Параллели

Август 2022 Неделя проходит в работе. Энид набрасывает в текстовый файл всё, что сумела узнать про Ксавье Торпа, создаёт отдельный список с перечнем книг, которые либо уже прочитала, либо пометила себе к прочтению для работы, консультируется с историками и юристами по иммиграционному праву и узнаёт у Юджина контакты нескольких переводчиков с английского на французский, впервые сожалея, что в университете взяла факультативом испанский, а не язык Гюго и Дидро. Разумеется, никто из опрошенных юристов ничего не может подсказать ей о программе для беженцев во Франции двадцатых годов, но один из них в качестве спортивного интереса, и за свой стандартный гонорар, помогает ей составить запрос в Министерство внутренних дел Франции. Энид заказывает перевод на французский и отправляет письмо на официальную электронную почту, не особо надеясь на положительный результат. Естественно, его и нет. Приходит автоматическая отбивка, которую онлайн-переводчик переводит как «благодарим за ваш запрос», и дальше ничего. В принципе, она и не ожидала ответа, но всё равно обидно. В четверг по видеосвязи звонят родители — она проводит за разговором почти полчаса, старательно отнекиваясь от приглашения приехать в Сан-Франциско в сентябре. Мать ожидаемо кривит губы, и Энид практически слышит, как та опять сожалеет, что дочь выбрала карьеру писателя и колумниста вместо того, чтобы светиться в новостях, беря интервью у политиков и голливудских звёзд. Отец чуть более понимающий — он спрашивает о теме её новой книги, но, поняв, что речь пойдёт о давно минувших днях, тоже теряет интерес, хотя и старается не показать этого через экран, и задаёт несколько общих вопросов. Энид благодарна ему и за это. Братья закидывают фотографиями Золотых Ворот в тумане. Джефф, самый старший из всего выводка Синклеров, пишет, что они с женой и двухлетним сыном собираются в отпуск на Барбадос и приглашают Энид присоединиться к ним. Несколько дней на тропическом острове кажутся привлекательной идеей, к тому же она может работать откуда угодно, лишь бы был ноутбук, но Энид отказывается, подозревая, что ей банально хотят вручить племянника. Жаль, что Бьянка в Лос-Анджелесе. От скуки Энид пишет некоторым из своих однокурсников, кто тоже осел в Нью-Йорке и с кем она поддерживает какую-никакую связь, предлагает сходить куда-нибудь — но у одной заболели дети, второй едет на выходные к родителям, третий в командировке в Канаде, остальные тоже сливаются под различными предлогами. Энид становится грустно. За столько лет в Большом Яблоке она, королева школьных сплетен, популярная студентка университета, так и не обзавелась близкими друзьями. Были приятели, знакомые, с кем можно встретиться посреди загруженного дня на кофе или быстрый ланч, но не провести вечер пятницы. Так что вечер пятницы Энид коротает в своей квартире в Бруклине, в обнимку с ноутбуком, на экране которого крутится новый фильм с модным актёром, и бокалом чудесного бордо, лично привезённого из Франции. Фильм оказывается на удивление интересным, и когда по экрану ползут финальные титры, часы уже показывают второй час ночи. Энид ставит опустевший бокал в раковину, убирает недопитое вино в холодильник и падает на кровать. Признак хорошего вина — отсутствие похмелья. Она просыпается в половине десятого субботы, с наслаждением потягивается и лениво листает ленту новостей в смартфоне, не торопясь вылезать из-под одеяла. Через полчаса всё-таки встаёт и, как была лохматая, в пижаме, принимается готовить себе завтрак. И как раз когда она ворочает на сковородке ломтики бекона, телефон раздаётся популярной песней входящего звонка. Номер незнакомый. Энид на миг хмурится — звонить утром в субботу может разве что рекламный спам, но всегда можно ответить и сказать, что они позвонили, допустим, на корпоративный номер ЦРУ. После этого даже самые прошаренные мошенники сразу бросают трубку. – Алло? – Привет! Я надеюсь, я не разбудил? Энид хмурится, ещё раз проверяет номер на экране. Нет, точно не записан. – Кто это? – Ох, прости, – тушуется мужчина на том конце. – Это Аякс. Аякс Петрополус, помнишь? Ты приходила к нам в офис на прошлой неделе, мы обсуждали Ксавье Торпа. Энид убирает сковородку с ветчиной с горячей конфорки и облокачивается о стойку, теряясь, что бы такого ответить. За прошедшую неделю она уже перестала надеяться на звонок — хоть младший Петрополус и обещал передать ей свой архив о художнике, Энид не тешила себя надеждой, что занятой бизнесмен вспомнит о ней и её расследовании. – А, да, Аякс, – произносит она. – Прости, я не ожидала. – Я не слишком рано? – кажется, он смущается. – Не отвлекаю? – Нет, всё нормально, – поспешно заверяет его Энид. – Просто… неожиданно. – Да. Извини. – Аякс на миг замирает. – Слушай, я обещал тебе архив. Хотел позвонить раньше, но пришлось срочно уехать по делам, проторчал всю неделю в Сиэтле — господи, какая же там тоска… – У меня семья в Сан-Франциско, – хихикает Энид. – Так что примерно представляю. – Неее, по сравнению с Сиэтлом Сан-Фран покажется центром мира! – возражает парень. – Ну так чего я хотел сказать. Я же обещал тебе архив, помнишь? Не возражаешь, если я привезу его сегодня? Я как раз в Эн-Уай-Си. Энид аж подскакивает. – Конечно! Скажи, куда подъехать, я заберу. – Там тяжёлая коробка, так что лучше я сам привезу. Напиши мне адрес, хорошо? – Окей, – отзывается Энид. – Сейчас сброшу. – Тогда до встречи! – прощается Аякс и вешает трубку. Энид ошарашенно пялится на смартфон в своей руке. Это вот что сейчас было? Наследник флоридской финансовой империи напрашивается к ней в гости? Господи! Наследник флоридской финансовой империи напросился к ней в гости! Энид подрывается с места, одним махом сжирает ветчину — на омлет уже нет времени, плевать — и бросается в гостиную, проверяя степень беспорядка в своей квартире. Окидывает взглядом светлую комнату, радуясь, что как раз вчера пропылесосила полы и вытерла пыль — и выдыхает. И чего она так переволновалась? Она — начинающий писатель. Пусть у неё и есть своя колонка в «Нью-Йорк Таймс», посвящённая моде и культурным мероприятиям, она явно ещё не настолько богата, чтобы жить в престижном историческом комплексе на Манхэттене, а двухкомнатная квартирка в Бруклине — скромная, зато своя, она честно на неё заработала, и смущаться тут нечего. Она отправляет сообщение со своим адресом Аяксу, и, подумав мгновение, отправляет: «Во сколько тебя ожидать?». «Спасибо», – приходит ответ. – «Подъеду часа через полтора.» Отлично. У неё есть полтора часа. Энид моет посуду, заправляет кровать, бегло проверяет, всё ли в порядке в гостиной, и идёт переодеваться. Что бы надеть, чтобы не показать, что она взволнована предстоящей встречей? Домашние спортивные штаны и растянутая майка — это слишком свободно, она даже курьеров так не встречает. Деловой костюм — да кто в субботу ходит в деловом костюме? Наконец выбирает простые джинсы, белую футболку со смешной надписью — и, чувствуя неожиданную прохладу, накидывает сверху привезённую из Японии мягкую рубашку в клетку. Быстро причёсывается, но от макияжа решает отказаться — не хочет показать, насколько она взволнована. Врать себе, что она не думала об Аяксе Петрополусе всю эту неделю, Энид не может. Слишком уж врезались в память его обезоруживающе смущённая улыбка и жест, с которым он зачёсывает назад длинные волосы. Вот сейчас бы ромашковый чай не помешал. Звонок в домофон раздаётся, когда Энид сидит на диване и пытается отвлечься лентой твиттера. Там, конечно, ничего интересного: опять пытаются кого-то отменить, демократы ругаются с республиканцами, активисты запустили очередную волну за всё хорошее и против всего плохого. – Это Аякс, – просто сообщает мужчина в домофон, и Энид чувствует, как что-то сжимается под рёбрами. – Второй этаж, – говорит она и нажимает на кнопку открытия двери в подъезд. И тут же несётся открывать дверь в квартиру. Естественно, Аякс игнорирует лифт. Сначала Энид видит шикарные тёмные волосы, потом — лукавые чёрные глаза, и только потом замечает огромную картонную коробку, которую Аякс тащит в руках. – Привет! – здоровается она, отступая в сторону. – Проходи. Аякс улыбается ещё шире и входит в её квартиру. Замирает в прихожей. – Куда? – спрашивает он, чуть встряхивая коробкой. – Давай на стол, – Энид указывает на гостиную. – Хочешь чаю, или чего-нибудь? Извини, я не любитель кофе, да и такого шикарного, как у вас в офисе, у меня нет. Аякс коротко смеётся и проходит в гостиную. Ставит коробку на журнальный столик, откидывает крышку. – Кстати о кофе, – замечает он, запуская внутрь руки. – Стив сказал, что ты обозвала его — как, «божественным»? В его руках — килограммовый пакет с кофейными зёрнами. Энид чувствует, как начинают полыхать щёки, и прижимает руки к лицу. – Господииии! – тянет она. – Конечно, твой Стив меня сдал! – Да ладно, я сам люблю наши офисы за кофе, – улыбается Аякс. – Держи, это тебе. Он передаёт Энид пакет, и она с интересом рассматривает этикетку. На ней нет ни слова по-английски, но и испанского она тоже не узнаёт. – Напрямую из Бразилии, – сообщает Аякс. – У нас прямые поставки. Как насчёт бросить бизнес и писательство и открыть кофейню? Энид опять смеётся, прижимая кофе к груди. – Спасибо, - говорит она. – Это очень… неожиданно. – На самом деле, я только что из офиса, кофе там напился по уши, но если ты предложишь мне воды, я буду благодарен, – улыбается парень. – Знал бы — привёз тебе кофе в термосе. – Есть лимонад, – отвечает Энид. – Хочешь? – Не откажусь. Она проходит на кухню, достаёт бутылку из холодильника и наливает в стакан чуть мутной жидкости, пахнущей лимоном и мятой. Лимонад она сделала вчера, предчувствуя, что он может понадобиться утром после вина — специально срезала с лимона все корки, чтобы он не горчил. – Только он без сахара, – предупреждает она, протягивая стакан Аяксу. – Так даже лучше. – Он сразу выпивает половину стакана. – Слушай, а вкусно! Лимонад и должен быть кислым, а не подслащённой водой с запахом лимона. – Аякс, ещё одна встреча с тобой — и я куплю ромашковый чай! Он смеётся — громко, закинув голову назад. – Не купишь. У тебя для этого слишком хороший вкус, – говорит он и кивает в сторону коробки. – Давай я расскажу тебе, что я тут притащил. Энид садится на диван, с трепетом заглядывая внутрь, как будто она пятилетняя девочка, распаковывающая рождественский подарок. Аякс опускается на колени по другую сторону журнального столика и принимается перебирать содержимое. Там нет ничего особенного. Какие-то папки, сиди-диски, несколько книг, парочка фотоальбомов, толстые подшивки с ксерокопиями газетных страниц. Аякс выуживает из всего этого внешний жёсткий диск и протягивает его Энид. – Вот это, – говорит он, – дневники моего прадеда. Я в колледже сломал ногу, полгода сидел дома, делать было нечего, и я взялся за их оцифровку, – смущённо признаётся он. – После этого и заинтересовался семейной историей. Там писанины на пятнадцать томов, с сорок пятого по шестьдесят третий год. Мой тебе совет — читай сразу сорок седьмой, единственное упоминание Ксавье Торпа встречается именно там. – Я направила запрос в МВД Франции, – говорит Энид. – Насчёт твоей семьи. Правда, пока ничего не ответили. – И не ответят, скорее всего, – со вздохом отвечает Аякс и садится на пятки. Энид скользит взглядом по его одежде. Простые синие джинсы, белая футболка с логотипом AC/DC под чёрной кожаной курткой, из-под правого рукава виднеются несколько фенечек и кожаных браслетов. Ну ни дать ни взять — вчерашний выпускник захолустного колледжа. Правда, дорогущие часы на левой руке несколько ломают образ. – Мы им сколько раз уже писали — а в ответ молчание, – продолжает он. – Один раз только получили ответ, что для получения такой информации нужно лично явиться в уполномоченный орган и предоставить доказательство родства. А где такое взять… – он разводит руками. – А в Грецию вы запросы не посылали? – интересуется Энид. – У них после двадцать второго года — ого, юбилей ведь! – вообще бардак, – отвечает Аякс. – Да и что они могут ответить? Мы и так знаем, что Петрополусы были местечковой аристократией, но после свержения монархии их след затерялся. Знаем только, что родителей того Аякса звали Манолис и София. Но между двадцать вторым годом, когда они бежали из Греции, и тридцать шестым, когда мой прадед приехал в Америку — абсолютный провал. – Если они были аристократией, то должны были сохраниться какие-то записи, фотографии, – замечает Энид. – Я подписана на несколько монархических пабликов… Не смейся! – предупреждает она, заметив удивлённый взгляд Аякса. – Баба Лиза рулит всем миром! – И в мыслях не было, – усмехается Аякс со своего места на полу её гостиной. – Так вот, в тех пабликах регулярно появляется информация, что стало с русской, румынской и немецкой аристократией после того, как монархии в этих странах свергли, – продолжает Энид. – Может, стоит поискать и про твою семью? – Думаешь, мы не искали? – улыбается Аякс. – Но проблема в том, что Греция — это не такие империи, как Германская или Австро-венгерская, а наша семья уж точно не может равняться с Габсбургами. На нас точно не обращали внимания. Энид сникает. Действительно, кому может быть интересна судьба одной греческой семьи, когда вокруг рушатся и возникают империи? У Аякса пищит телефон. Он достаёт аппарат из кармана куртки, смотрит на экран и хмурится. – Блин, совсем забыл про договор, – бормочет он. И опять смущённо улыбается Энид. – Слушай, как насчёт встретиться на неделе? – предлагает он. – Мне сейчас надо бежать — у нас договор с корейцами завис, если в понедельник не подпишем, отец мне по шее даст. – Он коротко смеётся. – Надо опять ехать в офис, Стив там паникует. Энид чувствует разочарование — и лишь спустя мгновение понимает, что разочарование вызвано не тем, что она не получила новой информации для своей книги, а банально потому, что вот этот лохматый парень в футболке AC/DC, столь беспардонно напросившийся к ней в гости, должен бежать дальше по своим безумно важным делам. – Можно, – кивает она. – Отлично! – лицо Аякса озаряет широкая улыбка. – Может, пообедаем, скажем, в четверг? Я завтра улетаю в Майями, но в среду должен вернуться. В понедельник подписание договора, я должен присутствовать, потом отправляем их обратно в Сеул, и после этого буду посвободнее. Я позвоню тебе, ладно? Он легко поднимается на ноги, как будто и не сидел в неудобной позе последние пятнадцать минут. Энид тоже встаёт с дивана. – Хорошо, буду ждать звонка, – с улыбкой кивает она. – Передавай привет Стиву. Поблагодари его от меня за кофе. – У него и так самомнение выше нашего офиса, – улыбается Аякс. – Спасибо за лимонад. Удачи тебе в разгребании архива. Может, заметишь что-то, что я пропустил. Энид провожает его до двери квартиры, потом ждёт, когда хлопнет дверь в подъезд, и бросается к окну лестничной клетки, выходящему на улицу. Через мутное стекло она видит, как Аякс проходит к припаркованному неподалёку серебристому «Мерседесу», залезает за руль, и спустя мгновение машина трогается с места. Взвизгнув, девушка бросается обратно в свою квартиру и хватается за смартфон, открывая список последних вызовов в поисках телефона Бьянки — но замирает, уже занеся палец над значком с зелёной телефонной трубкой. Подруга точно ей спуску не даст. Сначала как следует посмеётся, потом порадуется, что у Энид наклюнулось свидание, а под конец прочтёт лекцию, как следует себя вести с богатым кавалером. Нет уж. О своём знакомстве с Аяксом Петрополусом она расскажет Бьянке позже — после, допустим, помолвки. Энид мотает головой. Ох, Синклер, да о чём ты только думаешь? Да, он хорош собой, обходителен, у вас с ним общие интересы — но с каких это пор этого стало достаточно, чтобы начинать мечтать о совместном будущем? Нет уж. Для начала — работа. И Энид, делая глоток недопитого Аяксом лимонада, принимается разбирать коробку с архивом. Август 1938 Галерея Ксавье Торпа расположена на пересечении Брум-стрит и Вустер-стрит, в самом центре Сохо, практически в двух шагах от сверкающего Бродвея. Элегантное четырёхэтажное здание в стиле модерн, построенное в начале двадцатого века, привлекло художника огромными, почти во все стены окнами и выходом на крышу, откуда по вечерам открывался прекрасный вид на Гудзон с одной стороны и небоскрёбы Мидтауна с другой. Из-за огромных окон, выходящих сразу на две стороны, в помещении почти всегда был натуральный свет. Два первых этажа они с Роуэном выделили под саму галерею — иногда, подтверждая своё звание самого модного художника Нью-Йорка, Ксавье устраивал тут приёмы или вечеринки для избранных, и в такие дни, зная, что падкие до китча тусовщики совершенно не разбираются в искусстве, уносил свои самые ценные картины на третий этаж, в их с Роуэном кабинеты. Именно на третьем этаже он обычно и проводил деловые встречи — с покупателями лично или с присланными ими дилерами и скупщиками. Больше всего Ксавье любил встречаться с коллекционерами — чёрт, да он даже Гертруду Уитни развёл на личную встречу, пусть заносчивая скульпторша и не явилась, прислав машину с водителем, чтобы доставить художника в её личное царство рядом с Пятой авеню. Вообще-то сначала он приглядывался к помещениям в Клинтоне, но на этот район, имевший в народе недоброе прозвище «Адская Кухня», отец наложил решительный запрет и вместо этого предложил обратить внимание на Гринвич-Виллидж, который уже облюбовала молодая нью-йоркская богема. Но делить территорию с такими же одержимыми, как и он, творцами, не хотелось, и Ксавье при помощи Аякса нашёл это идеальное по всем параметрам помещение в Сохо. Относительно небольшая плата была дополнительным приятным бонусом. Ксавье, конечно, всё равно, кто его окружает — сумасшедшие писатели с не менее безумными художниками, к которым он себя не причислял, простые работяги из Сохо или клинтонские представители организованной преступности — соседство последних показалось бы ему даже веселее, если бы не вывернувшая его наизнанку новость, что Уэнсдей Аддамс вышла замуж за Тайлера Галпина. Золотого, мать его, мальчика Тайлера Галпина, сына комиссара полиции Нью-Йорка, любителя лошадей, владельца нескольких престижных клубов в Верхнем Ист-Сайде. А вместе с тем — хозяина самых дорогих борделей города, где не всегда проводилась грань между домом терпимости и наркопритоном. Встреча с Уэнсдей в одном из таких заведений ошарашила сильнее, чем столкновение на ипподроме в Кентукки. Ударила рухнувшим небосводом, придавив к земле, выбив из лёгких воздух и заморозив кровь. Опустилась лезвием гильотины, заново рассёкши его жизнь на до и после: до того, как в ней вновь появилась Уэнсдей Аддамс, и то, что будет после. А что будет после, он не знает. Слишком мало времени прошло, слишком спутались мысли в голове, слишком странно ведёт себя заснувший на месте сердца монстр. Но в одном он уверен точно: теперь, когда Уэнсдей Аддамс объявилась в Нью-Йорке, она точно никуда не пропадёт, как бы ни хотелось заново вычеркнуть её из своей памяти. Но губы помнят вкус её поцелуев — уже не нежных, совсем ещё детских, но пылких и страстных. Руки помнят, как она дрожит в его объятиях даже по прошествии восьми лет. Тело предаёт разум, вспоминая, как хорошо, как правильно им вместе. И вместе с этим приходит понимание: Уэнсдей Аддамс объявилась в Нью-Йорке не просто так. Не потому что её муж решил заняться расширением бизнеса. Не потому что ей стало скучно вести жизнь идеальной домохозяйки в Нью-Хейвене, с двухэтажным домом за белой оградой, невоспитанной собакой, сплетнями с такими же скучающими соседками, встречами литературного клуба по четвергам и барбекю по субботам, и вечно отсутствующим мужем. Как бы хорошо Уэнсдей Аддамс ни скрывает свои чувства, лгать она тоже не умеет, и выражение омерзения на её красивом лице, когда она говорила о муже, подтверждает: Уэнсдей Аддамс ненавидит Тайлера Галпина. Но, почему-то, последовала за ним в Нью-Йорк. Хочется смеяться. Конечно, последовала. Потому что столкнулась на «Забеге за розами» с призраком из своего прошлого, а близнецы Руссо наверняка рассказали ей, кем он стал, чем занимается и где его найти. Поэтому он совершенно не удивляется, когда спустя неделю после памятной встречи во «Флюгере» в студию, занимавшую весь четвёртый этаж особняка, поднимается Роуэн и, протирая очки, докладывает: – К вам пришла мисс Аддамс. Ксавье занят пейзажем Плимута — очередной быстро разбогатевший нувориш, перебравшийся в Нью-Йорк, заказал картину с видом своего родного города. Ксавье несколько раз сгонял в Массачусетс, сделал уйму фотографий, утвердил эскиз у заказчика, и принялся за полотно. Хорошо, что сроки не стояли, аванс уже был получен, и от заказа можно было отвлечься в любой момент — но, вместе с тем, меньше всего хотелось разговаривать с Уэнсдей, мать её, Аддамс. – Передай ей, что меня нет, – отвечает он, не отвлекаясь от холста. Что-то в итоговом результате ему не нравится. Наверное, голубое небо — в Плимуте, как и в Бостоне, редко бывает настолько ясно. Но заказчик просил солнечный пейзаж, и, хотя Ксавье искренне не понимает, какое вообще солнце может быть в Массачусетсе, он не настолько увлечён этой работой, чтобы отстаивать своё видение. – Боюсь, я уже сообщил ей, что вы работаете, - смущённо признаётся Ласлоу. – Тогда так и передай, что я занят, – сквозь зубы шипит Ксавье. – Она сказала, что будет ждать сколько угодно, пока вы не освободитесь, даже если понадобится быть здесь до ночи. Ксавье на миг прикрывает глаза, делает глубокий выдох и откладывает палитру и кисти. Ругаться на Роуэна не имеет никакого смысла, он сам мог бы додуматься, что Аддамс припрётся в галерею, и предупредить секретаря. Берёт тряпку, вытирает пальцы, механически хочет прижать их к глазам, но вовремя останавливается. Смотрит на руки — стереть краску та ещё задача, на это нет ни времени, ни сил. Да и в груди тешится надежда, что разговор с Уэнсдей Аддамс не затянется и он вернётся к работе. Да кого он обманывает?! При прошлой встрече они даже не говорили, за исключением двух фраз. – Хорошо, Роуэн, я сейчас спущусь. Сегодня есть какие-нибудь встречи? Ласлоу даже не требуется заглядывать в свой блокнот, который, как Ксавье думает, намертво прирос к его руке. – Нет, сегодня никого. – Тогда если меня будут спрашивать — скажи, что меня нет. Стягивает с себя плотную льняную рубашку, в которой всегда работал, остаётся в джинсах и простой белой майке. Проходит к умывальнику, моет руки, чтобы смыть хотя бы что-то, плещет в лицо водой, потом бросает привычно короткий взгляд на собственное отражение. Волосы растрепались, часть выпала из хвоста, под глазами залегли серые тени, сами глаза красные после очередного похмельного утра. Плевать. Она видела его и не таким. Пусть знает, что она с ним делает. Открывает в студии окно, чтобы заменить стойкий запах краски ещё по-настоящему летним городским зноем, и спускается вниз, совершенно не задумываясь, насколько это неприлично: выходить из личного кабинета в одной только майке. Можно подумать, Уэнсдей Аддамс когда-то было дело до приличий. В середине четверга в галерее нет посетителей, поэтому чёрный силуэт на фоне залитого солнцем белого зала сразу бросается в глаза. Уэнсдей Аддамс стоит у дальней стены, повернувшись к нему спиной, и рассматривает одну из картин. Конечно, именно эту. – Уэнсдей, – здоровается он. Она не оборачивается, но её голова чуть дёргается вверх. Как будто в притворной уверенности вздёрнула подбородок. – Мне нравится эта картина. Он подходит к ней, останавливается рядом — слишком близко, потому что голова сразу начинает кружиться от сочетания аромата герани и запаха табачного дыма. – Конечно, она тебе нравится, – произносит он. Ему самому она нравится. Он написал «Падальщиков» по итогам первого года обучения в Париже, как курсовой проект — был разгромлен комиссией в пух и прах, «слишком мрачно» и «отсутствует читаемый с первого взгляда сюжет произведения» были самыми лестными оценками почтенных учителей. Но когда он в следующем году от скуки решил показать картину на выставке Салона Независимых, критика была настолько восторженная, что сразу несколько парижских галерей прислали к нему дилеров с предложением выкупить картину для постоянной экспозиции. «Слишком мрачно» превратилось в «художник безошибочно уловил атмосферу безнадёжного отчаяния», а отсутствие сюжета вдруг обернулось «потусторонним окном в мир подсознательных кошмаров». Художник читал бюллетень, давясь хохотом и отличным красным вином откуда-то из Бордо, а потом едва не написал рецензенту, что сипы с человеческими черепами пришли ему в голову после нескольких рюмок абсента в какой-то паршивой забегаловке на Монмартре. Картину он всё-таки не продал — оставил себе, а после окончания учёбы отправил в Америку. Но именно те хвалебные отзывы, наряду с неожиданной дружбой с Аяксом Петрополусом, помогли ему вновь поверить в себя и взяться за работу. – Почему «Падальщики»? – Рано или поздно всех нас сожрут. Ксавье не говорит, что много раз порывался нарисовать под голым деревом собственный труп — тогда, наверное, снобы из аттестационной комиссии сразу бы разглядели сюжет. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает он, наконец отворачиваясь от картины. Уэнсдей тоже поворачивается к нему — и он в очередной раз чувствует, как небосвод рушится прямо ему на затылок. Потому что в ложбинке между её ключиц, над аккуратным белоснежным воротничком чёрного шелкового платья он видит скромную гранатовую подвеску. Почти как засохшая капля крови в строгой серебряной оправе на невесомой, почти незаметной цепочке. Он прекрасно помнит, как сам застегнул цепочку с этой подвеской на её шее в день её семнадцатилетия. А ещё через год надел ей на палец платиновое кольцо с таким же гранатом цвета запёкшейся крови. А ещё через полгода его мир рухнул. Интересно, что стало с тем кольцом? – Я хочу заказать тебе картину, – говорит Уэнсдей. – Я хочу, чтобы ты написал мой портрет. Он с усилием отрывается от подвески и поднимает взгляд на её лицо. Глаза цвета мокрого угля смотрят на него знакомым суровым взглядом, и, кажется, вновь можно представить, что и не было этих восьми лет. – Я готова передать тебе несколько фотографий. – Уэнсдей моргает, выдавая свою неуверенность. – Или, если ты хочешь, чтобы я позировала… – Я не пишу портреты, – обрывает он её, отворачиваясь. – Почему? – ровным голосом спрашивает она. – У тебя же были десятки моих портретов. – Я сжёг все эскизы. Господи, какие фотографии, какое позирование? Он может написать её портрет в любой момент, хоть с закрытыми глазами, разбуди его среди ночи, дай в руки бумагу и карандаш — и через минуту на листе будет её лицо, такое живое, что, кажется, проведи рукой над рисунком, и она оживёт, упрямо вздёрнет подбородок, презрительно подожмёт пухлые губы, окинет случайного зрителя полным превосходства взглядом. Да только за последние две недели он исчеркал чертами её лица десятки, если не сотни листов! – Зачем ты пришла? – спрашивает Ксавье, пользуясь её секундным замешательством. – Ведь не для того, чтобы заказать портрет? Если ты узнала адрес моей студии, ты должна была и узнать, что я не работаю с людьми. Уэнсдей опять моргает, поводит плечами. – Я хотела поговорить с тобой, – честно признаётся она. – Время для разговоров вышло восемь лет назад. Уэнсдей замирает, даже перестаёт дышать, но продолжает смотреть на него тяжёлым неморгающим взглядом. Очень плохо для неё, что у Ксавье ещё тринадцать лет назад выработался иммунитет на этот взгляд. – Хорошо, разговаривать ты не хочешь, – медленно произносит она. – А что ты хочешь? Трахнуть меня? А вот её умение бить словами никуда не делось. – Не говори, что ты сама этого не хотела! – моментально вспыхивает он. – Не помню, чтобы ты сильно сопротивлялась. Если бы нас не отвлекли, я бы поимел тебя прямо там, в туалете клуба твоего мужа. Безо всяких разговоров. Что, он так плох, как муж, что ты бросилась на меня, стоило нам оказаться наедине? Бить она умеет не только словами, но и физически. Щёку обжигает огнём, голову сносит вправо. Он замирает так на секунду — и чувствует, как давно усыплённый в груди монстр поднимает морду и издаёт протяжный приглушённый рык, чувствуя нападение. Медленно, выверяя каждый миллиметр, Ксавье поворачивается к ней — и, видимо, монстр проступает на его лице, потому что она на какие-то такие же миллиметры отклоняется назад. Он сам не знает, что сейчас с ней сделает. Швырнёт на пол, воспользовавшись преимуществом в физической силе, зажмёт ей рот и трахнет прямо посреди собственной галереи. Или просто свернёт шею, разорвёт желанные губы пальцами в кровавые лоскуты, раздавит руками хрупкий череп с короной чёрных волос. Он уже делает шаг вперёд, когда снаружи через приоткрытые окна доносится звук мотора. Автомобиль останавливается совсем рядом, глухо хлопают две двери, звучат весёлые голоса. Через какое-то мгновение тренькает колокольчик над входной дверью галереи. – Идём. Ксавье хватает её за локоть и тащит к лестнице. Затаскивает на третий этаж, не позволяя ей вырваться, потом выше на четвёртый. Уэнсдей тянет на себя руку, пытается ударить его свободной ладонью, но он вталкивает её в студию, захлопывает за ними дверь и одним движением опускает язычок замка, блокируя весь внешний мир. – Хотела поговорить — говори, я слушаю, – бросает он, проходя к креслу в углу. Весь её запал иссякает, стоит им оказаться в закрытом помещении. Здесь уже не так сильно пахнет краской, как несколько минут назад, но летний жар города раскалил комнату до предела. Ксавье отбрасывает назад упавшие на лицо волосы, достаёт из кармана рабочей рубашки сигареты и закуривает, наблюдая за Уэнсдей, упиваясь её неуверенностью. Она робко проходит по огромному помещению, заставленному мольбертами, голыми подрамниками, стеллажами с красками и кистями. Легко касается новой фотокамеры на этажерке в углу, пробегает пальцами по разложенным на верстаке бумагам, холстам, письмам и блокнотам с зарисовками. Ходит по мастерской, словно детектив, изучающий логово преступника. А Ксавье следит за ней, спрятавшись за завесой табачного дыма. Монстр продолжает низко рычать где-то в глубине грудной клетки, почувствовав добычу. – Хорошо, тогда говорить буду я, – произносит он, когда сигарета заканчивается, и тушит окурок в переделанной под пепельницу пустой банке из-под краски. Спасибо Роуэну, что он каждый вечер её опустошает, потому что уборщиков Ксавье в свою мастерскую почти никогда не пускает. – Я, блять, до вечера просидел тогда в мэрии, думая, что ты просто опаздываешь, что что-то случилось, но ни на миг не допуская и мысли, что ты не придёшь! На следующий день я поехал в ваш дом, и ваш чёртов дворецкий — тот самый, похожий на живой труп, помнишь его?… – Ларч, – подсказывает Уэнсдей. – Он до сих пор работает у родителей. Лучше бы она молчала! – Да мне поебать, как его зовут! – Ксавье срывается на крик. – Он сказал мне, что вы все резко собрались и уехали ещё предыдущим днём! Предыдущим днём, блять! Когда мы с тобой должны были стать мужем и женой! Я, как последний дебил, ждал тебя, а ты просто уехала со своими родителями! Он нависает над ней, сам не заметив, как преодолел это расстояние от кресла до стеллажа, у которого она стояла. – А потом, через неделю, я точно так же ждал тебя в порту, надеясь, что ты всё равно придёшь! Что даже если мы не смогли пожениться, в Париж мы всё равно отправимся вместе! Я до последнего верил, что ты появишься! Я, твою мать, стоял на палубе, пока Нью-Йорк не скрылся из виду, и верил, что ты прибежишь! – У меня не было выбора! – Уэнсдей не кричит, но её резкий звенящий голос заставляет его заткнуться. – Речь шла о моей семье. – Я должен был стать твоей семьёй! Или ты забыла, в чём мы поклялись друг другу за день до этого?! – Я ничего не забыла! – вскидывает голову Уэнсдей. – Я помнила это все эти восемь лет! Но я не пришла не только из-за своей семьи, я не пришла и ради тебя тоже. – Ради меня? Да ты, блять, знаешь, что со мной было? Рассказать тебе, как Аякс вытаскивал меня из Сены? Как я месяцами не просыхал и шатался по парижским притонам, надеясь хотя бы короткий миг не думать о тебе, не думать, почему? Как я чуть не сдох от морфина? Сколько парижских шлюх я перетрахал в попытках забыть тебя? – И как? – щетинится Уэнсдей. – Получилось? И это окончательно сносит крышу. Монстр расправляет крылья и требует крови. – Нихера не получилось! Ксавье толкает её назад, к стене. Ладонь привычно ложится на тонкую шею, и Уэнсдей поднимает голову, с ожиданием выдыхая горячий воздух прямо ему в лицо. Он впивается в её губы резким, голодным поцелуем, больше похожим на укус. Она сразу раскрывает рот, языки сталкиваются, зубы царапают кожу. Ксавье знакомым жестом переносит ладонь ей на затылок, прижимает к себе — но в этом нет необходимости, она сама обхватывает его за плечи и приникает, отдаваясь в его власть, ни на миг не прекращая поцелуй. Господи, Уэнс, зачем ты опять появилась в моей жизни? От неё всё равно пахнет геранью. Этот горький вкус въелся в её кожу, и Ксавье чувствует его, когда принимается осыпать поцелуями её челюсть, подбородок и шею. Перехватывает её руки и прижимает запястья к стене рядом с её головой. Она охает, когда чувствует его колено между своих ног, и тоже целует его, куда может дотянуться — лоб, виски, линию волос, царапает зубами скальп и жарко дышит в ухо. Этого мало. Этого, блять, чертовски мало, и он выпускает тонкие руки, задирает её юбки и, подхватив под бёдра, рывком поднимает, прижимая к себе. Она понимает всё без слов — обхватывает ногами его талию, вновь находит его рот и жарко целует, зарываясь пальцами в его волосы и стягивая шнурок с хвоста. – У тебя волосы были короче, – шепчет она ему в губы, перебирая длинные пряди и царапая ногтями кожу головы. – А у тебя были две косички. – Ксавье улыбается, против своей воли. Они смеются друг другу в губы, ни на миг не прекращая целоваться. Уэнсдей пытается ногами ещё плотнее прижать его к себе, и он неосознанно бьётся пахом ей в промежность. От такого толчка, даже со всей одеждой, с её губ срывается короткий стон. Она отпускает его волосы, тянет наверх майку, проходясь холодными пальцами вдоль позвоночника — он недовольно мычит ей в губы, когда приходится отпустить её, чтобы через голову стащить ненужную одежду и отбросить назад. С ней такой фокус не пройдёт. Пуговицы на её платье идут по всей длине, от воротника до подола, и даже затуманенный возбуждением мозг подсказывает, что рвать их нельзя. Ксавье опускает Уэнсдей на пол, подхватывает её юбку и принимается спешно расстёгивать снизу, пока она расцепляет пояс и расстёгивает пуговицы на лифе. Господи, как же их много! Наконец с застёжками покончено, и она вновь притягивает его к себе для поцелуя, одновременно неловко выпутываясь из платья. И им опять по восемнадцать, и не было этих восьми лет, и они всего лишь дети, окрылённые мечтами о будущем. Но в восемнадцать Уэнсдей не носила кружевное бельё из дорогого шёлка, и Ксавье звереет. Одним движением расцепляет защёлки по краю её чулка, стягивает вниз резинку трусиков и сразу же приникает пальцами к её промежности. Уэнсдей охает, запрокинув голову. Блять. Она готовая настолько, что его рука сразу становится мокрой. – Да ты же течёшь, как… Уэнсдей не позволяет ему закончить, опуская свою ладонь ему на пах. Ксавье с хрипом втягивает воздух носом. Сказать, что он возбуждён — это всё равно что обозвать тропический шторм лёгким дождиком, у него встало, ещё когда он кричал на неё в галерее. Толкается бёдрами вперёд, желая прижаться к её лону. Она всё понимает без слов — ловко расстёгивает пуговицу на его джинсах, тянет вниз молнию и сразу просовывает руку ему в трусы, обхватывая холодными пальцами налитый кровью член. – Блять, птенчик мой… Старое детское прозвище срывается неосознанно. Уэнсдей на миг замирает посреди поцелуя, потом переносит вторую руку на его пояс и требовательно тянет джинсы вместе с нижним бельём вниз. Отступить сейчас равносильно смерти, но он послушно делает полшага назад, спускает штаны с трусами по ногам, отталкивает их в сторону, пока Уэнсдей так же поспешно избавляется от своего белья. Возвращается в её объятия, закидывает её ногу в чёрном шёлковом чулке себе на пояс и подаётся вперёд и вверх, входя сразу до основания. Бляяяяять… Она узкая и тесная настолько, что и не скажешь, что уже который год замужем. Он легко проводит пальцами по её бокам, сжимает под рёбрами, приподнимает, позволяя себе выйти — и тут же опускает обратно, вновь насаживая на себя. И ещё раз. И ещё. Уэнсдей смотрит на него с пьяной, безумной улыбкой. За эту улыбку Ксавье готов продать весь мир — чёрт с ним, конкретно за этот момент он готов продать все четыре года в Париже, год путешествий по Европе и три года в Нью-Йорке. Потому что все восемь лет вели именно сюда. Стена — неудобное место. Ксавье резко выходит, стараясь не слышать возмущённый стон девушки. Хватает пальцами за затылок и, целуя, толкает вбок, к верстаку. Уэнсдей шагает вслепую, пока не упирается поясницей в столешницу. Ксавье резко смахивает в сторону всё, что там лежало, а второй рукой обхватывает её за талию и поднимает наверх. Она послушно садится на верстак, опять привлекая его к себе в поцелуе, и трётся абсолютно мокрой промежностью о его живот. Стоит подпилить верстаку ножки. Слишком высокий. – Э, нет, птенчик мой, так не пойдёт… Он сдёргивает её вниз, резко разворачивает спиной к себе и заставляет наклониться. Уэнсдей вскрикивает, не то от неожиданности, не то от возмущения, но он кладёт руку ей на затылок и припечатывает к перепачканной краской поверхности. Тянет её на себя, чтобы она сползла ниже, задирает комбинацию и опять входит, забыв, как дышать. – Ооох… – выдыхает она и, протянув руки вперёд, цепляется за противоположный край. Два его движения — и она размашисто подаётся ему навстречу, упираясь руками в верстак, и протяжно стонет на грани с криком. Помещение заполняют звуки влажных шлепков от соприкосновения плоти. – Мне плевать, что произошло с тобой, – шепчет Ксавье, склоняясь к её лопаткам. – Ты моя, ты же знаешь… Он целует её спину, губами пересчитывая позвонки, но продолжая удерживать за затылок. В ответ на его голос Уэнсдей издаёт странный звук — и тут же задыхается в попытке запрокинуть голову. Её внутренние стенки сжимаются, обхватывая его член — и Ксавье приходится закрыть глаза, лишь бы не кончить в этот же момент. – Твоя… – слабо шепчет Уэнсдей в столешницу. – Всегда. Ты же знаешь… И её голоса достаточно. Он выходит, сразу же изливаясь на её бёдра и ягодицы, и валится ей на спину. Несколько минут они не шевелятся: она, распластанная на измазанном верстаке, и он, упавший на неё. Приходят в себя, учатся дышать заново. Потом Уэнсдей переносит руки ближе к плечам, пытается подняться. – Мне надо вернуться… Пощёчина и та была не такой больной. Ксавье резко отталкивается от неё, проходит по студии, подбирает свою одежду. Мгновение пытается разобраться, потом махом натягивает сначала трусы, потом джинсы. – Давай, беги, – бросает он. – Ты же умеешь это лучше всего. Уэнсдей сползает с верстака, одёргивает комбинацию и оборачивается. Чулки сползли ниже колен, и она подтягивает их, дрожащими пальцами защёлкивая замочки ремешков от комбинации. – Ты ведь знаешь, кто мой муж, – произносит она. – Оправдывай себя этим. Ксавье подбирает рабочую рубашку, достаёт сигареты и закуривает. Находит взглядом свою майку, но вместо того, чтобы одеться, садится в кресло, как был, в одних джинсах. Уэнсдей делает нерешительный шаг к нему, но потом, словно передумав, отходит к своей одежде и накидывает платье, с садистской неторопливостью принимаясь застёгивать многочисленные пуговицы. Ксавье думает о том, что она вся ниже пояса перепачкана в его семени. Хорошо ещё, если он не оставил на ней никаких других следов — было бы интересно узнать, как бы она объясняла нелюбимому мужу синяки на бёдрах или засосы на шее. – Нам всё равно надо будет поговорить, – произносит Уэнсдей, закончив, наконец, с пуговицами. – Ты не умеешь разговаривать. – Ксавье выдыхает табачный дым. – Так что, знаешь что? Пошла вон, Уэнсдей Галпин. Уэнсдей дёргается назад — и Ксавье приходится приложить все усилия, чтобы в этот же момент не броситься к её ногам. Она проводит рукой по причёске, знакомо дёргает подбородком — и не сказать, что минуту назад её жёстко имели на грязном верстаке. Проходит к двери, цокая каблуками, и, оглушительно щёлкнув замком, оборачивается. – Если хочешь знать, почему я тогда не пришла, – произносит она. – Спроси у своего отца. И скрывается на лестнице. Ксавье резко распрямляется в кресле. Что, блять, это значит?