Параллели

Сентябрь 2022 Восьмого сентября умирает королева Елизавета Вторая — и Энид на несколько дней забрасывает работу над книгой, с интересом наблюдая за разворачивающимся через океан историческим событием. Не сказать, чтобы она была монархисткой или даже роялисткой — но европейские монархии, тем более такая приверженная традициям, как британская, всегда интересовали её сочетанием многовековых обычаев и современным подходом к работе с общественностью, да и понаблюдать за уникальными старинными церемониями интересно. Но это шоу быстро надоедает — примерно на третий день траурных мероприятий Энид решает, что все церемонии заключаются в перевозке тяжёлого гроба по всей стране и, с мыслью «да закопайте её уже», возвращается к архиву Петрополуса и гораздо более насущному вопросу выбора платья для похода в оперу. Аякс присылает ей дату и время представления, пишет, что заедет за ней за час до начала, и что он забронировал столик в «Дэниэл» после показа. Энид сразу гуглит ресторан и задумчиво склоняет голову. Это не греческая таверна в Ист-Виллидж, это действительно один из самых дорогих ресторанов Нью-Йорка. Хочется написать Аяксу, чтобы он не пускал ей пыль в глаза, планируя походы по таким местам, с ним она готова пойти и в «Макдональдс», но какая-то её часть — та, что восхищается английскими принцессами и сама мечтает быть принцессой из сказки — приглушённо взвизгивает и в нетерпении принимается зачёркивать дни в воображаемом календаре. Быстро перебирает свой гардероб, и приходит к неутешительному выводу, что надеть ей нечего. Нет, есть, конечно, несколько вечерних и коктейльных платьев, которые она надевала на презентацию книги, на вечеринки в редакции, на ужины с коллегами, даже осталось платье подружки невесты со свадьбы Джеффа — оно как раз нежно-лилового цвета, с юбкой чуть ниже колен, вполне сойдёт… Но кем бы она была, если бы отказалась от похода по магазинам, когда есть такой повод? И Энид ещё полтора дня убивает на прогулки по бутикам Пятой авеню, стараясь не смотреть на ценники и изводя консультантов своими запросами. Наконец платье выбрано — Энид решительно прикладывает кредитку к терминалу, настойчиво игнорируя четырёхзначную цифру на монохромном экране — и можно опять сосредоточиться на работе. Опера в четверг — Аякс даже объяснил ей, что все премьеры и открытия сезонов приходятся на четверг, хотя причины он и не знает. «Чтобы в пятницу в прессе появились отзывы, и на выходных читатели могли перемусолить артистам все кости», – отвечает Энид на его сообщение. Аякс присылает ей несколько смеющихся смайликов, а следом — фотографию огромной кружки кофе на подоконнике своего офиса с видом на Гудзон. Энид в ответном сообщении передаёт дежурный привет Стиву. Оказывается, время идёт гораздо быстрее, если сосредоточиться на работе, а не проверять несколько раз на дню день недели в календаре, всё равно он не поменяется чаще, чем раз в двадцать четыре часа. Энид пишет две статьи в «Нью-Йорк Таймс», отправляет их на проверку, потом заезжает в редакцию и, воспользовавшись наличием плоттера, печатает на огромных листах копии газетных статей тридцать восьмого года. – Печатаешь себе скатерть? – усмехается Мелани из отдела рекламы, увидев огромные свёртки в руках Синклер. – По модному тренду этого сезона скатерти не в почёте, – фыркает в ответ Энид, и обе девушки расходятся, довольные взаимными подколами. В четверг она два часа проводит в салоне красоты, делая себе укладку, маникюр и зачем-то педикюр — нет, она, конечно, знает, зачем, но всё равно чувствует себя глупо, когда достаёт из-под кровати коробку с выходными закрытыми лодочками телесного оттенка. Быстро доедает остатки мясной запеканки, приготовленной ещё во вторник в попытке отвлечься от работы, и переодевается в новое платье. Платье нежно-розового оттенка, с закрытым декольте, но открытыми плечами и спиной, подчёркивает талию и расходится широкой юбкой чуть ниже колен. Энид несколько минут крутится перед зеркалом, думая, не переборщила ли она с вырезом сзади, и даже успев посокрушаться о внушительной сумме, оставленной за него в магазине. Но все переживания улетучиваются, когда она видит широкую улыбку Аякса: – Ты выглядишь… потрясающе, – выдыхает он. – Серьёзно. Я потрясён. Энид хихикает, как глупая старшекурсница перед школьным балом, и думает, что любые траты были оправданы. И, только оказавшись в Метрополитен, она понимает слова Петрополуса, что в оперу ходят не столько за музыкой, сколько чтобы себя показать. Стоит им миновать сверкающий стеклянный фасад здания, как в Аяксе что-то неуловимо меняется. Исчезает весёлый молодой человек, бестактно отказавший ей в ромашковом чае, а потом нахально напросившийся в гости, и на его место заступает полный достоинства молодой финансист, в котором на каком-то генетическом уровне проглядывает скромное аристократическое происхождение его семьи. Он вежливо кивает официанту, поднёсшему им шампанское, салютует кому-то в фойе, быстро пожимает руки редким знакомым, представляя им Энид: – Колумнист «Нью-Йорк Таймс» и автор потрясающе интересной биографии Йоко Танаки, которая почти полгода продержалась в списке бестселлеров, – говорит он, и Энид широко улыбается, гордая своим дебютным успехом. – Неужели ты читал мою книгу про Йоко Танаку? – шёпотом интересуется она, когда они с третьим звонком занимают места в ложе. – Конечно, – обезоруживающе улыбается Аякс. – Неужели ты думала, что я доверю историю нашей семьи писателю, не ознакомившись с его дебютной книгой? – Ни за что бы не подумала, что тебя может интересовать биография японского модельера конца прошлого века. – Биография — не особо, а вот автор интересует, – с той же улыбкой говорит Аякс. Боже, да может он быть ещё более идеальным?! К счастью, погасший в зрительном зале свет скрывает её пылающие щёки, и Энид отворачивается к сцене, готовая к двухчасовой пытке классической музыкой. И внезапно оказывается, что смотреть оперу в компании симпатичного тебе мужчины гораздо интереснее, чем вместе с матерью и старшими братьями, готовыми вот-вот захрапеть за плечом. Трагическая история поэта Рудольфа и цветочницы Мими находит в ней неожиданный отклик, и она едва сдерживает слёзы, когда Рудольф бросает свою возлюбленную, переживая, что не сможет её содержать, а потом, затаив дыхание, следит за финальным признанием в любви. И, конечно, к неспособности дышать совершенно не имеют никакого отношения пальцы Аякса, легко касающиеся её открытой спины. А лёгкая дрожь — это, наверное, от слишком сильной вентиляции в зале. Боже, да кого она обманывает? На финальных поклонах она, как и все зрители, послушно встаёт, заходясь оглушительными овациями, и широко улыбается спутнику через плечо. Что ж, её нелюбовь к опере вполне можно пересмотреть. На улице уже стемнело, с Гудзона долетает прохладный ветер. Аякс с сомнением смотрит на её обнажённые плечи. – Я отпустил водителя, – смущённо признаётся он. – Думал прогуляться до ресторана. Но если ты замёрзнешь, то я его вызову, тут ехать всего пару минут. – Нет, я с удовольствием пройдусь, – поспешно говорит Энид. – Я же из Сан-Фран, привыкла к прохладе. Её больше смущает не прохлада, а полторы мили, которые надо пройти до ресторана. Каблуки — точно орудие пытки, придуманное испанской инквизицией, и какое счастье, что она почти никогда не носит шпильки, даже в вечерней обуви предпочитая широкий, устойчивый каблук. Аякс с сомнением окидывает её взглядом, потом решительно снимает смокинг и накидывает ей на плечи. Смесь шерсти и шёлка едва уловимо пахнет горьким цитрусом и тонким ароматом хвои. Так, должно быть, пахнет его любимая Греция, и Энид неосознанно подтягивает лацканы ближе к груди. Если вечером Аякс не попытается её хотя бы поцеловать, она продемонстрирует ему все боевые приёмы, которым её научили старшие братья! Они не спеша идут по ночному Нью-Йорку, через Центральный парк, делясь впечатлениями об опере. Энид рассказывает о своём неудачном знакомстве с Мет, когда мама привела её с братьями на «Кармен», на несколько лет отбив любовь к классической музыке, а Аякс со смехом рассказывает, что тоже до двадцати лет ненавидел классический музыкальный театр, пока однажды во время зимних каникул в Европе мама не привела его в Венскую оперу на «Лоэнгрина». Он рассказывает ей о цикле Вагнера о германских богах, воинах и валькириях, делится впечатлениями от политических полотен русского композитора Мусоргского, иронизирует над слащавостью произведений Верди и признаётся, что считает бессмертную «Волшебную флейту» смертельной тоской. К концу прогулки они сходятся во мнении, что если опера ещё имеет шанс на существование, то балет — это совершенно чуждый им вид искусства, и договариваются сходить на какую-нибудь постановку Вагнера, если в Мет будет соответствующая премьера. – Расскажи лучше о себе, – просит Аякс, когда они усаживаются за устланным накрахмаленной скатертью столиком в «Дэниэл» и делают заказ, состоящий сплошь из труднопроизносимых французских названий. Энид позволяет Аяксу заказать что-нибудь для неё, но вино выбирает сама, вспоминая всё, что она узнала на экскурсиях во французские винодельни. – А то мою семью ты отследила начиная от приезда моего прадеда в Америку и даже раньше, а о тебе я знаю только то, что ты родилась в Сан-Франциско. У тебя ведь есть братья? – Ох! – Энид со стоном закатывает глаза. – Четверо! И все старшие! Джеффри — он самый старший, у него уже своя семья и ребёнок. – Она практически тянется к клатчу, чтобы достать телефон и показать фотографии племянника, но вовремя одёргивает себя — нечего отвлекаться на телефон на свидании в самом дорогом ресторане Манхэттена. – Потом идёт Майкл, он эколог. Потом Коннор и Кэмерон, близнецы. И я, самая мелкая. – Твои родители, видимо, очень хотели девочку, – хихикает Аякс. – Наверное. Мама уж точно, она всю жизнь старалась меня опекать и контролировать, и до сих пор обижена, что я осталась в Нью-Йорке, а не вернулась в Калифорнию. – Здорово. – В улыбке Аякса проскальзывает какая-то грусть. – Я всегда мечтал иметь братьев или сестёр. – Ты — единственный ребёнок в семье? – Ну… как сказать, – он пожимает плечами и отклоняется, позволяя официанту поставить на стол закуски. Официант откупоривает бутылку вина, наливает на один глоток в бокал Аякса и ожидающе замирает. – Мисс разбирается во французских винах гораздо лучше меня, – замечает Петрополус, и официант поспешно передаёт бокал Синклер. Она хитро прищуривается, делает глоток и одобрительно кивает. Вино действительно превосходное, она даже во Франции не пробовала настолько великолепного. – У меня есть сводная сестра, от второго брака отца, – сообщает Аякс, когда они вновь остаются наедине. – Конни. Ей сейчас пятнадцать лет, учится в Нью-Джерси. Заноза та ещё, – с любовным смешком добавляет он. Второй брак отца? Но его мать жива, он же рассказывал о каникулах в Австрии с матерью. – А твоя мама? – Родители развелись, когда мне было семь, – сообщает Аякс. – Мама решила, что женщины её интересуют больше, чем мой отец, и сразу после развода женилась на развесёлой даме из Луизианы. – Он хохочет. – Не, на самом деле, она славная, и у меня с ней неплохие отношения. И с Джудит — это вторая жена отца — тоже очень хорошие. А Конни я и вовсе обожаю, но, сама понимаешь, с такой разницей в возрасте близкими нам быть тяжело. – Не ревнуешь отца? – интересуется Энид. Ей, несмотря на тяжёлый характер матери, трудно представить, каково это — когда у того новая семья. – Нет, зачем? Он ни разу не показал, что любит кого-то из нас больше. Сначала я обижался на маму, злился на её жену — но потом понял, что всё это глупо. Им сейчас принадлежит ферма по разведению аллигаторов неподалёку от Орландо. Никуда нам не деться от рептилий. – Он со смехом отправляет себе в рот миниатюрный ломтик тоста с паштетом. – А чем занимаются твои родители? – У них свой бизнес, несколько кемпингов и туристических баз в калифорнийских заповедниках. Каждый год страдают от пожаров. – Не жалеешь, что уехала из Калифорнии? – А ты — что уехал из Флориды? – Господи, да если бы я оттуда уехал… Я же мотаюсь туда в лучшем случае раз в две недели самое редкое. Бортпроводники «Американ» меня уже в лицо знают. – А я думала, у вас свой самолёт… – Энид притворно округляет глаза. Подошедший официант забирает пустые тарелки от закусок и ставит основные блюда. Всё это время Аякс не сводит с неё недоумённого взгляда, и, стоит официанту уйти, заходится хохотом. Кажется, от соседнего столика на них с осуждением поглядывают. – Ты представляешь, сколько стоит содержать собственный борт? – сквозь хохот произносит Аякс. – Нам бы пришлось продавать по картине Торпа каждые полгода, чтобы платить налоги и за техобслуживание! Он неожиданно замолкает и, отодвинув в сторону пустую тарелку, ставит на стол локти, переплетает под подбородком пальцы и смотрит на Энид нечитаемым взглядом чёрных глаз. – Давай слетаем в Майями на пару дней? – предлагает он. – Не на частном самолёте? – не может удержаться девушка. – Тогда я не согласна. – Ну хочешь — закажу тебе частный борт, – улыбается Аякс и становится серьёзным. – Нет, на самом деле, я хочу показать тебе одну картину Торпа. – Ты же понимаешь, насколько двусмысленно это звучит? – игриво вскидывает брови Энид. Петрополус на миг замирает, потом откидывает голову назад и опять хохочет. За соседним столиком раздаётся недовольный шёпот. – Господи, ты прелесть! – прекращает смех Аякс. – Нет, на самом деле, я действительно хочу тебе кое-что показать. Ты же знаешь, что Ксавье Торп не писал портретов? – Да, – кивает Энид, делая глоток вина. – Ему было множество заказов, но он отказывался работать с людьми без объяснения причин. – На самом деле, есть один портрет, – говорит Аякс. – Перешёл к нашей семье по завещанию от Винсента Торпа с указанием, что этот портрет никогда не должен выставляться и публиковаться. – И кто на нём изображён? – живо интересуется Энид. – Без понятия, – беззаботно отвечает Аякс. – Какая-то молодая женщина. Отец, насколько я знаю, заказывал экспертизу картины в начале двухтысячных, эксперты подтвердили, что это действительно Ксавье Торп — как будто мы не знали. Написано осенью тридцать восьмого, что делает, возможно, этот портрет одной из его последних работ. Но я так нигде и не нашёл, кто на нём изображён. – Что ж, я заинтригована, – соглашается Энид и хмурится. – Подожди, а почему Винсент Торп завещал вам картину своего сына? Тем более такую редкую, ещё и с условиями? – Хороший вопрос, – кивает Аякс, делая глоток вина. – На самом деле, я подозреваю, что прадед не только работал на Торпа, но и был его хорошим другом. – Да! – с энтузиазмом кивает писательница. – Помнишь фотографию рядом с машиной, во дворе «Эльдорадо»? Это явно не босс и работник, это скорее два хороших приятеля хвастаются новой тачкой. – Вообще-то это «Кадиллак» девяностой серии, – усмехается Аякс. – Модель тридцать шестого года, я специально узнавал. Дико дорогая и пафосная по тем временам машина, почти как «Бентли» или «Майбах» сейчас. – Без разницы, – отмахивается Энид, попадает ногтями по своему бокалу и поспешно цепляет его за ободок, чтобы на белоснежной скатерти не появилось бордовое пятно — боже, вот стыдоба-то будет! – Но вот ты бы стал позировать так рядом со Стивом перед вашим «Бентли»? – Энид, во-первых, «Бентли» купил отец, это корпоративная машина, он ей пользуется, когда приезжает в Эн-Уай-Си, – усмехается Аякс. – Во-вторых, если бы я решил позировать для какой-нибудь фотографии со Стивом, я бы первый засомневался в своём психическом здоровье. – А я о чём? – широко улыбается девушка. – Почему мне кажется, что история вашей семьи — это ключ к тайне Ксавье Торпа? Петрополус откидывается на спинку кресла, обводит полутёмный зал долгим взглядом и вновь поворачивается к своей спутнице. В его глазах — неожиданная серьёзность. – Поехали в Майями, – с нажимом говорит он. – Не только ради картины. Хочу показать тебе кое-какие документы. Личные, поэтому их не было в архиве. Ты только что подала мне одну любопытную идею. – Что за идея? – Расскажу, когда будем во Флориде. В чёрные глаза опять возвращается смешинка, и она тоже улыбается: – Умеешь ты заинтриговать. Ужин подходит к концу. Аякс просит счёт, и Энид, не желая портить волшебство этого вечера, заталкивает свой феминизм куда подальше и позволяет ему оплатить неоправданно огромный чек. Пока она отлучается в уборную, он успевает вызвать водителя, и, когда они выходят из ресторана, их уже ждёт корпоративный тёмно-синий «Бентли», на котором они приехали в оперу. Аякс живёт где-то в Верхнем Ист-Сайде, но он и слышать не хочет о том, чтобы Энид ехала в Бруклин одна, и вызывается отвезти её до дома. – Я проверю своё расписание, – говорит он, садясь рядом с ней на заднее сидение и переплетая их пальцы. – Думаю, в следующую среду сможем полететь. Скажу завтра Стиву, чтобы он заказал самолёт. – Боже, Аякс, да я же пошутила! – смущается Энид. – До Майями лететь сколько, пару часов? Не надо пускать мне пыль в глаза, я и так знаю, что у вас богатая семья! – Ну вот, не даёшь мне похвастаться, – притворно обижается Петрополус. – Я же полечу с тобой не из-за частного борта. – Да, из-за таинственного портрета старинного художника с загадочной судьбой. – И это тоже. Машина доезжает до Бруклина как-то возмутительно быстро — кажется, она не успевает и моргнуть, как они останавливаются перед её многоквартирным домом. Аякс выходит наружу, открывает её дверцу, помогает выбраться из салона. На миг они замирают, стоя перед подъездом, как в дешёвой романтической комедии. – Ну… – Аякс неожиданно смущается. – Я напишу тебе, как возьму билеты, хорошо? – Хорошо, – едва слышно отзывается Энид, не сводя взгляда с его лица. На миг воцаряется тишина, прерываемая только стрекотом сверчков из ближайших кустов и редкими проезжающими мимо машинами. – Энид… – едва слышно говорит Аякс, наклоняясь к ней. Она послушно подаётся вперёд. Взгляд мимолётно падает на его губы. – Что? – выдыхает она. – …Отдай смокинг. Она на миг замирает — а потом не выдерживает и оглушительно хохочет, уронив голову вперёд и упираясь лбом в его плечо. Полбутылки великолепного французского вина заставили её забыть все намерения продемонстрировать Аяксу свой коронный хук справа, и она не знает, что смешит её больше — собственная наивность или неуверенность мужчины перед ней. Аякс смеётся вместе с ней, а потом его руки змеями обвивают её подрагивающие плечи, отступают к прикрытым плотной тканью ключицам, невесомо скользят по шее вверх и замирают за ушами. Он заставляет её поднять голову от своего плеча и, проведя большими пальцами по скулам, опускает своё лицо к её. Прикосновение его губ кажется лёгким, как касание крыльев бабочки. Но этого хватает. Энид выпускает лацканы смокинга, обхватывает руками его за талию и прижимается к его груди, приглашающе раскрывая рот. Аякс скользит языком ей навстречу, и поцелуй очень быстро из невинного становится жарким и голодным. Одной рукой он стаскивает чёртов смокинг с её плеч, второй с силой впивается пальцами в обнажённую спину под рёбрами. Энид с трепетом выдыхает ему в губы и, перенеся ладонь ему на шею, притягивает его к себе ещё ближе. – Энид… – шепчет он, отводя назад голову, но не отстраняясь. – Стой. Иначе я отсюда не уеду. Голос — низкий, с едва уловимой хрипотцой, и она чувствует, как внутри, где-то под грудной клеткой, ощущения завязываются в тугой узел возбуждения. – А если я и не хочу, чтобы ты уезжал? – таким же шепотом отвечает она. – Ну не так же быстро… – Аякс опять быстро целует её и наконец делает шаг назад. Без тепла его тела и без смокинга Энид чувствует резкий холод. От дрожи спасает только его рука, так и лежащая на её спине. – Давай сходим куда-нибудь в воскресенье, – предлагает Аякс, прижимаясь своим лбом к её. – В кино, или в зоопарк, или съездим на Лонг-Айленд, или… господи, я так давно не был на свиданиях, что даже не помню, что на них делают. – Кино звучит отлично, – быстро соглашается Энид, стараясь унять сбившееся дыхание. Если бы ещё можно было так унять зуд, перекинувшийся от его пальцев на спине куда-то вниз живота. – Тогда я напишу тебе завтра. Аякс ещё раз целует её и быстро отступает, словно неуверенный в своём решении уехать. – Хорошо, – шепчет она. – Хорошо, – повторяет он и на миг замирает. – Иди уже домой! Энид опять смеётся, коротко ткнувшись головой ему в плечо — боже, каким же правильным кажется это положение! — и послушно отворачивается к подъезду. Закрывая за собой дверь, она слышит урчание мощного автомобильного двигателя. Хихикая, как подросток, она взлетает на свой этаж, со второй попытки вставляет ключ в замочную скважину и, наконец, оказывается в темноте своей квартиры. Стаскивает с ног надоевшие лодочки, прислоняется спиной к двери и достаёт из клатча телефон. «Спасибо за чудесный вечер», – пишет она. – «С нетерпением жду воскресенья.» «Уже скучаю», – через мгновение приходит ответ. – «Доброй ночи.» Сентябрь 1938 Уэнсдей Аддамс ненавидит Нью-Йорк. Шумный город, переливающийся мириадами неоновых огней, громыхающий клаксонами автомобилей, удушающий замкнутым пространством между новых небоскрёбов, ей противен. Ей не хватает массачусетских лесов и тихой провинциальности университетского Нью-Хейвена. Ей омерзителен их огромный четырёхэтажный дом в Тёртл Бей, с чёрной входной дверью и арочными окнами, где из интерьера — только огромная гостиная, в которой Тайлер уже успел провести два званых вечера, библиотека, да две раздельные спальни. Уэнсдей воротит от необходимости ездить по мебельным мастерским, подбирая обстановку, и она уже всерьёз думает позвонить Дивине в Провиденс, пригласить подругу в гости, чтобы она помогла ей с интерьером. Но необходимость обустраивать «семейное гнёздышко» дарует ей возможность уезжать на весь день — и Уэнсдей, говоря дворецкому, что едет по мебельным салонам, на весь день прячется в библиотеке, подбирая материал для второй книги. Тайлеру плевать, чем она занимается. Он уходит утром, сразу после завтрака, и возвращается поздно вечером, когда она уже ложится спать. Иногда он приходит к ней в спальню, и Уэнсдей, сжав зубы, терпит его присутствие, приправленное ароматом алкоголя, опиума и секса. После этого она на долгие минуты запирается в ванной, пытаясь вымыть из себя все последствия полового акта, и ждёт, когда он уйдёт к себе. Спать на этих простынях тоже омерзительно, но подобранные мужем слуги не поймут, если она сразу попросит поменять бельё, и она, выпив в качестве снотворного полный бокал виски, переворачивает подушку и пытается забыться, стараясь не думать, в какой кошмар превратилась её жизнь. Сны становятся кошмаром хуже реальности. В снах ей семнадцать лет, и рядом с ней высокий парень с малахитовыми глазами, мягкими перьями светло-русых волос и умелыми пальцами художника. Уэнсдей просыпается среди ночи, зажимает ладонь между бёдер и клянётся себе, что днём вместо очередной мебельной мастерской и уже привычной библиотеки поедет в картинную галерею в Сохо — но утром вспоминает ненависть в малахитовых глазах, приглушённый шёпот «пошла вон, Уэнсдей Галпин», и, позорно поджав хвост, возвращается в свою привычную жизнь. Уэнсдей ненавидит свою жизнь, но не видит выхода из этого тупика. В середине сентября стартует сезон светских раутов, и она с содроганием думает, что ей придётся сопровождать мужа за званых вечерах, премьерах и официальных мероприятиях. Уже пришли несколько приглашений, и ей приходится написать вежливые ответы, что они, конечно, с удовольствием их принимают и с нетерпением ждут даты. Огромный бар в кабинете мужа стремительно пустеет. Экономка Ричи Сантьяго, приставленная к ним отцом Тайлера комиссаром Донованом Галпином, с сочувствием смотрит на свою хозяйку, но, Уэнсдей уверена, каждый день докладывает о её привычках мужу. Тайлеру, к счастью, всё равно. Тайлеру вообще на неё плевать, пока она хоть изредка пускает его к себе в постель, и иногда позволяет хвастаться ею в свете, как будто она — его самое дорогое приобретение. Что, в принципе, правда. Сезон начинается с премьеры «Тоски» в Метрополитен-опера, и Тайлер огорошивает известием, что они будут на ней присутствовать. Уэнсдей кривится, хотя и думает, что по сравнению с остальными мероприятиями визит в оперу ещё можно назвать терпимым — она всегда любила классическую музыку, играла на виолончели и фортепиано, в Нью-Хейвене давала частные уроки — пожалуй, стоит заняться этим и в Нью-Йорке, не может же она целыми днями сидеть дома или в библиотеке, кропя над новой книгой. Издатель, вдохновлённый неожиданным успехом «Тайн «Невермора», заказывает ей второй роман в схожем жанре готического детектива, и Уэнсдей быстро придумывает сюжет о талантливом художнике, несправедливо обвинённом в загадочных убийствах в лесах в окрестностях Бостона, и о богатой наследнице Вайпер де ла Муэрте, помогающей ему очистить своё имя. Перечитывает набросок сюжета и кривится, понимая, что, если Ксавье Торп когда-нибудь прочитает эту книгу, то сразу догадается, кто послужил прототипами персонажей. Плевать. Если она сама заперта в четырёхэтажном особняке с ненавистным мужем, то пусть хотя бы её героиня получит своё счастье. Премьера в Метрополитен наступает быстрее, чем Уэнсдей того хотелось бы — модистка едва успевает закончить её платье, как всегда чёрное, украшенное белой опушкой со стразами на плечах и декольте. За ними заезжает Донован Галпин на своём возмутительно огромном автомобиле, вся семья долго позирует перед репортёрами на входе в массивное здание на Бродвее, и лишь потом проходит внутрь. Уэнсдей не тешит себя мыслями, что Тайлер позвал её в оперу только из-за её любви к классической музыке — для Галпинов важно показать её свету, это её официальный дебют в Нью-Йорке в качестве миссис Галпин, и Уэнсдей, против своего желания, цепляет на лицо насквозь фальшивую улыбку, берёт в руку бокал шампанского и вежливо улыбается всем, кому представляет её Тайлер. Мэр Нью-Йорка, какие-то бесчисленные деловые партнёры Тайлера, кинозвёзды, издатели популярных газет — Уэнсдей пожимает им руки, и от фразы «как поживаете?» очень быстро начинают болеть скулы. В антракте она, что бы там ни говорили Тайлер и его отец, точно потребует себе виски, и не будет выходить из ложи, лишь бы больше ни с кем не здороваться. Она бы и сейчас сразу ушла в зрительный зал… ...если бы взгляд не зацепился за знакомый точёный профиль длинного лица, с острым подбородком, прямым носом и аккуратно зачёсанными назад длинными волосами. Нет. Господи, нет. Только не это. Что он делает в опере? А потом накатывает — он ведь любит классическую музыку не меньше её самой, в Бостоне он постоянно восторгался симфониями Моцарта и наигрывал «К Элизе» Бетховена на рояле в особняке её родителей. Комиссар Галпин куда-то исчез, Тайлер поглощён разговором с очередными партнёрами — по проституции? наркотраффику? Уэнсдей плевать — и она оказывается одна посреди лощёной толпы. Ей хочется сбежать. Как можно дальше. Даже чёртов особняк в Тёртл Бей сейчас кажется хорошим убежищем… Но сбежать она не успевает. – Миссис Галпин. – Ксавье Торп возникает перед ней, закрывая своей высоченной фигурой весь остальной мир. – Не ожидал вас здесь увидеть. На нём вечерний фрак, волосы собраны в аккуратный хвост на затылке, но вместо обязательной бабочки — белоснежный шейный платок, и это сочетание чёрного и белого резким контрастом подчёркивает малахитовые глаза. И она разбивается об этот малахит. – Видимо, это становится нашей традицией — встречаться в неожиданных местах, – отвечает Уэнсдей, поднося к губам бокал с шампанским. Господи, как же хочется закурить! Но Тайлер заставил её оставить сигареты дома, а просить у Торпа кажется ниже её достоинства. Художник знакомо прячет руку в карман, склоняет голову набок — и его взгляд из непривычно насмешливого становится серьёзным. – Я надеялся поговорить с вами… после нашей последней встречи. – У нас не очень выходят разговоры, вы не находите? – вскидывает брови Уэнсдей. – Я заметил, – кивает он. – И, тем не менее, нам есть, что обсудить. – Он замолкает на мгновение, бросает взгляд над её головой и произносит: – я говорил с отцом. И… всё. Восемь лет самообмана заканчиваются, разбиваются хрустальными осколками о мраморный пол Метрополитен. А вместе с этим разбиваются её отчаяние и боль одиноких восьми лет. Она неуверенно поднимает взгляд, натыкаясь на любимый малахит. И они вдруг остаются наедине в переполненном фойе. Хлопок вспышки фотокамеры сбоку разрушает наваждение. Опять звучат голоса, раздаются звуки струнного квартета, стук дамских каблуков. Кажется, вдалеке дребезжит первый звонок. – И прошло всего лишь восемь лет… – сухо произносит Уэнсдей. – Я знаю, почему ты не пришла, – обрывает её Ксавье. – Почему ты не сказала мне сразу же? Я бы уговорил отца, мы бы придумали… – Посмотрите сюда, будьте добры, – звучит совсем рядом. Они рефлекторно поворачиваются — и тут же слепнут от очередной вспышки магния. Репортёр опускает камеру, коротко улыбаясь. Катастрофа, – успевает подумать Уэнсдей. Но не успевает среагировать. Торп делает шаг вперёд, с его ростом мгновенно покрывая расстояние до фотографа. Длинные пальцы сжимают запястье непримечательного человечка. – Камеру, – шипит сквозь зубы Ксавье, и Уэнсдей пугается. Она видела его таким, однажды. Всего совсем недавно. Перед тем, как его пальцы сомкнулись на её шее, а она оказалась припёрта к стене художественной студии в Сохо. – Ксавье, – пытается воззвать к нему она, но он её уже не слышит. И она с ужасом понимает — Ксавье Торп опасен. Это не укладывается в голове. Как тот мальчик, что был сосредоточением ласки и нежности, может пылать таким гневом, направленным даже не на неё — чёрт с ним, она бы приняла от него любое зло. Но на случайного человека? – Сэр, я прошу вас… – пытается вывернуться фотограф. Ксавье бьёт умело — локтём прямо в лицо, от плеча, коротко размахнувшись. Репортёр шарахается назад, падает на ряженую публику за его спиной, прижимая пальцы к лицу. Из носа у него идёт кровь, в толпе раздаются первые вскрики. Художник вырывает из ослабевшей руки фотокамеру, ловко откидывает крышку и одним движением выдёргивает плёнку. С размаху бросает камеру на пол, потом резко выдирает ленту из бобины. Уэнсдей смотрит на него, как будто видит первый раз. Дышать становится тяжело, её бьёт крупной дрожью, словно от страха, что этот неконтролируемый гнев сейчас обернётся и против неё самой — и, что самое страшное, она ждёт этого, она молит об этом… Кто-то хватает её за плечо, оттаскивает назад, а рядом с Ксавье, как по волшебству, возникает полицейский в форме. – Мистер Торп, что вы себе позволяете, – чеканит непонятно откуда появившийся Донован Галпин. – Я обязан… – Да заткнись ты, – шипит Ксавье, медленно поднимая безумный, кровожадный взгляд. Полицейский сжимает его плечо, но Торп смотрит только на женщину в чёрно-белом платье. Он сейчас напоминает разъярённого зверя, попавшего в ловушку — понимает, что ему уже не жить, но не готов сдаться без крови. – Вам придётся покинуть оперу, – говорит старший Галпин. – Отведите его в участок, – командует он полицейскому. – Пусть там с ним разберутся. Так же быстро, как он вспылил, Ксавье и успокаивается. Распрямляется, сразу становясь на полголовы выше всех вокруг, стряхивает с себя пальцы полицейского, одёргивает фрак. – Не прикасайтесь ко мне, – презрительно бросает он стражу порядка, и тот послушно опускает руки. – Я с удовольствием избавлю себя от вашего общества. – Взгляд малахитовых глаз на какой-то неуловимый миг останавливается на Уэнсдей, потом поднимается за её плечо. – Всё равно у меня пропало всякое желание слушать «Тоску». И, резко развернувшись, направляется прочь через толпу, как будто сопровождавший его полицейский был почётным эскортом, но никак не конвоем. Уэнсдей приходится приложить все усилия, чтобы не рвануть следом. – Ты в порядке? – спрашивает Тайлер. – Что он тебе сказал? – Ни… ничего. – Она вспоминает о бокале в своей руке и залпом допивает шампанское. – Мы только поздоровались. И тут кто-то решил нас сфотографировать. – А я и не знал, что ты знакома с Ксавье Торпом, – замечает Тайлер, бросая взгляд на отца. – Дивина представила нас друг другу в Кентукки, – почти не врёт Уэнсдей. – Кто бы мог подумать, что он так ревностно относится к своим фотографиям. Пройдём в ложу, я не хочу здесь находиться. Тайлер не спорит. По дороге в зрительный зал Уэнсдей прихватывает с подноса подвернувшегося официанта ещё один бокал, и в ложе усаживается в крайнее кресло, уставившись на занавес, думая, что ответить Тайлеру, если он спросит о её знакомстве с Торпом и его внезапной вспышке гнева. Но очень быстро эти мысли отходят на второй план. Этот Ксавье Торп, которого она увидела только что, был совсем не тем влюблённым юношей, что рисовал её портреты в Массачусетсе десять лет назад. От этого Ксавье Торпа веяло какой-то дикой, по-настоящему животной яростью — и Уэнсдей соврала бы, если бы сказала, что ей не льстило понимание, что она единственная, кто может эту ярость приручить. Слишком поздно она понимает, что дышит одной грудью, не позволяя воздуху спуститься к диафрагме. Всё, что ниже, сжало невидимыми стальными пальцами, перепачканными краской, тушью и древесным углём. Она практически чувствует, как эти пальцы проводят вниз, с силой нажимают на выступы тазовых костей и скользят дальше, заставляя сжать ноги прямо в ложе переполненного зрительного зала Метрополитен-оперы. И вместе с тем, Уэнсдей чувствует торжество. Словно по стене каменного тупика её жизни только что с оглушительным грохотом прошла первая трещина. Торжество отступает с началом первого действия оперы, когда она осознаёт, что главный герой сегодняшнего представления — художник-революционер, что тоскует о своей возлюбленной с тёмными волосами и чёрными глазами. Она слишком хорошо знает классические оперы, чтобы не понимать — счастливого конца у этой пары не будет. Она не выходит из ложи в антракте — лишь встаёт со своего места, чтобы размять ноги, и прислоняется к бортику, окидывая взглядом зрителей в партере и соседних ложах. Кто-то ей приветственно кивает — наверняка знакомые Тайлера, которым он представлял её в клубах или на паре званых вечеров в их доме. Уэнсдей, обмахиваясь программкой, кивает в ответ, не утруждая себя вспомнить имена. Она едва не уходит посреди третьего действия — её трясёт, в голове заели строчки из арии Каварадосси, присутствие Тайлера и его отца душит, как никогда прежде… Но она остаётся, с привычным самоистязанием желая увидеть финал трагической истории двух влюблённых. – Никогда бы не подумал, что тебя может так тронуть простая опера, – шепчет на ухо Тайлер, пока художник Каварадосси готовится к расстрелу. Как легкий дым, так быстро все исчезло... Мой час настал! И вот я умираю! И вот я умираю... Но никогда я так не жаждал жизни!… Уэнсдей моргает и неожиданно понимает, что в глазах застыли слёзы. Тоска стала преступницей, художник умрёт, и Уэнсдей, вместе с его возлюбленной, сойдёт с ума от горя. «У меня пропало всякое желание слушать «Тоску», – кривит губы Ксавье Торп, гордо покидая Метрополитен. Во имя преисподней, да он знал! Он знал сюжет оперы и чем закончится история Флории и Марио. Конечно. Неужели она была о нём такого плохого мнения? – Я давно не слышала столь сильного произведения, – искренне шепчет Уэнсдей. Тайлер проводит тёплыми пальцами по её плечу, но Уэнсдей сбрасывает его руку, всецело поглощённая разворачивающейся трагедией. Она вместе с Тоской рыдает над телом Каварадосси, вместе мечется от гвардейцев, а потом вместе с дивой бросается в предрассветное римское небо и разбивается о камни. Нет, думает Уэнсдей, с овациями поднимаясь со своего кресла. Она не упадёт. Она взлетит, так, как никогда не парила раньше, и бросит на камни чёртова Тайлера Галпина и его отца. Уэнсдей улыбается. По кирпичной стене тупика пошла первая трещина, черти бьются о каменную кладку, требуя свободы, и Уэнсдей Аддамс, гордо вскинув голову, как Мария Канилья на поклонах, впервые думает, что она не так уже ненавидит Нью-Йорк. В Нью-Йорке как минимум есть квартал Сохо с галереей модного художника, у которого явные проблемы с контролем собственной агрессии. В фойе публика делится друг с другом впечатлениями от представления — устроенный Торпом перед началом оперы скандал, к счастью, уже почти забылся. Уэнсдей преимущественно молчит, уже высушив слёзы и нацепив на лицо привычную отстранённую улыбку. Мужчины накидывают на плечи белоснежные шарфы, Тайлер подаёт супруге палантин из меха чёрных соболей, и они выходят на улицу. Пока они следили за историей Марио Каварадосси и Флории Тоски, над Манхэттеном сгустился лёгкий туман, и в воздухе пахнет свежестью и сырым камнем. Уэнсдей с наслаждением вдыхает. – Поужинаем во «Флюгере»? – предлагает Тайлер. И всё волшебство разбивается о мокрую нью-йоркскую мостовую. – Я слишком устала, – отвечает Уэнсдей. – И у меня есть мысли для нового романа, хочу записать, пока не забыла. – Она поворачивается к нему, проводит по лацкану фрака, как должна делать послушная жена. – Вы отправляйтесь, а я поеду домой. Поймай мне такси. – Возьми папину машину, а мы поедем на такси, – предлагает муж. Уэнсдей смотрит, как он тихо переговаривается со своим отцом. Тайлер — далеко не урод. Миловидное лицо с ореховыми глазами, пухлые губы, нос в веснушках, светло-рыжие кудри… Возможно, будь обстоятельства их брака иными, она бы даже смогла взрастить в себе симпатию… Во имя преисподней, да кого она обманывает? Через несколько минут перед ними останавливается огромный устаревший «Крайслер». Уэнсдей ждёт, когда Донован Галпин поцелует ей руку, послушно подставляет щёку под губы Тайлера и залезает в просторный салон. В ушах, несмотря на всю болтовню мужа и свёкра, звучит финальная симфония оперы, и Уэнсдей всю дорогу до Тёртл Бей улыбается, как улыбалась Флориа Тоска на парапете римского замка Святого Ангела. Прислуги дома уже нет, за исключением верной Ричи Сантьяго. Тучная дама принимает у миссис Галпин её палантин, помогает расстегнуть вечернее платье — и на этом Уэнсдей отправляет её отдыхать, сказав, что мистер Галпин с комиссаром Галпином отправились ужинать, и, наверное, задержатся допоздна, не стоит их ждать. Уэнсдей принимает ванну, желая смыть с себя взгляды знакомых Тайлера из оперы, одевается в ночную сорочку и длинный шёлковый халат, наливает традиционный бокал виски и достаёт рукопись книги. Машинописные листы хранятся в сейфе в её будуаре — никто не знает код. Жуткая комбинация из цифр, составляющих дату, когда она не пришла в мэрию Бостона. Но работать над романом не хочется. Уэнсдей долго сидит в кресле, смоля одну сигарету за другой, потом убирает черновик обратно в сейф и запирает дверь в спальню. Впервые за всё время брака. «У меня пропало всякое желание слушать «Тоску». Чёрт бы тебя побрал, Ксавье Торп! И вместе с тем — тихое, почти неслышное: «Я говорил с отцом». Винсент Торп мог бы занять почётное место в перечне ненавидимых ею людей — если бы она не понимала, что им двигало. Что сама, возможно, поступила бы так же, если бы на кону изначально стояла её семья. Но, спустя столько лет, черти всё равно тянулись к малахиту. Уэнсдей допивает виски, открывает настежь окно во внутренний двор и садится за туалетный столик готовиться ко сну. Часы показывают второй час ночи — может быть, Тайлер скоро приедет домой, и ей нужно заснуть к этому времени, чтобы он не вспоминал, что она его жена. Пушистая щётка откладывается на столешницу, Уэнсдей берёт в руки гребень и давно забытым жестом разделяет волосы на две половины. Быстро заплетает две косы от ушей и смотрит на себя в зеркало. Она так давно не заплетала привычные две косички. Потому что косички — это прошлое, это детство, это пикники на мостках, старый сарай на берегу водохранилища, книги на ковре перед камином в родительском особняке, зелёные глаза и жаркий шёпот «я хочу изучать искусство в Париже, поехали со мной?». Косички — это то, чего не было, а Уэнсдей Аддамс никогда не оборачивается… Господи, какая же ложь… Она расплетает волосы, прикуривает и падает на кровать, зажав сигарету зубами. Всё полетело в ад ровно в тот момент, когда она, ещё сама не отдавая себе отчёт, пыталась поймать взглядом тёмное пятно на трибуне «Черчилль Даунс». Хочется вопить, хочется рыдать, проклиная — себя, Галпинов, Винсента Торпа, собственных родителей… И Ксавье Торпа в первую очередь. Ксавье, в котором бесконечная нежность каким-то непостижимым образом сочетается с дьявольским гневом, раболепное обожание соседствует с животной яростью — господи, да с чего она подумала, что может как-то обуздать этого монстра? Прошло восемь лет, он уже не тот лохматый ласковый мальчик, как она сама — не строгая девочка с двумя косичками и вечно поджатыми в осуждении губами. Она помнит их первую встречу, как будто она произошла вчера — тогда, на новый двадцать пятый год, она слишком часто прокручивала в памяти их с семьёй поход на рождественскую ярмарку, пытаясь разобраться в новых, непонятных для неё ощущениях. Декабрь тогда выдался не особо снежным, но холодным, столбик термометра редко поднимался выше сорока градусов, что было достаточно, чтобы на ярмарке установили ледяные скульптуры. Они с Пагсли ходили между подсвеченных вечерней иллюминацией фигур, и Уэнсдей то и дело фыркала и указывала на несоответствия в масштабах и пропорциях. Брату очень быстро надоели её безжалостные комментарии, и он, прельстившись ягодами в сахаре, отправился искать родителей, чтобы взять квотер на сладости. Уэнсдей не ела сладкое, поэтому проводила брата презрительным взглядом и отправилась изучать скульптуры в одиночестве. Темой этого года были великие здания мира. Белый дом, лондонский Вестминстерский дворец, римский Колизей… У реплики Собора Парижской Богоматери Уэнсдей замирает, разглядывая гаргулий — мифические существа были хранителями и стражниками, но никак не злыми демонами, какими их считали недалёкие людишки. Прочитав в этом году одноимённый роман Виктора Гюго, Уэнсдей загорелась идеей поехать в Париж, чтобы лично посмотреть на легендарное строение. Отец даже пообещал поговорить с дядей Фестером, чтобы старший Аддамс летом взял Уэнсдей с собой в Европу. Прозрачная — а должна быть чёрная — гаргулья смотрит на девочку с высоты своей невысокой ледяной крыши, потом кивает и, расправив крылья, пикирует навстречу. Уэнсдей в предвкушении замирает. И её бросает на мостовую, размазывает по декабрьской грязи, разбивает на осколки детства. Она чувствует минутную радость — пока не понимает, что руки, поддерживающие её голову, слишком тёплые для ледяных когтей гаргульи, а чужое дыхание отдаёт яблочным пуншем, но никак не потусторонним тлением смерти. Она открывает глаза — и вместо льда оказывается заточена в клетку из чистейшего малахита. Юноша — мальчик, не сильно старше её — лежит на ней всем телом, поддерживая под плечи и голову, укрывая собой от осколков подтаявшей фигуры. У него пухлые губы, вытянутое лицо и копна светло-русых волос. Вокруг шеи обёрнут полосатый чёрно-синий шарф с эмблемой закрытой школы напротив их поместья. Она уже видела его сегодня. Он очень высокий, – не к месту думает Уэнсдей. Конечно, с таким ростом его сложно не заметить. – Простите, мисс, – произносит мальчик, приподнимаясь на длинных руках. – Вы в порядке? Уэнсдей смотрит на его бледное лицо, и не знает, что означает это «в порядке». В порядке — что она жива, и ледяная гаргулья не размозжила ей череп? В порядке — что любимое пальто безнадёжно испорчено? Или в порядке — что она, глядя в малахит, забывает как дышать? – Зачем ты это сделал? – хмуро спрашивает она. – Зачем я спас тебе жизнь? – То есть ты спас мне жизнь… зачем? Что бы я, оценив твой полного патриархального превосходства рыцарский жест, преисполнилась к тебе вечной благодарности? На красивом — красивом? — лице парнишки застывает какое-то странное выражение, удивление пополам с недоверием, пухлый рот кривится в одну сторону. – Вообще-то, я не хотел, чтобы ярмарку закрыли из-за твоей разбитой головы, но можешь думать что хочешь… Они замирают в этом нелепом положении, лежа в грязной слякоти на холодной земле. Уэнсдей с каким-то неприятным чувством понимает, что одним коленом парень упирается в землю между её раздвинутых бёдер — и в животе что-то ёкает. В октябре Пагсли стащил из пустующей комнаты дяди Фестера эротические фотокарточки, и Уэнсдей не вовремя вспоминает одну из них — на которой обнажённый мужчина в похожей позе был между разведённых ног женщины с задранной нижней юбкой. Фу, какая мерзость! От желания провалиться сквозь землю её спасают родители. Отец помогает мальчишке подняться, мать тут же опускается рядом с ней на колени, нимало не переживая о своём дорогом манто. – Уэнсдей, мрачная моя, всё хорошо? – воркует она. – Ты не ушиблась? – Я в порядке, – зло отзывается Уэнсдей, отталкивая руки матери и не сводя взгляда с этого мальчика в полосатом шарфе. – Не трогай. Она неловко переворачивается и поднимается на ноги. – Молодой человек, вы не представляете, насколько мы вам благодарны! – горячо говорит Гомес Аддамс, хватая школьника за руку. – Весь мир потерял бы свои тени без нашей гадючки! Позвольте узнать ваше имя? – Ксавье… – неуверенно говорит парень, с удивлением глядя на одетое во всё чёрное семейство. – Ксавье Торп. Я учусь в школе «Уиллоу-хилл». – Гомес Аддамс, это моя жена Мортиша, наш сын Пагсли — однажды он будет наводить ужас на весь Бостон — и — это юное исчадие ада, что вы только что спасли — Уэнсдей, отрада наших кошмаров, – представляет их всех отец, с силой тряся руку школьника. – Мистер Торп, мы ваши должники вплоть до Судного дня, и да настанет он как можно быстрее! Всё, что попросите — уверен, я в силах вас отблагодарить! – Милый, не смущай юношу, – мягко говорит мама, удостоверившись, что с Уэнсдей всё в порядке. – Мистер Торп, вы весь испачкались… Мортиша, словно не замечая убийственного взгляда дочери, достаёт из муфты чёрный кружевной платок и пытается стереть с локтя мальчишки особо большое пятно. Ксавье Торп старается отстраниться, растеряно оглядываясь. – Почему бы вам не зайти к нам? – предлагает Мортиша, поняв тщетность своих попыток. – Уверена, у меня найдётся что-нибудь, чем можно свести грязь. – Нет, не стоит, спасибо, – поспешно говорит Ксавье Торп, оглядываясь, как загнанный зверь. – Мне надо вернуться в школу. Комендант будет ругаться… – Не может быть и речи, молодой человек! – пресекает его возражения отец. – Я лично отведу вас в школу и объясню ситуацию. Я не последний человек в Бостоне, в «Уиллоу-хилл» меня знают, я сам там учился. – А ужин — самое меньшее, чем мы можем вас отблагодарить, – как всегда тихо и спокойно добавляет Мортиша. Уэнсдей не знает, чего ей хочется больше — закричать или заплакать. Хотя нет. Больше всего ей хочется найти осколки гаргульи и всё-таки размозжить себе череп, лишь бы не смотреть на раболепственные поклонения своих родителей перед этим нахальным парнем с удивительными зелёными глазами. Один Пагсли взирает на происходящее с неуместным любопытством, то и дело запихивая себе в рот ягоды смородины в сахаре. Губы и пальцы брата перепачканы в сладкой пудре, и Уэнсдей вырывает кулёк из его рук. – Прекрати, Пагсли! – шипит она. – Какое же ты ничтожество! – Да ладно тебе, – привычно не обижается брат и, вытерев руку о полу пальто, поворачивается к парню. – Привет, я Пагсли. А ты Ксавье, да? Учишься в «Уиллоу-хилл»? – При...вет? – Ученик «Уиллоу-хилл» явно в шоке от манеры общения их семьи, но при словах Пагсли на его лице возникает улыбка, из-за чего на щеках проступают ямочки. – Да, меня зовут Ксавье, и да, я учусь в «Уиллоу-хилл». – С ума сойти! – радостно заявляет Пагсли, пожимая ему руку. – Я тоже туда поступлю, когда мне исполнится четырнадцать лет! – Уверен, тебе там понравится. Уэнсдей хочется придушить брата. Пожалуй, завтра созданием одной комнаты ужасов для него она не обойдётся. Но Мортиша уже берёт Ксавье Торпа под руку — он уже тогда, в четырнадцать лет был ростом с её отца. Гомес кладёт руку Пагсли на плечо, и все четверо направляются прочь с ярмарки. Уэнсдей обиженно сопит позади, недовольная новым знакомством и недоумевающая странному ощущению в грудной клетке, когда Ксавье Торп пару раз оборачивается на неё по дороге к их особняку. Того Ксавье Торпа больше нет. Она сама вымарала его из своей жизни, растоптала воспоминания о нём дорогими туфлями, засунула под потайное дно шкатулки в своей детской спальне в особняке Аддамсов, где до сих пор лежит… Нет. Нельзя. Ксавье Торп — молодой мужчина, не теряющийся под её взглядом. Ксавье Торп — известное на весь мир имя, выставки в Париже и Нью-Йорке, бесконечные статьи в журналах и приписываемые ему романы… Уэнсдей тушит сигарету в пепельнице на прикроватной тумбочке, переворачивается на живот и просовывает руку под своим телом, распахивая полы шёлкового халата. Тонкие кружевные трусы уже абсолютно мокрые в промежности. Между ног горит и, кажется, половые губы набухли, требуя… Она с силой прижимает руку к паху, чувствуя лонные кости. На ум сразу же приходит их встреча в туалете «Флюгера», и Уэнсдей дёргает тазом, сама от себя желая большего. Почему Торпу хватило всего одного касания, чтобы у неё напрочь отшибло мозги? Здесь, в одиночестве собственной спальни, обманывать некого. Она рывком стягивает с себя резинку трусов, отчаянно нажимает на клитор и принимается водить по кругу, с силой вдавливая пальцы в пылающую плоть. Во… имя… преис…под…ней… Она перебирает пальцами, чувствуя, как намокает рука. «Да ты же течёшь, как...» Она тогда не позволила ему закончить — боялась признаться, что рядом с ним превращается в бездумную, одержимую особь, подобную своей матери, чья цель в жизни состояла лишь в том, чтобы быть рядом с отцом. Пожалуй, пора прекращать лгать хотя бы себе. Она безуспешно бьётся пахом в собственную руку, царапая короткими ногтями влагалище и малые половые губы. Проклятие… Да зачем она только изучала анатомию? Неужели только для того, чтобы понимать, что она делает сама с собой? Но происходящему в грудной клетке нет научного объяснения. Под рёбрами зарождается и гибнет сверхновая, и Уэнсдей приподнимает таз над одеялом. Проводит руку дальше вниз, проникая двумя пальцами внутрь. Черти внутри заходятся воем, требуя исправления давней ошибки — и она дёргает запястьем, стараясь заглушить их голоса. Этого мало. Этого было достаточно, когда её целовала Дивина; этого хватало, когда она выгоняла Тайлера из собственной спальни. Но теперь, когда её тело помнит мастерскую Торпа, этого катастрофически не хватает. Уэнсдей ещё несколько раз шевелит пальцами, надавливает на клитор — и, не получив желанного облегчения, неслышно кричит в подушку. Она поедет в Сохо. Накатывает волна омерзения. Она подносит свободную руку к лицу, проводит по щекам и облизывает пальцы, с удивлением чувствуя на языке давно забытую соль слёз. Она будет искать Ксавье Торпа, даже если вся армия Галпина-старшего будет стоять у неё на пути.