Параллели

Сентябрь 2022 Теперь, когда у Энид есть уверенность, что Аякс держит своё слово и, если обещал позвонить — значит, обязательно позвонит, она может с чистой совестью уйти в работу, не дёргаясь на каждое входящее сообщение. Оцифрованные дневники Аякса Петрополуса Первого она решает отложить напоследок — в конце концов, новый знакомый сам сказал, что упоминаний Ксавье Торпа там почти нет, а значит, можно пока с чистой совестью взяться за остальные материалы. И Энид зарывается в бесконечные газетные вырезки, выдержки из давно забытых книг, копии брошюр выставок почти столетней давности — боже, да где Аякс их только нашёл? Наследник флоридской финансовой империи сэкономил ей как минимум месяц времени — вряд ли бы Энид смогла собрать такой огромный объём информации за меньший срок. Только на разгребание всех газетных статей у неё уходит несколько дней, на протяжении которых она почти не вылезает из-за ноутбука, обложившись бумагами, как эльф Санта-Клауса в преддверии Рождества — письмами послушных детишек. Текстовый файл неуклонно разрастается от страницы к странице; блокнот, в котором она от руки делает схематичные пометки структуры расследования и составляет список сиюминутных вопросов, стремительно теряет чистые листы. Помогает кофе. Она не настолько кофеман, чтобы покупать себе кофе-машину, но честно приобретает кофемолку и турку, гуглит способы приготовления — первые несколько раз выходит так себе, но потом она находит подходящий рецепт, в результате которого напиток получается почти таким же вкусным, как и в офисе «Горгона Инвестментс», добавляет в кружку любимый банановый сироп — и в очередной раз задумывается о том, чтобы устроиться в «Горгону» на работу, хоть уборщицей. Интересно, есть ли у компании Петрополусов блоги? Энид вполне могла бы войти в команду по связям с общественностью, вести социальные сети «Горгоны». Мысль озаряет её во время короткого перерыва от компьютера — и Энид хлопает себя рукой по лбу, не веря, какой идиоткой она оказалась. Она, школьная королева сплетен, админ университетских чатов, владелица блога с десятками тысяч подписчиков — и совершенно забыла… Щёки пылают, и Энид радуется, что никто не стал свидетелем её полупрофессионального позора. Отодвинув ноутбук подальше от края стола и поставив перед ним кружку с кофе — нет, пожалуй, сделает ещё глоток, вкусно же! — Энид открывает популярную соцсеть и вбивает в поиске: «Аякс Петрополус». Пара секунд поисковой загрузки — и вываливается ссылка на профиль с забавным ником «ajax_the_second». Что ж, самоиронии Аяксу Второму явно не занимать. Энид касается пальцем фотографии и проваливается в ленту. Аякс ведёт соцсеть редко и нерегулярно — между постами проходит от нескольких недель до нескольких месяцев. Но взгляд Энид цепляется за самый последний пост с двумя фотографиями. Снято в его офисе в «Эмпайр Стейт». На первой запечатлён вид на Гудзон, на второй — фотография картины Ксавье Торпа в их переговорной. И комментарий: «Сегодня была интересная встреча по семейным делам давно минувших дней. Продолжение следует. Наверное.» Челюсть падает на колени, и Энид тут же переключается на список новых подписчиков. Естественно, за последнюю неделю на её блог, посвящённый вязанию и винтажной моде, а иногда и путешествиям, подписалось не меньше полусотни новых читателей — она уже давно перестала следить за новыми пользователями. Но наконец находит знакомый ник. Вот же поганец! Нашёл её в тот же день, подписался — и ни словом не обмолвился об этом при второй встрече! Энид возвращается в профиль Аякса, щёлкает на иконку «подписаться» и продолжает листать дальше. Куча панорамных фото Нью-Йорка, явно снятых из офиса. Изредка встречающиеся фотографии солнечной Флориды. Редкие селфи — Энид останавливается на одном, где он с какой-то девицей в снежных горах, в сдвинутых на лбы горнолыжных очках, оба улыбаются в камеру. Под фотографией комментарий: «Отлично покатались с sophia_gred в #Zermatt. Соф, кузина дорогая, чертовски был рад тебя видеть! Надеюсь, до следующей встречи не придётся ждать три года!» Кузина. Ну лааааадно… Сложно поверить, что у молодого, красивого, богатого парня нет постоянной подруги, но популярная социальная сеть упорно утверждает обратное. Энид пролистывает до постов как минимум годичной давности, и ни на одной Аякс Петрополус не запечатлён с девушкой. То ли он очень хорошо скрывает свою личную жизнь, то ли действительно одинок. Да как так-то?! На очередных фотографиях из Флориды Энид зависает. Снято в прошлом мае — Аякс в компании нескольких молодых ребят и девушек на пляже. Она жадно окидывает взглядом его фигуру в одних пляжных шортах — Петрополус явно следит за собой, хотя и не перекачивается. Широкие плечи, заметные бицепсы на руках, ненавязчиво проступающие кубики пресса… По спине, кажется, проходят мурашки. Сквозняк, что ли? Энид делает глоток кофе и думает, что стоит добавить в чашку ликёра — вроде бы, у неё остался «Бейлис» после визита Бьянки. Нет, ставить лайк на это фото она не будет! Она возвращатся наверх, лайкает пост с картиной Ксавье Торпа и не может удержаться, чтобы не написать комментарий, хотя и понимает, что по нему можно будет вычислить героя её следующей книги: «Ваш вклад в расследование неоценим!» Вот так! Пусть он видит, что не только он искал её в соцсетях! Ещё раз заходит в профиль, окидывает взглядом скудную информацию. Блог явно личный, не корпоративный, информации по минимуму: имя, место работы без указания должности, место учёбы — Йельский университет. И всё. Энид увеличивает фотографию профиля и ставит очередной «лайк». На фотографии Аякс, одетый в простой чёрный джемпер, смотрит в камеру, прислонив правую ладонь к лицу и закрывая левый глаз. Если бы не правильный цвет лица и руки, можно было бы подумать, что фотография чёрно-белая. Всё. Хватит. Пора возвращаться к работе! Энид откладывает телефон и принимается рассматривать фотоальбомы, подбирая, какие фотографии она может использовать в своей книге. Это всё — оригиналы, и Энид вдруг холодеет: она прекрасно понимает, насколько ценными могут оказаться снимки, а Аякс ни словом не обмолвился, что рассчитывает, что она вернёт архив. А ведь большинство фотографий, что сейчас оказались у неё в руках, она видит впервые, они точно нигде не публиковались, это уникальный материал, негативов ведь уже не найти… Энид достаёт одну из неприкреплённых фотографий. Судя по плотному картону и штампу «Фотоателье К.Р. Ричмоса. Сентябрь, 1938» на обороте, это была официальная фотосессия. Ксавье Торп, чуть склонив голову, смотрит куда-то мимо камеры, и Энид, спустя почти сто лет, вглядывается в его лицо. Сентябрь тридцать восьмого года. За полтора месяца до того, как Ксавье Торпа последний раз видели живым, и за три месяца до того, как его официально объявили в розыск. Ксавье Торп, конечно, был красавцем, пусть и не в таком классическом смысле, как Аякс Петрополус. Всё в его внешности было слишком: слишком вытянутое лицо, слишком массивный нос, слишком длинные волосы, которые на фотографии были забраны назад в хвост, слишком пухлые губы над узким подбородком, слишком большие светлые глаза. Ксавье Торп смотрел с фотокарточки со зловещей обречённостью, будто за его спиной уже стоял ангел с мечом в руке, воздетым… над кем? – Что же ты скрываешь, Ксавье Торп? – шепчет Энид, поднимая фотокарточку к глазам. Ксавье Торп на фотографии молчит, продолжая пугающим взглядом смотреть мимо камеры. Фотография — это не его картина с воронами, чей взгляд падал на зрителя, где бы он ни находился. Тихо тренькает телефон, и Энид как в трансе откладывает фотографию в сторону. Аякс лайкнул её комментарий к посту про картину Ксавье Торпа. В каком рабочем угаре она включила оповещения о лайках? Их же сыпятся сотни каждый день, она с ума сойдёт, отслеживая все! Но, отключая уведомления, Энид чувствует, что улыбается. Отложив телефон в сторону, она продолжает копаться в фотографиях, то и дело бросая взгляд на портрет художника. Фотографий не сказать, что много — какие-то простые портреты, какие-то в полный рост, какие-то только по пояс. Ксавье Торп в своей галерее, в мастерской за мольбертом, в собственной гостиной с сигаретой в руке. И ещё одна карточка привлекает внимание писательницы. На ней Ксавье Торп стоит у огромного старинного автомобиля, скрестив длинные ноги и засунув руку в карман брюк, а рядом с ним — молодой мужчина с тёмными волосами. Оба улыбаются фотографу, как будто рады, что их поймали в какой-то счастливый момент их жизни. Энид прекрасно понимает, что поймать с фотоаппаратом в тридцать восьмом году было нереально — тогда фотография занимала слишком много времени, надо было специально вызывать фотографа, выбирать время, готовиться, позировать… Она вынимает снимок из альбома и переворачивает. «Март 1938, Нью-Йорк, двор Эльдорадо», — аккуратно написано перьевой ручкой. Энид вновь смотрит на фотографию. Ксавье Торпа не узнать невозможно — слишком уж примечательная у него внешность, с волосами до плеч и ростом под два метра. Художник одет в тёмные брюки и тёмную жилетку поверх белоснежной рубашки. Гораздо больше внимание Энид привлекает его спутник. Такой же высокий, с чёрными волосами и прямыми бровями над тёмными глазами, в светлых брюках и удобной тёмной куртке, по первому взгляду — кожаной. Лицо мужчины до чёртиков знакомо. Энид неслышно смеётся, поджав губы. Ну наааааадо же… Аякс Петрополус унаследовал от прадеда не только имя. Да они с прадедом — просто одно лицо. Энид опять бросает взгляд на надпись на обороте. «Эльдорадо» — элитный жилой комплекс напротив Центрального парка, нет никакой тайны, что Ксавье Торп жил там до своего исчезновения. Можно даже проследить историю его квартиры — сейчас её, кажется, выкупил какой-то голливудский продюссер, но в помещении уже столько раз проводился капитальный ремонт, что от Ксавье Торпа там остались только имя и несущие стены. То, что Ксавье Торп и Аякс Петрополус позируют во внутреннем дворе перед машиной — гораздо интереснее. Энид вспоминает слова Аякса, что его прадед работал у Ксавье Торпа не то водителем, не то секретарём — но позы мужчин на фотографии слишком расслаблены, чтобы они были просто хозяином и работником. Нет, двое мужчин на древней карточке — хорошие друзья, это видно по тому, как они стоят, как похожи их улыбки, как одинаково они склонили голову вбок. Возможно ли такое, что Аякс Петрополус Первый был для Ксавье Торпа не только водителем или секретарём? Ведь не просто так художник оставил ему всю свою галерею, полную бесценных уже тогда картин? Она подносит фотографию к глазам, вгладываясь в лицо Торпа. Бесполезно, качество слишком паршивое, чтобы разглядеть все детали. Отложив карточку, Энид опять листает фотоальбом, проверяя даты портретных снимков. Март, май, июнь тридцать восьмого. И на всех фотографиях Ксавье Торп если не улыбается, то смотрит в объектив спокойным, чуть лукавым взглядом огромных глаз, в которых притаилась смешинка. Даже там, где он серьёзен, уголки его губ, кажется, вот-вот дрогнут вверх. И какой поразительный, ошеломляющий контраст с сентябрьской фотографией. Энид откладывает заинтересовавшие её карточки, хватает с журнального столика свой блокнот и, с ногами забравшись на диван, принимается строчить новый список вопросов Аяксу Петрополусу. При следующей встрече разговор точно пойдёт по её сценарию! Аякс, как и обещал, звонит в среду. Энид до безумия боится, что он пригласит её в какой-нибудь дорогой пафосный ресторан, увенчанный мишленовскими звёздами — не сказать, что она не знает, как вести себя в таких заведениях, но обстановка в подобных местах редко способствует непринуждённому диалогу, да и возиться с дресс-кодом посреди рабочего дня не хочется. Но Аякс её удивляет: бестактно поинтересовавшись, не вегетарианка ли она, и с явным облегчением рассмеявшись на её ответ, что за хороший стейк она продаст душу, он приглашает её в греческий ресторан в Ист-Виллидж. Энид, тут же, не убирая телефон от уха, соглашается, и сразу же гуглит «Таверну Киклады». По первому взгляду, вполне себе демократично. Насколько демократичным может быть ресторан в Ист-Виллидж, входящий в список лучших ресторанов Манхэттена. – Как прошла твоя поездка? – интересуется она, когда они уже договариваются о времени встречи. На том конце телефона Аякс протяжно выдыхает. – Подписали, – говорит он. – Но эти корейцы мне весь мозг выели. Ещё и отец добавил — это, видите ли, была проверка моей профпригодности, я её прошёл с оглушительным успехом, и теперь он хочет повесить на меня всю вэшку. – Что повесить? – не понимает Энид. – Вэшку. Прости. Внешнеэкономическую деятельность компании — международные контракты, проекты в других странах, привлечение инвестиций из-за границы. Вот эта вся фигня. – Оу! Поздравить с повышением? – Энид хихикает в ответ на стон молодого мужчины. – Или посочувствовать? – Да даже не знаю, – признаётся Аякс. – С одной стороны, я не прочь вернуться в Майями, в Нью-Йорке зимой для меня слишком холодно. А потом думаю — слишком я прикипел к нашей богадельне, а там придётся работать с новой командой, и объём работы возрастёт в разы… – А кофе в Майями есть? – улыбается Энид. Аякс оглушительно хохочет. – Если бы в Майями не было кофе, я бы в их офис ни ногой! Нет… – он выдыхает. – Мы договорились с отцом, что до нового года я в Нью-Йорке, а дальше подумаю. Раздаётся приглушённый звук расстёгиваемой молнии — очевидно, он только приехал домой и теперь занят разбором чемодана. – Лучше расскажи, чего интересного ты нашла в архиве? Энид откидывается на мягкую спинку дивана, подбирая под себя ноги, и ищет среди подушек пульт от кондиционера. Она, в отличие от Аякса, выросшая среди туманов и промозглости северной Калифорнии, не любит нью-йоркскую жару. – Слушай, ты не представляешь, насколько ценным оказался твой архив! – горячо говорит она. – Почему не представляю? – хохочет Аякс. – Ты сама написала в блоге. Она чувствует, что смущается. – Я пока не читала дневники, зависла на фотографиях, – признаётся девушка. – Я правильно понимаю, что это личные снимки, и они никогда нигде не публиковались? – Да, всё из личного прадедова архива, – подтверждает Петрополус. – Это не все, конечно. Некоторые фотографии мы передавали в музеи для выставок, что-то уже просили для книг раньше. – Ты, кстати, безумно похож на своего прадеда, тебе говорили? – Ага, – беззаботно смеётся Аякс. – Мама говорит, мы с ним — живое подтверждение реинкарнации. Телефон прямо рядом с ухом раздаётся омерзительным гудением виброзвонка входящего вызова. Энид кривится и смотрит на экран — звонит Юджин Оттингер. Быстро нажимает на сброс. – Слушай, извини, мне тут издатель пытается дозвониться, – говорит она. – Ничего, если я перезвоню через несколько минут? – Не страшно, решай свои вопросы. – Энид слышит, как Аякс улыбается. – Я сам только прилетел, ещё сумку не успел разобрать, ещё и в офис надо заехать. Увидимся завтра, окей? В час тридцать. – Хорошо, завтра в час тридцать, – кивает Энид. – Буду с нетерпением ждать. – До завтра! – весело прощается Аякс и отключается. Энид разминает шею, набирает номер Юджина и ставит телефон на громкую связь — ухо со свежим пирсингом порядком устало за время разговора. Интересно, зачем Юджин ей звонит? Наверняка какой-нибудь простой организационный вопрос, типа забытой подписи в договоре. Быстро переговорит — и можно будет зарыться в гардероб, выбирая наряд на завтрашний обед. На следующий день Энид, одетая в строгие дымчато-розовые брюки и белый топ с кружевом на плечах, ровно в тринадцать тридцать входит в греческую таверну в Ист-Виллидж. Первая половина сентября в Нью-Йорке опять выдалась жаркой, и от любимой куртки приходится отказаться, но Энид разбавляет общий деловой стиль своего наряда удобными белыми кроссовками и любимым белым кожаным рюкзачком с розово-голубым помпоном на молнии. Аякс её уже ждёт — поднимается навстречу, когда сотрудница проводит Энид к столику, и, осторожно положив руку ей на локоть, почти невесомо касается губами её щеки. – Привет! – улыбается он. – Рад тебя видеть. Отлично выглядишь! Энид, стараясь перебороть смущение, садится на стул. В ответ на его простой, целомудренный поцелуй бабочки в животе взвиваются ураганом. – Спасибо, – говорит она. – Ты тоже. Это, конечно, преувеличение. Аякс, несмотря на опрятный наряд из строгих серых брюк и белоснежной рубашки, выглядит так себе — волосы растрёпаны, под глазами залегли тени. Очевидно, он с утра проторчал в офисе, занимаясь делами «Горгоны». Перед ним уже стоит наполовину пустая чашка с кофе. – Я заказал нам жареный сыр и острую фету, и бутылку греческого вина — ты же ничего не имеешь против вина посреди дня? – спрашивает он, неуверенно вскидывая брови. – Я никогда не имею ничего против вина, – улыбается Энид, принимая протянутое официанткой меню, и сразу же заказывает себе газировки с лимоном — в жару такой простой напиток идёт лучше всего. – Что посоветуешь? Аякс пускается в объяснения греческой кухни. Энид, слушая его, даже восхищается. Он ведь — уже типичный американец в котором поколении: престижный университет, высокая должность в отцовской компании, регулярные перелёты из Нью-Йорка в Майями. Но то, с какой живостью он интересуется историей и происхождением своей семьи, вызывает искреннее уважение. – Ты знаешь греческий? – спрашивает Энид, когда они заканчивают озвучивать свой заказ официантке. – Очень плохо, – смущённо признаётся Аякс, допивая свой кофе. – Я неплохо знаю немецкий, сносно говорю по-французски, а греческий брался учить для себя, но быстро сдался. Совершенно другая система языка, другой алфавит — в общем, я не растеряюсь, если окажусь без денег и документов посреди Афин, но вести долгий разговор не в состоянии. Знаешь, как собака: вроде что-то и понимаю, но ответить не могу. Официантка приносит закуски и бутылку вина. Вино с какого-то очередного греческого острова оказывается неплохим — не французское бордо, конечно, но тоже очень приятное. Острая фета Энид не нравится, но вот жареные сыры вызывают восторг, и она, под смешливый взгляд Аякса, уминает почти всю тарелку, только потом вспомнив, что заказала мясо на горячее. – Что ты нашла в архиве? – спрашивает парень, когда официантка забирает опустевшие тарелки и обещает вернуться через минуту с основными блюдами. – Фотографии! – Энид тянется в сумку и достаёт свой блокнот, в который вложила несколько фотокарточек. – Я тебе уже говорила, что ты безумно похож на своего прадеда? Аякс берёт из её пальцев фотографию во внутреннем дворе Эльдорадо. – Я слышу это примерно с четырнадцати лет, – усмехается он. – У нас дома в гостиной висит его портрет — каждый гость считает своим долгом заметить, как я на него похож. – А портрет…? – вопрос повисает в воздухе. – Нет, не Торпа, – качает головой Аякс. – Он же не писал портретов… На миг он осекается, глядя в окно, на выставленные на тротуаре летние столики под широкими синими тентами. – Я, честно говоря, даже не помню, кто художник. Официантка приносит еду — бараньи отбивные для Энид и какие-то морепродукты для Аякса. Блюдо выглядит настолько аппетитно, что Энид не сомневается, что съест всё до последнего кусочка, несмотря на забитый сыром желудок — спасибо генетике, благодаря которой она может есть как не в себя, и при этом не прибавить ни грамма. Когда они с Бьянкой зависают в пабах, и Энид заказывает себе бургер, а Барклай ограничивается диетическим салатом, подруга всегда замечает, что для таких, как Энид, в аду приготовлен отдельный котёл с мясным бульоном. На несколько минут они сосредотачиватся на еде — Энид настолько расхваливает баранину, что Аякс не удерживается и крадёт у неё с тарелки кусочек. Энид, притворно возмущаясь, цепляет на вилку из его тарелки щупальцу осьминога — и они смеются, как подростки. – Смотри, я обратила внимание на две фотографии, – говорит она, кладя приборы на салфетку рядом с тарелкой, и достаёт два портрета Торпа. – Одна из них сделана в июне тридцать восьмого, другая — в сентябре. Видишь разницу? Петрополус переводит взгляд между карточками, едва заметно хмурясь. Энид пользуется этим моментом, чтобы отрезать ещё кусочек мяса. – В сентябре он явно более угрюмый, – произносит парень. – Именно! – Энид приходится быстро проглотить кусок, толком не прожевав. – Я посмотрела все фотографии до этого — ни на одной у Ксавье Торпа нет такого выражения лица. Он везде улыбается, глаза весёлые — и только в сентябре у него такой вид, будто… не знаю, то ли убить готов, то ли его сейчас убьют. – Думаешь, к сентябрю что-то случилось, что послужило причиной его исчезновения? – Не знаю, – пожимает плечами девушка. – Но после этой фотографии нет ни одного снимка. Аякс переворачивает картонную карточку, смотрит на штамп «Фотоателье К.Р. Ричмоса. Сентябрь, 1938» и хмурится. – Это последняя фотосессия Ксавье Торпа, – сообщает он. – После неё нет ни одной его фотографии, я все архивы и библиотеки перерыл. Даже в газетах нет ни одной фотки. Из конкретно этой серии, – он кивает на положенную на белоснежную скатерть фотографию, – было ещё несколько снимков, они растиражированы по альбомам. – Но этой фотографии нигде нет? Аякс медленно дожёвывает остатки осьминога. – Видимо, её забраковали, – произносит он. – Я видел другие фотографии с этой сьёмки — обычные официальные портреты, такие делают к брошюрам любой выставки. С едой покончено. Бутылка вина медленно, но неуклонно подходит к концу — и Энид становится жалко, что их встреча тоже вот-вот завершится. Они заказывают себе кофе: фраппе для Энид и очередной двойной эспрессо для Аякса — и девушка собирает все фотографии обратно в блокнот. – Ты сейчас домой? – интересуется Аякс. – Нет, у меня встреча с куратором «Уитни» через час. В тридцатые годы они пытались купить картины Торпа в свою экспозицию, сохранилась какая-то переписка — мне разрешили на неё взглянуть. – Тебя подвезти? Я сейчас всё равно поеду в офис, сделаю крюк. – Не надо, – мотает головой Энид, хотя больше всего ей хочется согласиться. – Дойду пешком. Как раз проветрю голову после прекрасного греческого вина. Аякс кивает и просит у официантки счёт. Потом сдвигает в сторону пустую чашку от своего кофе, сцепляет на столе руки и подаётся вперёд. – Я хочу пригласить тебя на свидание, – говорит он, едва заметно улыбаясь. – Не на деловую встречу, чтобы обсудить давно сгинувшего художника, а на настоящее свидание, сходить в театр, потом на ужин — что скажешь? Боже, да конечно же да! Энид хитро улыбается, делая вид, что раздумывает. – В театр? – спрашивает она. – Не на мюзикл, надеюсь? Я терпеть не могу мюзиклы. Подруга пыталась затащить меня на «Гамильтона» – мне пришлось отвлечь её визитом в музей в нерабочее время, лишь бы не тащиться на Бродвей. – Как насчёт оперы? – предлагает Аякс. – На следующей неделе открывается сезон в Метрополитен, будет премьера «Богемы» — я буду рад, если ты согласишься пойти со мной. Боже, опера — это ещё хуже, чем мюзиклы! Энид до сих пор с содроганием вспоминает, как мать десять лет назад затащила её на «Кармен». Смотреть, как тучноватый романтический герой сложными лингвистическими оборотами распинается в любви к главной героине оказалось самой настоящей пыткой, и Энид поклялась себе, что больше никогда в жизни не пойдёт на представление классического произведения. Но Аякс смотрит на неё с такой надеждой, что она не может отказать. Да она бы не отказала, даже если бы он позвал её на того же «Гамильтона»! – Согласна, – кивает она. – Но, должна предупредить, я не большой поклонник классической музыки. – В оперу ходят не столько ради музыки, сколько себя показать, – замечает Аякс. Вписывает в чек сумму чаевых официантке и прикладывает карту к терминалу, даже не позволяя Энид заикнуться о том, что она сама хочет оплатить свой обед. – Я напишу, когда представление. – Я буду ждать, – в ответ улыбается она, запихивая блокнот с вложенными фотографиями в рюкзачок. Разговор опять пошёл не по её сценарию, но ей всё равно. Они выходят на улицу. Аякс что-то говорит в телефон, и через минуту перед ними останавливается знакомый серебристый «Мерседес». На этот раз за рулём сидит водитель. – Рад был увидеться, – произносит Аякс, проводя пальцем по её локтю. – Я напишу про оперу. Энид кивает, не зная, что сказать. Петрополус быстро наклоняется, опять целует её в щёку и, хитро подмигнув, отходит к машине. Энид выуживает из рюкзака тёмные очки, цепляет их на лицо, стараясь скрыть улыбку, и, думая о том, что надо бы взять в какой-нибудь кофейне ещё кофе, направляется вверх по улице. Бьянка ей точно спуску не даст. А говорить матери о том, что у неё вот-вот завяжутся отношения с богатым флоридским бизнесменом, и вовсе должно быть запрещено уставом ООН. Сентябрь 1938 Винсент Торп приезжает в Нью-Йорк в понедельник — три дня пропадает где-то в городе, встречаясь с коллегами и партнёрами, решая рабочие вопросы, и лишь в четверг у него находится время на сына. Ксавье, пытаясь не сойти с ума, с головой уходит в работу: отправляет первые эскизы фресок для центра Рокфеллера, заканчивает панораму Плимута, заключает контракт на иллюстрации для нового издания избранных сочинений Шекспира, убивает два часа в фотоателье за фотосессией и соглашается, всё-таки, продать «Собор зимой» в коллекцию Гертруды Уитни. Чёрт с ней, эта богачка всё-таки его уломала, выписав огромный чек. Он занят белением холста, когда в студию поднимается Роуэн. – Ваш отец звонил, – говорит секретарь, протягивая вырванный лист своего блокнота. – Он назначил вам встречу завтра в отеле. Ксавье неопрято вытирает руки и берёт записку. У Роуэна красивый, почти каллиграфический почерк — Ксавье подозревает, что парень когда-то занимался рисованием, но сам Ласлоу это отрицает. «Билтмор», ресторан, пятница 17.30. Плохо. Что ресторан — это очень плохо. Значит, разговор будет больше деловой, а у Ксавье накопилось слишком много вопросов. Спроси своего отца, – набатом стучит по мозгу голос Уэнсдей. Что она имела в виду? Уэнсдей и виделась-то его отцом всего один раз — за два дня до того проклятого дня, когда вместе с семьёй исчезла из Бостона. Они тогда собрались семьями на ужин в отеле, где остановился Винсент, приехавший на свадьбу сына — познакомили родителей, делились планами на будущее, мечтали о жизни в Париже, где Ксавье будет изучать изобразительное искусство, а Уэнсдей — историю литературы. Гомес Аддамс всё порывался обнять Ксавье и назвать его вторым сыном; Мортиша рассказывала Уэнсдей, что вскоре той придётся сменить любимые две косички на более приличествующую замужней женщине причёску; Пагсли руками ел устриц и жаловался, что они его бросают. Один Винсент Торп молча курил, односложно отвечая на вопросы будущих родственников, и не сводил взгляда с невесты сына. Могло ли быть такое, что они виделись после этого ужина? Что он сказал Аддамсам, что через два дня они скрылись из Бостона? Вопросов слишком много — не только к отцу, но и к самой Уэнсдей. Но она больше не появляется в его галерее, а Ксавье не ищет встреч. Он не уверен, что они смогут сдержаться, если вновь окажутся наедине — два последних рандеву отчётливо продемонстрировали всю их выдержку. Не говоря уж о том, что если он столкнётся с Тайлером Галпином, то как минимум свернёт тому шею. Потому что Уэнсдей Аддамс может принадлежать только ему. Она сама это сказала. В пятницу он, трезвый и злой, приходит в «Билтмор» на пятнадцать минут раньше обозначенного времени встречи — говорит портье своё имя, сообщает о встрече с Винсентом Торпом, и послушно следует за лобби-боем в малый зал для ужинов. Здесь, в отличие от огромного ресторана, всего несколько столиков, не играет музыка, и можно спокойно поговорить. Отец уже ждёт его — сидит за дальним столиком у стены и лениво цедит аперитив из миниатюрного треугольного бокала на короткой ножке. Ксавье рад, что Винсент, вопреки своим привычкам, не сел у окна — объяснять отцу свой замученный вид и круги под глазами совершенно не хочется. – Здесь отличные стейки, – вместо приветствия говорит старший Торп, поднимаясь. – Я заказал тебе с кровью, как ты любишь. И бутылку французского вина. Мы с тобой давно не виделись. Винсент быстро обнимает его за одно плечо и окидывает взглядом с головы до ног. Ксавье поджимает губы — он не хотел сегодня пить, предчувствуя, что понадобится ясная голова для разговора с отцом, поэтому просит у подошедшего официанта содовой с лимоном, отдавая свою шляпу. – Я слышал, твои дела идут хорошо, – замечает Винсент, садясь обратно за стол. Ксавье расстёгивает пуговицу пиджака, опускается на стул и расправляет на коленях накрахмаленную салфетку. – Не могу жаловаться, – кивает он. – Рокфеллеры заплатили за фрески для своих новостроек. Видимо, информация об этом уже просочилась в газеты, потому что заказов в последние месяцы очень много. И Уитни объявила на меня охоту, пытается скупить половину галереи. – Да она настойчива, – усмехается Винсент. – Почему не соглашаешься? – Она скупает всех более-менее известных современных художников. Не уверен, что хочу оказаться в их ряду. – Набиваешь себе цену? – коротко хохочет отец. Против своей воли, Ксавье улыбается. – И это тоже. Появляются официанты, толкая перед собой тележку с блюдами. Ксавье разрезает свой стейк пополам, бросая взгляд на тёмно-розовое мясо, и удовлетворённо кивает. Напротив отец проверяет свою рыбу на предмет костей. Официант ставит перед ними два стакана с лимонадом и откупоривает бутылку вина. Наливает в бокал на один глоток и ставит перед старшим Торпом. Красное вино совершенно не сочетается с рыбой. Ксавье понимает, что отец заказал бордо только ради него, и не знает, как к этому относиться. Обычно Винсент не считается с его вкусами, и то, что он пошёл наперекор своим предпочтениям, только убеждает художника в том, что разговор будет не из простых и отец к нему готовился. Винсент пару раз перекатывает вино, подносит к губам и, сделав глоток, одобрительно склоняет голову. Официант разливает вино по бокалам. – Есть новые клиенты? – спрашивает старший Торп, когда они вновь остаются наедине — насколько это возможно в ресторане при дорогом отеле. – Есть один, из Плимута. – Ксавье отправляет кусочек стейка в рот и на миг позволяет себе замолчать, наслаждаясь едой. – Вроде как сделал себе состояние на поставках запасных частей к автомобилям. Я пока мало что знаю, так что имён называть не буду. Как только будет что-то конкретное — напишу в отчёте. Винсент кивает. Несколько минут они молчат, сосредоточившись на еде. Мясо буквально тает во рту, брюссельская капуста проварена ровно настолько, что хрустит между зубов, не заставляя её разгрызать. Пожалуй, стоит отметить ресторан «Билтмора». Кухня здесь и правда отличная. Ксавье помнит, о чём он хочет поговорить с отцом, и осознаёт, что больше никогда сюда не придёт. Наконец с едой покончено. Официанты забирают тарелки, и мужчины откидываются в своих креслах, достав сигареты. Ксавье даёт отцу прикурить и сам делает затяжку, ни на миг не сводя взгляда с человека напротив. Они с отцом похожи. Зелёные глаза, острый подбородок, острые высокие скулы, впалые щёки, аккуратная стрижка светло-русых волос с сединой — Ксавье видел фотографии отца в молодости, и понимает, что сам через пару десятков лет будет выглядеть точно также, если не сдохнет раньше времени. И это пугает. Отец похож на живую иссушенную мумию, с испещрёнными морщинами лицом и страшным взглядом светлых глаз, в которых за внешним льдом кроется слишком много трагедий. Господи, да неужели кто-то верит, что Винсент Торп — всего лишь мелкий чиновник в Министерстве юстиции? Ксавье прекрасно знает, что Винсент Торп держит как минимум половину Министерства в своих руках. – Что ты можешь сказать мне о Тайлере Галпине? – наконец спрашивает он. Отец делает затяжку, как будто пытается выиграть время на ответ. Абсолютно бредовая мысль. – Ты и сам прекрасно в курсе, чем занимается Тайлер Галпин в Нью-Йорке. Конечно, в курсе. Он и сам частый клиент нелегальных заведений младшего Галпина — ходит туда не реже раза в неделю, достаточно часто, чтобы с вежливой улыбкой пожимать руку комиссарскому сынку в клубах и кабаре, и сухо кивать в борделях и притонах, делая вид, что они друг друга не знают. В скрытых залах заведений Тайлера Галпина все были друг с другом знакомы, и все делали вид, что никто никого не знает. Ксавье, склонив голову на бок, стучит сигаретой о бортик пепельницы, подстёгивая отца продолжать. – Младший Галпин расширяет свой бизнес, – сухо говорит Винсент. – Скупает все последние независимые заведения Нью-Йорка. Я подозреваю, что от поставки наркотиков он хочет перейти к непосредственному распространению. Но я не хочу, чтобы ты встревал в этот вопрос. – Это будет сложно, учитывая, что скоро в Нью-Йорке не останется борделей, которые он не контролирует. Винсент на миг замирает, поджав тонкие губы, и, кажется, в его глазах мелькает что-то, похожее на сожаление. Конечно, ведь ты, всемогущий Винсент Торп, меньше всего ожидал, что твой сын погрязнет в том мире, который ты сам раскурочивал последние пятнадцать лет. Ксавье прекрасно знает, каким разочарованием он обернулся для отца, и почему-то это знание ласкает собственное тщеславие. Он тушит окурок в пепельнице, делает глоток вина и достаёт очередную сигарету. Отец отказывается, вместо этого сосредотачиваясь на тонкой ножке своего бокала. – Он выкупил даже «Флюгер», – замечает Ксавье. – И я столкнулся там с Уэнсдей Аддамс — которая теперь Уэнсдей Галпин. О том, что Уэнсдей Аддамс приходила в его галерею, отцу знать не стоит. Аякс не в курсе, а Роуэн Ласлоу на Винсента, к счастью, не работает. Старший Торп делает глоток вина, медленно ставит бокал на стол и понимает на сына тяжёлый взгляд — вот только сам Ксавье, привыкший к неморгающему взгляду… ччччёрт, не стоит о ней сейчас думать. Ксавье никак не реагирует, не сводя с родителя взгляда. – Держись от Уэнсдей Галпин подальше, – произносит Винсент. Художнику хочется рассмеяться. Предупреждение несколько запоздало — он не то что не может держаться от Уэнсдей Галпин подальше, он, блять, уже побывал внутри неё самой. Но отец, конечно, этого знать не должен. – Немного затруднительно, учитывая, что им теперь принадлежат все клубы Манхэттена, – произносит он и тоже делает глоток вина. Кухня в «Билтморе» отличная, а вот вино так себе. Их сомелье явно не заморачивался поездками во Францию, чтобы выбрать лучшее из того, что предлагает Третья республика. – Я сейчас не про Галпинов, я сейчас про семью Аддамс, – жёстко говорит отец. – Что ты знаешь об Аддамсах? И вот это Ксавье уже не нравится. Он тушит окурок в пепельнице и, стараясь не показать своё волнение, откидывается на стуле, ставя бокал на бедро. – Мои знания устарели — на сколько, на восемь лет? – вскидывает брови он. – Отец владел транспортной компанией в Массачусетсе, у матери были благотворительные проекты, какой-то пансион для девочек-сирот, я не помню подробностей… – Гомес Аддамс, – обрывает его Винсент, – уже тогда занимался поставками оружия на всё Восточное побережье. Аддамсы поднялись после Мировой войны, сделали себе имя контрабандой оружия. До этого они были всего лишь обычной фамилией с историей от первых пилигримов — много гонора, мало денег. Но во время войны Гомес и Фестер Аддамсы наладили поставки оружия из Европы — оружия, которое должно было пойти солдатам на фронт. – Рука отца кулаком сжимается вокруг ножки бокала, рискуя раскрошить хрупкий хрусталь. – И взлетели так, что теперь им принадлежит весь Бостон. Ксавье замирает. Он помнит Гомеса Аддамса. Красивый, высокий мужчина с зализанными волосами, с тонкими усиками, всегда в костюме в тонкую полоску, чрезмерно шумный, обожающий своих жену и детей. Он постоянно курил кубинские сигары, любил фехтовать и регулярно приглашал Ксавье на тренировки — благодаря им младший Торп быстро стал чемпионом сначала школы, а потом и штата среди учеников старших школ. Он помнит прекрасную Мортишу Аддамс, что постоянно возилась с растениями в оранжерее их особняка, каждую субботу лично готовила семейный ужин, на который приглашали и Ксавье, пришивала оторванные пуговицы на его школьный пиджак и учила завязывать галстук. Помнит их сына Пагсли — что за идиотское имя. Смешной пухловатый мальчишка в полосатом джемпере, что каждую свободную минуту проводил за рыбалкой на озере напротив их дома, робкий, неуверенный в себе, но столь открытый миру, что Ксавье принял его за своего младшего брата на второй же встрече, когда они с Пагсли и Уэнсдей гуляли по семейному кладбищу Аддамсов, и Пагсли рассказывал, кого из предков они пытались воскресить из мёртвых. И была Уэнсдей. Девочка, поглощённая творчеством Эдгара Аллана По, Мэри Шелли и Брэма Стокера, одержимая смертью, с суровым взглядом, с ледяной коркой вечно чёрных платьев, под которыми… Нет. Нельзя. Господи, да он как собака, сам себе запрещает даже думать в сторону Уэнсдей Аддамс. Галпин, чёрт бы её побрал. Она теперь Уэнсдей Галпин. И он, как собака, готов броситься к её ногам по одному щелчку пальцев. – Они — одни из твоих клиентов… – медленно произносит Ксавье. И заходится смехом. «Клиенты» Винсента Торпа — совсем не то, за чем сам Ксавье ходит по заведениям Тайлера Галпина. Клиенты Винсента Торпа обычно оканчивают смертью. – Я не работаю в Массачусетсе, – кривится Винсент и тоже тянется за сигаретами. Ксавье не подносит отцу зажигалку. Молча смотрит, как тот достаёт из кармана спички и прикуривает. – Почему она не пришла? – спрашивает он, когда Винсент делает первую затяжку. – Неужели миссис Галпин не рассказала тебе? Хочется вскочить и от всей души врезать по спокойной полуулыбке человека напротив. Но Ксавье сдерживается. Как сдержался, когда на «Черчилль Даунс» Дивина Руссо представила ему Уэнсдей — Галпин. – Она сказала, чтобы я спросил тебя. – Ты не должен был стать частью этого мира, – говорит Винсент и, кажется, впервые за долгое время Ксавье улавливает в интонации отца что-то, что кажется отдалённо похожим на сожаление. – Да, я не одобрял твоего желания заняться искусством, но… я горд, кем ты стал, несмотря ни на что. Несмотря ни на что… Ксавье думает, что при первой же встрече врежет Аяксу по полной. Отцу больше неоткуда знать, как он жил во Франции первые годы. – Ты разговаривал с ней? – просто спрашивает он. Отец на миг замирает. – Ксавье… – Ты с ней разговаривал? – Очень сложно не сорваться на крик в ресторане. – Тогда, когда она не пришла в мэрию — это ты отговорил её? Винсент несколько мгновений молчит. Смотрит на сына привычно жёстким взглядом, не пытаясь потянуться к сигарете или бокалу вина. – Да. И это «да» звучит приговором. Ему, Уэнсдей, отцу — он пока ещё не понимает. – Что ты ей сказал? – Ксавье, не имеет никакого значения, что я… – Имеет! – он бьёт кулаком по столу. – Мы клялись друг другу быть рядом до смерти! Клялись, что что бы ни случилось, мы будем вместе — и тут она исчезает после разговора с тобой. Что. Ты. Ей. Сказал? – Я попросил её разорвать помолвку, – признаётся Винсент. – Я думал, что она поговорит с тобой, объяснит, почему вы не можете быть вместе… Это признание открывает глаза на отца. Винсент Торп — трус. В одиночку противостоя всей организованной преступности Нью-Йорка, он не нашёл в себе смелости, чтобы рассказать правду сыну, и скинул эту обязанность на плечи влюблённой восемнадцатилетней девочки. Утешал сына, когда тот выл после сорванной свадьбы, помогал собирать чемоданы перед отправлением в Париж — и так и не нашёл в себе мужества признаться, что именно он был всему причиной. Ксавье никогда не ненавидел отца так, как в этот момент. – Не можем быть вместе, – горько смеётся художник. – Конечно, великий Винсент Торп не мог допустить, чтобы его сын женился на дочери — как вы это называете? Мафиози? – Ксавье, то, что я сделал, я сделал ради тебя, – обрывает его отец. – Брак с Уэнсдей Аддамс не принёс бы тебе счастья. – Неужели ты обо мне такого плохого мнения, что думаешь, что я сам не могу решать, что принесёт мне счастье?! Или для тебя была важнее твоя репутация? – Мне жаль, – произносит дежурную фразу Винсент. В его голосе нет ни капли раскаяния, и Ксавье звереет. Знакомый монстр, которому он сейчас даже рад, размыкает губы и рычит сквозь стиснутые клыки. – Тебе нихера не жаль. Неужели ты думал, что я не узнаю? Я знаком с Тайлером Галпином уже второй год, я знаю, что он женат — неужели ты думал, что я рано или поздно не узнаю, кто его жена? – Прошло много лет, сын. – Винсент делает затяжку сильно истлевшей сигареты. – Ты сделал себе имя, у тебя новая жизнь. То, что произошло в тридцатом, давно уже осталось в прошлом. Ксавье знает, как он может ударить отца. Мередит Торп умерла в тысяча девятьсот семнадцатом году, больше двадцати лет назад — и отец так и не оправился после её смерти, не женился вновь, и каждые полгода ездил на её могилу в Луизиану. Но вспомнить мать равно поставить себя на один уровень с Винсентом, и Ксавье не может позволить себе так опуститься. – Почему ты нас не отпустил? – обессиленно спрашивает он. – Даже если её семья связана с мафией, она об этом ничего не знала, я точно знаю. Мы бы уехали, начали свою жизнь в Париже. Вы бы забыли про нас. – Ксавье, – прерывает его отец, и его неожиданно мягкий голос никак не вяжется с суровым морщинистым лицом. – Ты не видел, что вы делали друг с другом. Я бы дал вам два года. Что было бы потом — я не знаю. – Ты мне жизнь сломал, – коротко бросает Ксавье и сгребает со стола портсигар и зажигалку. – Ты прекрасно знаешь, что было со мной в Париже. Что было бы, если бы я не познакомился с Аяксом? Винсент не отвечает. Неужели он настолько уверен в своём сыне? И, как ни странно, это льстит. – Мне жаль, – повторяет старший Торп. – Жаль? – вскидывает брови Ксавье. – Жаль, что сломал нам жизни? Или жаль, что я узнал об этом вот так? Он поднимается, с грохотом отодвигая стул. Официант неподалёку бросается в их сторону, но отец и сын не обращают на него внимания. – Спасибо за ужин, – бросает Ксавье. – Это единственное, за что я готов благодарить тебя. Он уходит, не оборачиваясь, сам не зная, куда идёт. Самый привычный путь — в какой-нибудь клуб, найти девушку на одну ночь, вытрахать собственное отчаяние, на миг утонув в горячем теле. Но теперь, когда он помнит объятия Уэнсдей Аддамс, ему не нужен никто другой. Да и идти в клубы Тайлера Галпина кажется ему последней стадией собственного падения. Мыслей в голове нет. Он машинально пересекает Мидтаун, потом медленно бредёт по дорожкам Центрального парка. Останавливается у водохранилища и, опустившись на траву, долго курит, глядя на тёмную воду. Утопиться, что ли. Вот Аяксу-то смех будет. Два самых верных, самых сильных человека в его жизни, кому он доверял больше, чем самому себе, оказались трусами, предавшими его ради своих страхов. Отец не посмел рассказать ему в лицо правду о семье Уэнсдей Аддамс. Уэнсдей Аддамс испугалась личного разговора, предпочтя исчезнуть вместе со своей семьёй, чем обрекла его на несколько неосознанных попыток самоубийства. Уж на что он считал себя слабаком — но он никогда не бежал от правды. Какой бы жуткой она ни была, он всегда смотрел ужасам в лицо. Как когда не стало матери — отец пытался что-то придумать, говорил, что миссис Торп всего лишь уехала на долгое время — Ксавье с несвойственной для семилетнего мальчика прямотой спросил, правда ли это, что его мама умерла. Винсент тогда замер на мгновение, потом обнял сына, и они плакали вдвоём, прижавшись друг к другу. Потом Винсент заставил умереть и Ксавье, лишив его будущего — и тогда уже юношу, которому едва исполнилось двадцать лет, никто не обнимал и не говорил, что всё будет хорошо. Его просто выбросили в другой мир, веря, что он справится в одиночку. Нихера он не справлялся. Пожалуй, стоит поднять жалование Аяксу. И оплатить его квартиру в Риверсайде на ближайший год. Если бы не внезапная дружба с греком, он бы не сидел сейчас на мокрой земле Центрального парка, проклиная на чём свет стоит собственного отца и свою… бывшую невесту? любовницу? любимую женщину? Чёрт бы тебя побрал, Уэнсдей Аддамс. Ксавье возвращается в огромную пустую квартиру и, бросив шляпу и галстук на пол в холле, прячется в импровизированной студии, запирая дверь, как будто кто-то может помешать ему поздним вечером. Достаёт чистый холст и берёт в руки уголь. Постепенно на холсте начинают проступать очертания картины. Тонкая линия вертикальной стены, по одну сторону от которой стоит, сложив перед собой руки и опустив на грудь подбородок, взрослый мужчина. А с другой стороны, обняв колени, сидит мальчик, глуша рыдания. Ксавье отстраняется, окидывает набросок взглядом. Несколько мгновений думает, и рисует ещё один силуэт — тонкую девочку, что стоит напротив мальчика у самого края полотна. У девочки презрительно вздёрнутый подбородок, заведённые за спину руки и две косички на плечах. Нет. Неправильно. Нельзя. Он замазывает девочку чёрным угольным пятном и пишет снизу эскиза дату: КсТ, сентябрь 1938. И ниже пишет название: «Страх».