выражение откровенного ужаса. И это сшибает сильнее, чем любой самый крепкий алкоголь, чем любой трах со шлюхами её мужа, чем опиумные трубки в самых грязных притонах Парижа. Он сам не замечает, как делает несколько широких шагов ей навстречу, кладёт ладонь ей на затылок — проклятье, как это знакомо, так ведь и должно быть. Тянет назад, заставляя сделать шаг к стене и откинуть голову. И быстрее, чем успевает подумать, припадает к её раскрытым губам. Уэнсдей всхлипывает и тут же сдаётся под его напором. Обвивает руками его шею, наклоняет голову, позволяя ему углубить поцелуй. Хотя какой, к чёрту, поцелуй — ему хочется её сожрать, заглотить целиком, чтобы она превратилась в частичку его самого, и всегда носить у своего сердца, как будто и не было этих восьми лет и её новой фамилии. Она царапает его зубами, встречает своим языком его, прикусывает нижнюю губу — и Ксавье хочется смеяться, несмотря на боль. Восемь чёртовых лет, которые не имели никакого значения. Он отталкивается от зеркальной стены, пятится назад, продолжая удерживать Уэнсдей за затылок и не разрывая голодный поцелуй. Свободной рукой нащупывает ручку двери — кажется, это всё-таки женский туалет, но плевать — и заталкивает её внутрь. Она, делая судорожный вздох, оборачивается, бросая сумочку на раковину, и сама тянется к нему. Ксавье захлопывает за ними дверь и с силой впечатывает в неё девушку, опять приникая к её губам. У неё терпкий вкус алкоголя и табака — совсем не тот детский вкус груши, что вновь начал сниться ему в кошмарах. Какие, к чёрту, кошмары! Вся его реальность после дерби в Кентукки превратилась в один сплошной кошмар! Одной рукой привычно обхватывая её затылок, второй он скользит по её туловищу — она такая маленькая и худенькая, что рёбра можно пересчитать даже сквозь плотный бархат платья. Уэнсдей цепляется за его плечи, выгибаясь на встречу, задыхаясь в поцелуе. Хочет быть ещё ближе и бессмысленно привстаёт на цыпочки, несмотря на высокие каблуки. Уэнсдей — красивая, страстная, пылкая, искренняя, его… Его рука опускается ниже, на её бедро, и начинает перебирать пальцами, подтягивая наверх юбку вместе с подъюбником. Уэнсдей хнычет ему в губы, потом просовывает одну руку ему подмышку, обнимая за спину, и с силой тянет на себя, заставляя практически лечь на неё. У него в голове роятся миллионы вопросов, первый из которых — почему? Почему, блять, несмотря на восемь лет, он всё так же готов целовать землю, по которой она ходит? Почему она, чёртова стерва, не отталкивает его? Он прекращает насиловать её рот, осыпает поцелуями щёку, скулу, линию челюсти, опускаясь всё ниже. Просовывает колено между её обнажившихся бёдер. Рука скользит дальше вниз, он подхватывает её под колено и тянет вверх. Она послушно обвивает миниатюрной ногой его бёдра и толкает ещё ближе к себе, желая большего. И Ксавье готов дать ей это большее. Он, мать её, готов бросить к её ногам весь мир. Поднимает руку ещё выше и кладёт ладонь на её пах, сразу пробираясь пальцами дальше между ног, даже сквозь плотные слои белья чувствуя очертания лобковых костей. Уэнсдей дёргается, с резким вздохом запрокидывает назад голову, неосознанно с силой прижимаясь тазом к его ладони. Прислоняется макушкой к двери, закатывает глаза и дышит-дышит-дышит, пока он водит губами по прозрачной коже её шеи, держа руку между её ног. В коридоре слышится какой-то шум, и это срывает пелену наваждения. Он отшатывается, чувствуя почти физическую боль от потери близости. Уэнсдей медленно опускает голову, смотрит на него мутным взглядом. Ксавье выпутывается из её объятий, сбрасывает с себя её ногу и делает шаг назад. Чувствуя, что за этот простой шаг как минимум продал дьяволу остатки своей души. Те, что ещё не принадлежали Уэнсдей Аддамс. Она стоит перед ним, зацелованная, обезумевшая в своей страсти, тяжело дышит, помада размазалась, прядки тёмных волос выбились из причёски. Усилием воли он заставляет себя не поднять руку и не поправить ей чёлку. И задаёт самый идиотский вопрос, какой только мог: – Что ты здесь делаешь? Уэнсдей дёргается, как от удара. Приятно, что не только она может наносить ему удары. – Это клуб моего мужа, – тихо отвечает она, упираясь ладонями в дверь за собой, как будто готова упасть. Клуб. Да блять! Пока он трахал безымянную шлюху внизу, Уэнсдей Аддамс улыбалась гостям своего мужа наверху. Может, даже поздоровалась с Богги и Энди. – Клуб? Выражение короткой эйфории на её красивом кукольном лице сменяется откровенным омерзением. Она так и стоит перед ним, смотря кровожадным взглядом, даже не стараясь поправить платье. – Клуб, – произносит она. – Ты идиот, если думаешь, что я не знаю, чем занимается мой муж. И вдвойне идиот, если думаешь, что я люблю его. Змеиным броском хватает с раковины сумочку и выскальзывает в коридор, оглушительно хлопнув дверью. Тишина давит на уши, неспособная перекрыть стук собственного сердца. Ксавье отворачивается к раковине, открывает кран, плещет в лицо холодной водой. И только потом рискует поднять взгляд на маленькое зеркало над раковиной. Отражение смотрит на него знакомым кровожадным взглядом. Как у Уэнсдей минуту назад. Дверь открывается, внутрь пытается войти дама в тёмно-лиловом платье. – Пошла вон! – орёт на неё Ксавье. Дама испуганно скрывается снаружи. Ксавье берёт с полки полотенце, вытирает лицо, приглаживает волосы. Когда он выходит из дамской уборной, в коридоре нет ни Уэнсдей, ни дамы в лиловом. В общем зале он опять видит Тайлера Галпина — тот о чём-то весело болтает с несколькими молодыми мужчинами у стойки. Ксавье чувствует злорадство. Знаешь ли ты, сынок всемогущего Донована Галпина, что твою жену только что чуть не трахнули в женском туалете, и она была готова стонать от желания? Богги в клубе уже нет. Энди с чертовски счастливым лицом кружит какую-то молоденькую девочку на танцполе, и Ксавье становится противно. Две мысли приходят одна за другой. Первая: надо напиться. Вторая: он обещал Аяксу, что не полезет в бар, так что надо позвонить Аяксу, пусть приедет, как минимум напьются вместе. Но чувство вины перед Петрополусом пока что сильнее ненависти к Уэнсдей и Тайлеру Галпинам, поэтому Ксавье просто выходит из клуба и, проигнорировав вереницу такси вдоль тротуара, направляется в сторону Верхнего Вест-Сайда.