Параллели

Сентябрь 2022 – Что значит — мы летим первым классом? – хлопает глазами Энид, уставившись в посадочный талон в своей руке. И ей совершенно неинтересно, как Аякс умудрился зарегистрировать её на рейс без её личного присутствия и её документов. Ну вот ни капельки. – А что не так? – смущается парень, тянясь к её чемодану. У Петрополуса с собой один рюкзак — естественно, он-то летит домой. А Энид, не зная, на сколько затянется её полукомандировка-полуотпуск во Флориде, упаковалась по полной. – Первый класс, Аякс! На три часа! Ладно, я не спорила, когда ты решил купить мне билет — но чем тебя обычный бизнес не устраивал? Они три секунды тянут друг на друга ручку её огромного чемодана с яркими бабочками, но Энид ожидаемо проигрывает. – У «Американ» почему-то нет бизнеса на внутренних рейсах — только первый и эконом, - хмурится Аякс. – Я не полечу в экономе. А в первом классе есть интернет, кресла раскладываются, и нормально покормят — а я, между прочим, не завтракал. – А я говорила, что не надо заезжать за мной в Бруклин, я бы сама спокойно добралась, а ты бы позавтракал. – За десять минут я бы нифига не позавтракал. – Кажется, Аякса начинает забавлять их перепалка. - Идём уже сдадим твой багаж, а потом поедим в бизнес-зале, я жрать хочу. Энид обиженно надувает губы и следует за ним, сверля взглядом затылок в тёмных прядях. Аякс — не дать ни взять лабрадор-ретривер, идёт, помахивая полами своей кожаной куртки, разве что хвоста не хватает. Поганец. Требуется всё внутреннее самообладание, чтобы не повиснуть с широченной улыбкой на его руке, изображая из себя безмозглую влюблённую идиотку. Хотя — почему изображая? Боже, Синклер, ты всю старшую школу мечтала, что однажды познакомишься со своим прекрасным принцем — и тут пытаешься включить привитый в университете феминизм! Достаточно уже и того, что она настояла на том, что сама оплатит свой отель в Майями — Аякс сначала приглашал погостить в их особняке, потом, когда она заявила, что пока рано знакомиться с его семьёй, предлагал остановиться в одном из принадлежащих их семье отелей, чтобы она не тратилась на проживание в разгар сезона — но Энид упёрлась, что это будет выглядеть крайне подозрительно, когда владелец отеля селит в люкс свою знакомую. Аякс, кажется, обиделся, но спорить перестал. Перелёт проходит спокойно. Они работают — Петрополус раскрывает ноутбук и погружается в какие-то графики и диаграммы, что-то печатает в бесконечных таблицах, изредка чертыхаясь себе под нос. Энид, отдавая должное первому классу, раскладывает кресло, с наслаждением вытягивая ноги, проверяет социальные сети, потом достаёт блокнот и принимается делать заметки, то и дело бросая взгляд на воды Атлантики за иллюминатором. В Майями жарко, душно, влажный воздух кажется бульоном, кожа моментально покрывается испариной, и Энид собирает волосы в короткий хвост, жалея, что не додумалась надеть сарафан вместо привычных светлых джинсов. Кондиционер во встречающей их машине кажется спасением. Аякс сразу из аэропорта едет в офис, дав указание водителю отвезти Энид в отель, и она, заселившись и получив апгрейд до номера с видом на океан, падает на огромную кровать, прикрывая глаза. Хоть молодой человек на ресепшене и убеждал её, что произошла техническая неполадка, из-за чего бронирование задвоилось, Энид уверена, что повышением категории она тоже обязана Аяксу. Пожалуй, стоит прорядить его шикарные волосы при следующей встрече. Но следующая встреча откладывается. Энид успевает коротко вздремнуть после перелёта, быстро сходить на пляж и уже готовится к выходу в город на ужин, когда Аякс звонит и извиняющимся голосом сообщает, что застрял в офисе допоздна, и сегодня встретиться не получится. Засранец! Она переодевается из нарядного платья в обычные шорты и футболку и заодно звонит отцу в Сан-Франциско. Говорит, что выбралась на несколько дней во Флориду, представляя это таким образом, что всего лишь хочет коротко отдохнуть, а не прилетела по приглашению молодого человека для расследования в ходе работы над новой книгой. Об Аяксе она пока не говорит ни своей семье, ни Бьянке. Хотя и посылает подруге фотографию Майями-бич со своего балкона с издевательской подписью «Ты посмотри, куда может привести расследование столетней тайны!» Бьянка отвечает в своей манере — коротким сообщением «Синклер, я тебя ненавижу!» Энид смеётся. Уж кто бы говорил! К выбору Бьянки — все пляжи Лос-Анжделеса! Скидывает фотографию в интернет с похожим комментарием, быстро проверяет ленту и, с наступлением темноты, когда спадает жара, выбирается в город в поисках ужина. По дороге находит энотеку, покупает бутылку вина на вечер, потом доходит до рекомендованного интернетом стейк-хауса и, наконец, позволяет себе расслабиться. Раз уж Аякс её на сегодня бросил, то она объявляет этот день выходным! Будет наслаждаться отдыхом, съест какой-нибудь вкусный стейк, запьёт бутылкой пива, а потом, вернувшись в отель, засядет за какой-нибудь новый фильм, и совершенно не будет думать о Ксавье Торпе или над чем там застрял Петрополус. Мешать пиво с вином — так себе идея, и Энид вспоминает об этом утром, когда несколько раз сбрасывает будильник и поднимается с кровати не в запланированные восемь часов, а в половину десятого, видя на экране несколько сообщений от Аякса. Последнее гласит: «Ты там вообще жива? Я заеду за тобой в 12, поедем к нам.» Да чтоб его! «Решила выспаться и отключила будильник. Жду в 12», - пишет она ответ и хватает трубку отельного телефона, чтобы заказать себе завтрак в номер. До приезда Аякса она даже успевает совершить короткий заплыв в отельном бассейне, принять душ — волосы во флоридской влажности отказываются сохнуть — и упиться чаем и грейпфрутовым соком, так что о её вчерашнем вечере может выдать разве что пустая бутылка рядом с мусорным ведром под столом в номере. Аякс здесь в своей стихии. Одетый в светлые карго-штаны и белую футболку с чёрно-белым логотипом Nirvana, он кажется в фойе шикарного отеля очередным туристом, но никак не владельцем. – Пойдём, пока меня здесь никто не узнал и не пристал с делами, – говорит он, хватая её за руку. Энид на ходу запихивает блокнот в рюкзачок, опускает на лицо очки и пытается не запутаться в собственных ногах, пока Аякс тянет её через холл. Его машина — совершенно банальный привычно серебристый «Мерседес», никак не какой-нибудь спорткар, который она уже ожидала, насмотревшись вчера на автомобили на Коллинз авеню. Аякс толкает Энид к дверце, заставляя повернуться к нему лицом, упирает руки в крышу салона рядом с её плечами и быстро жарко целует. По спине, как от холода, проносится табун мурашек, совершенно нехарактерный для окружающей жары. – Я скучал, – шепчет он. Наверное, зря она отказалась от приглашения остановиться в их особняке. – Сам же сбежал от меня на работу, – улыбается Энид, ероша его волосы на затылке. – Лисёнок, ты — зараза, ты в курсе? – смеётся Аякс. – Как ты меня назвал? – Лисёнок. Потому что под твоей шкурой ярко-розового ягнёнка прячется самый настоящий матёрый хищник, – улыбается Аякс. – Но волком назвать тебя у меня язык не поворачивается, так что — лисёнок. – Аякс, ты придурок! – хохочет Энид. – Установленный Конни факт, – подтверждает он. – Погнали отсюда, пока меня не заставили платить себе же самому за парковку. Энид садится в «Мерседес», пристёгивает ремень. Спустя мгновение Аякс забирается за руль и заводит двигатель. – Как тебе Майями? – спрашивает он, аккуратно выезжая с парковки отеля. – Впервые здесь? – Да, – кивает она. – Не знаю, как здесь летом, но сейчас… нормально? Я ожидала, что будут толпы, но тут в основном туристы с севера и кто-то из Европы. – Школьные каникулы закончились, так что сейчас народу меньше, – поясняет Аякс. – В разгар сезона сюда лучше не соваться, очень много народу, куча детей. Я вообще не ходок по пляжам, а летом так и вовсе стараюсь держаться от Майями подальше. – Почему? – удивляется Энид. Аякс доезжает до перекрёстка и тормозит на красном свете светофора. – Я, как любой человек, выросший у моря, на пляже бываю раз в год, – пожимает плечами он. – Ну и, знаешь, местные пляжи — это не Греция… – Твой генетический патриотизм просто потрясающ! Боже, Синклер, да что ты несёшь! Ты же писательница, журналистка, ты должна уметь красиво говорить — а мелешь какую-то чушь! Аякс хитро улыбается, протягивает ей правую руку и, переплетя их пальцы, опускает их руки ей на колено, едва прикрытое лёгкой льняной юбкой. Он легко ведёт машину левой рукой, явно привычный к дороге, и изредка покачивает головой в такт плейлисту из колонок. Они выезжают за пределы Майями-бич, пересекают залив Бискейн и оказываются посреди богатой флоридской субурбии. Аякс гонит по Сто двенадцатому шоссе, потом на развязке плавно сворачивает на Девяносто пятый интерстейт и направляется на север. – Родители в Европе, но дома всё равно полный штат слуг, – предупреждает он. – Просто, чтобы ты знала. Я попросил приготовить нам обед. Вечером мне опять надо будет заехать в офис, если хочешь, оставлю тебя дома, наш водитель тебя отвезёт. – Нет, лучше я поеду с тобой, – возражает Энид. – Вернёмся на выходных, если найду что-то интересное. – Я тебе гарантирую, что найдёшь, – ослепительно улыбается Аякс и выворачивает руль, съезжая с шоссе на обычную городскую улицу. Вокруг — утопающие в тропической зелени белоснежные особняки под черепичными крышами. Деревьев здесь столько, что за ними практически не видно стен домов, и на то, что они до сих пор в городе, указывают только припаркованные на подъездных аллеях автомобили. Поместье Петрополусов — двухэтажный дом в средиземноморском стиле в окружении характерных для Майями пальм, бамбука и платанов. Кованые ворота въездной группы открыты, и Аякс аккуратно тормозит у входа в дом. Не дожидаясь, когда Аякс откроет ей дверцу, Энид вылезает из «Мерседеса» — и тут же хочет спрятаться обратно под защиту кондиционера. Всё-таки жаркий влажный климат Флориды — это не её. Из дома выходит подтянутый мужчина средних лет с чёрными бровями, но уже абсолютно седыми волосами. – Паркер, это Энид, – представляет её Аякс, обходя машину. – Я говорил, мы здесь по делам. – Добро пожаловать, мисс Энид, – улыбается мужчина. – Обед будет готов через полтора часа, мастер Аякс. Накрыть в столовой? – Нет, мы поедим на кухне, незачем дёргать Диану, – отвечает Аякс. – Здравствуйте, Паркер, – запоздало здоровается Энид. Паркер с улыбкой кивает и садится за руль, чтобы отогнать автомобиль в гараж. Аякс уже привычным жестом берёт Энид за руку и тянет внутрь. – Тебе что сначала — экскурсию по дому или по галерее? В доме прохладно — не то работают кондиционеры, не то делает своё дело сквозняк. Энид оглядывает просторный холл, неожиданно робея. Дом явно старинный — всё здесь пропитано изысканной, неброской роскошью старых денег. У её родителей огромный особняк в Сан-Франциско, даже больше этого по площади, но по сравнению с родовым гнездом Петрополусов он кажется безвкусной новостройкой. – Когда он был построен? – интересуется она. – Почти сто лет назад, – живо отвечает Аякс. – Прадед купил его в середине пятидесятых, когда у него родился второй ребёнок, моя двоюродная бабка Ирина. Мировая старушенция, кстати. В восемнадцать лет сбежала из дома с каким-то циркачом, выучилась на дрессировщицу слонов и исколесила всю Америку вместе с цирком. Сейчас живёт в Новом Орлеане, смолит по пачке сигарет в день и хвастается знакомством с Миком Джаггером и Дональдом Трампом. Энид, открыв рот, пялится на парня, не понимая, шутит ли он или говорит всерьёз. – Ты не шутишь, да? – Неа. – Аякс опять широко улыбается. – Я вас как-нибудь познакомлю, про её жизнь можно написать отдельную книгу. Энид, тихо смеясь, уже привычно утыкается лбом в его плечо, потом распрямляется и вытирает выступившие слёзы. – Давай сначала в галерею, – просит она. – Дом потом покажешь. Аякс согласно кивает и ведёт её по каким-то коридорам первого этажа. Энид краем глаза окидывает обстановку светлых комнат, мимо которых они проходят — всё настолько просто и элегантно, что ни за что не скажешь, насколько дорого, и поэтому понятно, что интерьер стоит абсолютно безумных денег. Боже, да она оказалась в замке своего прекрасного принца! И теперь он ведёт её в сокровищницу! Сокровищница оказывается длинной прямоугольной комнатой с зашторенными окнами. Здесь даже ещё прохладнее, чем в остальном доме, и Энид неосознанно дёргает плечами. Аякс закрывает за ними дверь. – Подожди… – произносит он. И резко дёргает её на себя. Энид оступается, но тут же сильные руки подхватывают её за плечи и, развернув, упирают в только что закрытую дверь. Врать себе она не привыкла. Поэтому и не врёт, что не ждала этого всё утро. Аякс впивается в её губы горячим сладким поцелуем, в котором страсть сочетается с поразительной нежностью. Энид открывает рот, проводит языком по его нижней губе и, положив руки на его шею, притягивает к себе. Мужчина с готовностью подаётся навстречу, одной рукой обхватывая её голову за ухом, а второй нерешительно скользя под её короткую майку. – Чччёрт, лисёнок, однажды я тебя не отпущу, – шепчет он между поцелуями. – Разве я против? – улыбается Энид. – Но разве мы здесь не по делам? – Ну и дрянь же ты! – хохочет Аякс, отстраняясь. Энид обиженно закусывает изнутри щёку — она бы совершенно не возражала, если бы они сейчас наплевали на все дела и переместились в какую-нибудь другую комнату. Спальню, например. Но Аякс уже тянется в сторону и щёлкает выключателем. И Энид ахает. Она оказывается среди картин — многочисленные пейзажи, натюрморты, рисунки птиц и животных, схематичные наброски и эскизы, всё нарисованное в знакомой мрачной манере сходящего с ума художника. И лишь один портрет, в одиночестве висящий на противоположной торцевой стене. Энид, как зачарованная, пересекает зал. Перед ней — молодая женщина вполоборота. Её лицо прикрыто тенью, но даже так видны тёмные глаза, вздёрнутый нос, пухлые багряные губы. Чёрные волосы заплетены в две длинные косы, спускающиеся на грудь незнакомки и сливающиеся с тёмным покрывалом на её плечах. Грудь женщины обнажена — чёрная ткань едва прикрывает ареолы сосков, и белая кожа между грудями, от ключицы до пупка, оказывается единственной светлой полосой на всей картине. В глазах начинает щипать. Да что ж это такое? Подобное было с ней, когда она добилась разрешения посмотреть «И руки противятся ему» — но жуткая картина Билла Стоунхема, по слухам, была проклята, а этот портрет много лет висел в частной галерее Петрополусов. Но впечатление от этого портрета даже сильнее, чем от изображения мальчика с поломанной куклой. Энид смаргивает слёзы, делает шаг в сторону, потом три шага в другую. – Бесполезно, – замечает за её спиной Аякс. – Я не знаю, как Торп этого добился, но её взгляд следует за тобой, откуда ни смотреть. В детстве этот портрет пугал меня до усрачки. – Да он и сейчас меня пугает, – шепчет Энид, чувствуя дрожь под пронзительным, холодным взглядом укутанной во тьму незнакомки. На её левом, ближнем к ним плече, сидит чёрный ворон, склонив голову и следя за взглядом своей хозяйки. Кажется, у них — у женщины и у птицы — абсолютно одинаковый презрительный взгляд, полный собственного превосходства и безжалостной ненависти к случайным зрителям. Энид моргает, но это никак не помогает согнать наваждение. Прекрасная дева смотрит на неё с вызовом, словно подчёркивая ничтожность скромной писательницы из двадцать первого века перед загадочной роскошью начала века двадцатого. – Кто это? – спрашивает Энид. Голос слушается не сразу. Картина её околдовала, приворожила — и она клянётся себе, что разгадает её тайну, даже если на это уйдёт вся жизнь. – Никто не знает, – отвечает Аякс. – Единственная надпись на обороте — дата, октябрь тридцать восьмого года. – Октябрь… – эхом повторяет девушка. – Перед тем, как он исчез. – Думаешь, портрет и исчезновение Ксавье Торпа как-то связаны? – Не знаю… – медленно отвечает Энид, тянясь в рюкзачок за телефоном, но всё ещё не в силах отвести взгляда от картины. – Сам посуди. Ксавье Торп никогда не писал портреты. Но осенью тридцать восьмого что-то происходит, из-за чего перемена его настроения заметна даже на фотографиях, он впервые в жизни пишет портрет неизвестной женщины — и исчезает. – Полагаешь, женщина на картине как-то в этом замешана? Синклер включает на телефоне камеру и делает несколько снимков портрета, сначала общие, потом, подойдя совсем близко и стараясь не смотреть в угольные глаза, фотографирует скрытое тенью лицо. – Вообще Ксавье Торп был известным бабником, – замечает Аякс. – Ему с кем только не приписывались романы. – И при этом нет ни одного портрета его пассий, – возражает Энид. – Ты говорил, что вы получили этот портрет по завещанию от Винсента Торпа? Аякс мягко берёт её за плечо и заставляет отвернуться от прекрасной, и вместе с тем пугающей незнакомки. Энид ему благодарна — сама она замерла под чёрным взглядом, как кролик перед коброй. – Да, вместе с письмом, в котором благодарил моего прадеда за всё, что тот сделал для Ксавье Торпа — что бы это ни означало — написал что-то о тайне Ксавье и попросил никогда не выставлять этот портрет на публику. – И вы следуете его просьбе? – удивляется Энид. – Если атрибуция картины подтвердится, ты представляешь, сколько она может стоить? – Особенно, если с ней связана какая-то тайна, – кивает Аякс. – А она там точно есть, тут ты права. – Письмо сохранилось? – Да, хранится в кабинете отца вместе с остальным семейным архивом. – Мужчина обнимает её за плечи и мягко подталкивает к выходу из галереи. – Пойдём, покажу тебе дом и дам письмо. Что думаешь? Они выходят в коридор. Энид сразу чувствует неприятную влажность воздуха и жару — но вместе с тем с плеч спадает ощущение страшного взгляда неизвестной красавицы с бездонными глазами. – Думаю, что к тайне Ксавье Торпа причастны три человека, – говорит писательница. К чёрту письмо, к чёрту экскурсию по дому — надо срочно куда-нибудь сесть и записать все мысли в блокнот. – Твой прадед Аякс, отец Ксавье Торпа Винсент, и эта женщина с картины, – заканчивает мысль. – И что-то мы знаем только о твоём предке. Сентябрь 1938 Уэнсдей просыпается поздно — вчера она до середины ночи прорыдала в подушку, очнувшись только когда услышала тихий щелчок двери напротив её спальни — вернулся Тайлер. Нехарактерная для неё слабость мстит ей опухшим лицом, красными глазами и противной монотонной болью за височными костями. Уэнсдей прижимает прохладные пальцы к глазам, мечтая вновь провалиться в забытие, но, как бы ни хотелось опять уснуть, она понимает, что получит как минимум мигрень на весь оставшийся день, так что пора вставать. Тайлера, к счастью, уже нет. Уэнсдей усаживается в полупустой столовой за кофе и, морщась от неприятного цветочного аромата, придвигает к себе оставленные мужем на столе утренние газеты. И взгляд тут же цепляется за броский заголовок в «Сан»: «Скандал на открытии сезона в Метрополитен-опера». Дрожащей рукой поставив чашку на стол, Уэнсдей поднимает газету. Премьера оперы Джакомо Пуччини «Тоска», несомненно, оказалась оглушительным успехом на всемирно признанной бродвейской сцене, но ещё больше внимания привлёк художник Ксавье Торп, устроивший великолепный скандал при огромном скоплении самых именитых гостей… За какую-то минуту проглотив статью, Уэнсдей откладывает «Сан» и принимается за солидный «Нью-Йорк Таймс»: Не должно быть никаких сомнений, что Мария Канилья может гордиться своим дебютом в Нью-Йорке, но её триумф остался совершенно незамеченным на фоне очередной безобразной выходки знаменитого Ксавье Торпа, что привлекло внимание публики гораздо больше, чем великолепный голос итальянской дивы… «Нью-Йорк Пост» и «Нью-Йорк Геральд Трибьюн» тоже посвящают передовицы мимолётной драке Ксавье Торпа с несчастным фоторепорторём; о его вспышке гнева упоминают даже в «Уолл-стрит Джорнал». О самой опере более менее пишут только «Дэйли Ньюс», но и там журналист не удерживается от того, чтобы посвятить пару абзацев происшествию в фойе. Отложив газеты, Уэнсдей откидывается на спинку кресла и сгибает в колене ногу, поставив ступню на сидение. Допивает кофе, заново наполняет чашку из кофейника и закуривает первую сигарету за день, задумчиво уставившись на вазу со свежими лилиями на столе. Так вот откуда этот омерзительный цветочный аромат… Проклятье, Галпин, зачем ты притащил цветы из своего борделя? – Ричи! – зовёт Уэнсдей домоработницу. Через несколько мгновений пухлая темнокожая женщина, вытирая руки о передник, поднимается по лестнице. – Выкини букет, – приказывает миссис Галпин. – У меня аллергия на лилии. У неё аллергия на все цветы, подаренные ей Тайлером. Ричи Сантьяго забирает со стола вазу и молча скрывается с ней на цокольном этаже их особняка. Уэнсдей опять принимается рассматривать газеты, на миг останавливаясь на снимке их семьи в фоторепортаже «Нью-Йорк Таймс». Ни в одной из статей не заметно удивление поведением Ксавье Торпа, и она приходит к неутешительному выводу, что такие выходки для художника в порядке вещей. «Таймс» так и вовсе с плохо скрытым злорадством написали, что подобный скандал для него не впервой. Пожалуй, при очередном визите в библиотеку стоит взять для изучения не историю борьбы с ведьмами в семнадцатом веке, а подшивки нью-йоркских газет за последние пару лет. Восемь лет — долгий срок. Но она всё равно не может представить, что должно было произойти за это время, чтобы Ксавье Торп — спокойный, аккуратный, всегда собранный и предельно вежливый — превратился в отморозка, готового устроить дебош на открытии светского сезона и жестокого настолько, что сжимает пальцы на её шее, бросая её на… Нет, думать об этом нельзя. Ричи Сантьяго очень хорошо знает свою хозяйку, поэтому помимо кофейника на утреннем столе уже стоит графин с виски. Уэнсдей наливает в бокал янтарной жидкости, делает глоток и заходится смехом. Во имя преисподней, да кого она обманывает? Восьми лет хватило, чтобы она превратилась из угрюмой любознательной девочки в копию своей презираемой матери — в скучающую бездельничающую домохозяйку, чья единственная радость в жизни заключается в бесконечном алкоголизме и выдуманных историях собственных детективных романов. Флориа Тоска торжествующе улыбается на парапете римской крепости, гордая своим преступлением. Уэнсдей Аддамс улыбается, докуривая сигарету. Это не она себя обманывает. Это обманывает себя Тайлер Галпин, веря, что отец смог купить ему красивую послушную жену из «старых денег», что умеет вести себя в свете и с готовностью подбирает мебелировку в их новый дом. Черти заходятся смехом, продолжая миллиметр за миллиметром пробивать выход из тупика. Когда птичка источит всю Алмазную гору, пройдёт первое мгновение вечности. Это чертовски упрямая птичка. А в её груди рвутся на свободу до безумия нетерпеливые черти. Нью-йоркская кирпичная кладка — не алмазные склоны. Уэнсдей Аддамс улыбается. Она выйдет из этого тупика не одна. До первого шага из тупика приходится ждать — в справочнике нет интересующей её информации, и требуется несколько дней, чтобы узнать адрес, не привлекая внимания мужа и его отца. Наконец издатель сообщает ей заветные координаты, и она опять листает справочник, придумывая себе алиби. Художник Милтон Эвери — чёрт его знает, кто такой, но сойдёт, если к ней возникнут вопросы на входе. Она доезжает до Метрополитен-музея на Пятой авеню, показательно паркует свой «Додж» напротив центральной лестницы — потом вихрем проносится по залам, выходит из служебного входа и тут же ловит такси: – Вест Централ парк, «Эльдорадо», – говорит она водителю, и всю дорогу не может удержаться от того, чтобы не бросать взгляд в заднее окно, проверяя, что за ними никто не едет. Вряд ли Тайлер приставил к ней слежку — но она точно так же думала и в Нью-Хейвене, а потом смывала с лица чужую кровь и свои слёзы. В этот раз она к такому не готова. Башни престижного жилого комплекса возвышаются над Центральным парком, подобно маякам. Уэнсдей протягивает таксисту купюру и, не дожидаясь сдачи, бросается в фойе, словно боится передумать. К счастью, консьержа в холле нет, поэтому не надо озвучивать заведомую ложь про художника Эвери. Уэнсдей поднимается в лифте на седьмой этаж, нетерпеливо постукивая ногой по ковру и делая вид, что не замечает заинтересованного взгляда лифтёра, потом мгновение теряет на то, чтобы сориентироваться в коридоре — и слишком быстро оказывается перед нужной дверью. Нажать на кнопку звонка получается только с третьей попытки. Пальцы дрожат, сворачиваясь в упрямый кулак, прежде чем она находит в себе силы позвонить. Противный дребезжащий звук слышен даже из-за массивной двери — но следом раздаётся тишина. Уэнсдей чувствует, как бьётся раненой бабочкой сердце в грудной клетке, во рту чувствуется противный привкус горького разочарования — и она, признав поражение, ещё раз бессмысленно нажимает на кнопку. И дверь резко открывается. И место кирпичной кладки занимает стена ледяного малахита, и черти с последним испуганным взвизгом замолкают, свернувшись где-то под сердцем. – Входи. – Ксавье Торп отступает в сторону. Кажется, он совершенно не удивлён её появлению. Во имя преисподней, эти три шага даются ей тяжелее, чем была дорога до алтаря Собора Святого Креста два с половиной года назад. Ксавье закрывает за ней дверь, и тихий щелчок замка отрезает ей пути к отступлению. Восемь лет подошли к своему завершению — не в студии в Сохо, не в особняке в Тёртл Бей, но тут, в просторной квартире напротив Центрального парка, где пахнет резкой химией красок, керосина и ацетона, табаком и дорогим алкоголем. Ксавье обходит её по широкой дуге и указывает рукой направо: – Присаживайся. Справа, сразу от входа — просторная гостиная с несколькими креслами, лакированными комодами и картинами на стенах. Слева — бар за раздвижными перегородками и коридор с несколькими дверями. Ещё один коридор, прямо напротив входа, ведёт куда-то вглубь квартиры. Здесь слишком много воздуха и света, тихо бубнит радио, на полу валяются газеты, слишком сильно пахнет красками — здесь слишком много Ксавье. – Предложить тебе выпить? – интересуется Торп. – По-моему, тебе не помешает. – Виски, – наконец произносит она. Он усмехается и отступает к бару. Уэнсдей проходит в гостиную. Ведущий по радио рассказывает о надвигающемся на Восточное побережье урагане. Уэнсдей выключает трансляцию и принимается рассматривать картины на стенах. На них на всех изображены пейзажи — белоснежная вилла на морском побережье, лес на берегу озера, высокие горные пики в предзакатном солнце. Ксавье протягивает ей стакан, ещё раз кивает на кресло и отходит к комоду. Ставит на лакированную крышку второй стакан и замирает, прислонившись к комоду и скрестив в лодыжках длинные ноги. Несколько мгновений над чем-то раздумывает, барабаня пальцами по лакированной мебели, потом придвигает к себе телефонный аппарат и поднимает трубку. Глоток виски помогает заполнить ощущение пустоты под рёбрами. Уэнсдей зачарованно наблюдает, как его длинные пальцы вращают диск, набирая номер. – Роуэн? – произносит он в трубку. – Это Ксавье. Я задержусь сегодня, буду в лучшем случае после обеда. У нас что-то есть утром? Видимо, этот Роуэн говорит что-то важное, потому что Ксавье хмурится. – Хорошо, я понял, – отвечает он. – Не звони мне, я сам позвоню, как освобожусь. Уэнсдей присаживается на краешек кресла, сжимает колени и ставит на них стакан с виски. Выпрямляет спину, и поясница тут же начинает ныть. Ксавье кладёт трубку обратно на рожки телефона, на секунду замирает, а потом резко хватает стоящее у стены полукресло и выволакивает его на центр комнаты, останавливаясь прямо перед женщиной. Спокойно садится, кладёт щиколотку на колено и, расслабленно откинувшись на спину, делает глоток. – Говори, – командует он. Уэнсдей Аддамс ненавидит слишком многое: Нью-Йорк, Тайлера Галпина, его отца, своих собственных родителей, особняк в Тёртл Бей, издателя, черновик своего второго романа… Но в этот момент она больше всего ненавидит Ксавье Торпа. Она откидывается в кресле, зеркаля его позу. Во имя преисподней, да они сейчас — как отражение друг друга. Ксавье — в тёмно-синих джинсах, белоснежной рубашке и чёрном жилете, и она — в стилизации мужского костюма, чёрные брюки и жилет, галстук на шёлковой белой блузке, даже туфли надела мужские, и как хорошо, что они сидят, потому что без каблуков она ему по плечо… – Говорить? – Она усмехается, делая глоток виски. – Это ты хотел поговорить в опере. – У нас не получаются разговоры, – бросает он ей её же фразу, и продолжает с ожиданием смотреть ей в лицо. Кирпичная кладка, Алмазная гора — но у неё не хватит и всей мощи ада, чтобы пробить малахитовый лёд его глаз. – Винсент пришёл ко мне за день до мэрии, – с трудом начинает она. – Попросил, чтобы я расторгла помолвку. Угрожал моей семье. Говорил, что, если мы поженимся, ты погрязнешь в моём мире, а он не мог этого допустить… – И ты решила сбежать, – усмехается Ксавье, бросая взгляд в сторону. – Я знал, кто мой отец, Уэнс. Я только не знал, кто твоя семья. Но неужели ты думала, что это имело для меня значение? – Для него — имело. Он был прав. Рано или поздно, ты бы узнал, чем занимается мой отец, и что бы ты делал тогда? – А что бы делала ты? Блядская ухмылка с ямочками на щеках не сходит с его лица. Уэнсдей делает очередной глоток и, как и Ксавье, отводит взгляд в сторону. Потому что не может смотреть на малахит. Потому что понимает, что ещё мгновение — и она бросится перед ним на колени, вымаливая прощение не столько у него, сколько у себя самой. – Сослагательное наклонение никогда не подразумевает положительного решения, – произносит она. – Тогда зачем ты спрашиваешь? Он встаёт с кресла, достаёт из комода хьюмидор, закуривает и предлагает сигарету Уэнсдей. Она смотрит на него, как на чужого человека — сейчас, когда она, наконец, решилась поведать ему о самых страшных днях своей жизни, он с такой отстранённой учтивостью предлагает ей закурить? Но прикуривает от протянутой зажигалки и выпускает из носа дым. Ксавье усмехается, суёт ей в руки миниатюрную серебряную пепельницу и возвращается в своё кресло. – Ты знала? – спрашивает он. – Что твой отец руководит всей контрабандой оружия на Восточном побережье? – Нет, – честно признаётся Уэнсдей. – Я знала, что он работает с Европой, дядя Фестер обеспечивал поставки из Франции и Германии, но я не знала, что именно они ввозят в Америку. Твой отец рассказал мне. – И ты решила сбежать… – Я испугалась. Он угрожал, что будет преследовать мою семью, если я не откажусь от брака с тобой. – Ты совсем дура? – неожиданно смеётся громко Ксавье. Она замирает. Она ожидала чего угодно — только не смеха над её давним решением. – Отец бы пошёл на сделку, – говорит Торп, резко оборвав смех. – Гомес получил бы минимальный срок — как посредник, неосознанный соучастник, не знаю. Пара лет в тюрьме, и вышел бы с чистым именем, как несправедливо обвинённый. Отец бы ни за что не допустил, чтобы моё имя смешивали с организованной преступностью — поверь, я-то знаю. И ты, решив сбежать, не только уничтожила нас, но и подставила своих родителей. – Он поклялся, что, если я разорву помолвку, он не будет преследовать моих родителей. – А ты ему поверила. Ксавье мотает головой, потом берёт в одну руку стакан с виски и сигарету, и второй рукой распускает волосы. Светло-русые локоны свободно рассыпаются по затылку. – Он никогда не переставал работать с вашей семьёй. Твой побег развязал ему руки — теперь ничего не мешает ему предъявить обвинение Гомесу Аддамсу в контрабанде оружия, и, честно говоря, я не понимаю, почему он до сих пор не этого сделал. Уэнсдей холодеет. Конечно, её договорённость с Винсентом Торпом не имела сроков действия — только то, что, если она оставит его сына, он не будет преследовать её отца. Но с того злополучного дня слишком многое поменялось, она вышла замуж за Тайлера Галпина — и теперь, если слетит Донован Галпин, то семья Аддамсов рухнет вслед за ним. – Зато я понимаю, – медленно говорит Уэнсдей. – Твой отец работает не с моей семьёй — он работает над Донованом Галпином. Тайлер руководит борделями и притонами в Нью-Йорке, занимается распространением наркотиков в восточных штатах — комиссар покрывает всю мафию в Нью-Йорке и, конечно, в курсе всех делишек своего сына. В просторной светлой гостиной повисает тишина, нарушаемая только шелестом деревьев из Центрального парка и звуком проезжающих под окнами машин. – Почему ты вообще согласилась выйти замуж на Тайлера Галпина? – неожиданно спрашивает Ксавье. – Меня не спрашивали. Он коротко смеётся и тушит сигарету в пепельнице, сделав последнюю затяжку. – Ты ещё скажи, что и свадьба прошла без твоего участия. – Почти. Я настолько напилась перед церемонией, что до сих не понимаю, как ответила "да", а не свернула ему шею голыми руками. – Ты же ненавидела алкоголь. – А ты не ненавидел меня. Она тушит сигарету в остатках виски, ставит стакан на пол и, сняв щиколотку с колена, наклоняется вперёд. Обман самой себя заканчивается в этот момент. Если Ксавье Торп скажет, что он её ненавидит — то ей просто незачем будет жить. Вся кирпичная кладка, возведённая ею за эти восемь лет, рухнет одним обвалом. Она вернётся в их с Тайлером проклятый особняк в Тёртл Бей, откроет оружейный шкаф мужа в библиотеке и пустит пулю себе в висок. – Я никогда не мог ненавидеть тебя, – признаётся Ксавье, тоже подаваясь вперёд в своём кресле. – Даже когда я пытался покончить с собой в Париже, я всё равно продолжал любить тебя, как чёртов Ромео. – Из меня паршивая Джульетта. – И замужем за Яго, – усмехается Ксавье. – Это из другой пьесы. – Ты всерьёз сейчас собираешься обсуждать пьесы Шекспира? Впервые за весь разговор в его глазах — не лёд, но родная смешинка. Во имя преисподней, что он с ней делает? Одной его улыбки — не жестокого оскала всемирно известного художника Ксавье Торпа, но мягкой усмешки ученика закрытой академии для мальчиков по соседству с их поместьем под Бостоном — хватает, чтобы она забыла собственное имя. Восемь лет летят в пропасть. Черти изнутри царапают грудную клетку, почувствовав рядом присутствие своего хозяина. – Не было и дня, чтобы я о тебе не вспоминала, – признаётся она. Постоянное напоминание о забвении — лучший способ помнить. И её слова что-то ломают. Разбивают хрустальный утренний воздух просторной гостиной, разрывают хомут на её трахее, и её разгорячённое признание в студии в Сохо получает подтверждение. Твоя, конечно, навеки твоя, чтобы там ни было написано в свидетельстве о браке. Ксавье поднимается со своего кресла, невидимыми шагами пересекает гостиную и замирает прямо перед ней. Его ноги останавливаются в каких-то миллиметрах от её коленей, и она чувствует разряд статического электричества между его джинсами и шерстью своих брюк. Разряд между ними. Которым можно и казнить, как заметил дядя Фестер, когда им было по шестнадцать лет. Ксавье наклоняется вниз, упираясь руками в подлокотники её кресла и повиснув так над ней. Малахит его глаз темнеет, превращаясь в неогранённый изумруд. – Ты думаешь обо мне, когда ложишься в постель к своему мужу? – шепчет он. – Позволяешь себе сбежать в детские воспоминания? И накатывает осознание: Ксавье Торп — опасен. Не только случайному фоторепортёру, не только потому, что его отец — один из заместителей генерального прокурора, но уже потому, что в нём живут такие же демоны, что раздирают изнутри её саму. Длинный, тонкий, он напоминает змея, замершего перед броском. И Уэнсдей, как загипнотизированная жертва, не может пошевелиться, глядя в его глаза. – Никогда, – едва слышно отвечает она, касаясь его рук и нежно царапая кожу ногтями. – Ты был слишком прекрасен, чтобы я вспоминала о тебе в моменты отчаяния… Он отшатывается назад. Загрубевшие от красок и ацетона пальцы цепляют её мужской галстук. – Уэнс… – умоляет он. – Замолчи, а? И она рушится, подаваясь наверх вслед за движением его рук. Его губы — сладкий мёд, которым она готова упиваться до второго пришествия. Его объятия — клетка, в которую она добровольно заключила себя двенадцать лет назад. Его волосы — шёлк, которым она желает укрыться от всего мира. Ксавье резко разворачивается, падая в её кресло, и Уэнсдей оказывается на его коленях, зажав его бёдра своими коленями и запустив руку в распущенные волосы. Если бы она могла остановить время, как снять иглу с музыкальной пластинки, то она хотела бы навечно замереть в этом моменте. Она жарко целует его, упиваясь вкусом виски и табака, переносит губы на его челюсть, опускается на шею. От Ксавье пахнет масляными красками, ацетоном и керосином, но на вкус он — как сладчайшая амброзия. Она прикусывает кожу ему под ухом, и его пальцы на пуговицах её жилета замирают. – Не здесь, – жарко шепчет он, одним движением поднимаясь с кресла. А она уже и забыла, насколько он силён. Его худощавая долговязая фигура легко может ввести в заблуждение — кажется, достаточно малейшего дуновения, чтобы его сдуло. Но Ксавье Торп с лёгкостью поднимает её перед собой, словно она ничего не весит, и, не отрываясь от её рта, пересекает гостиную. Замирает у угла, прислоняя её спиной к стене: её рука спешно выдирает его рубашку из джинсов; он же возится с пуговицами её жилета. – Ну почему на тебе столько… – с улыбкой произносит он. Уэнсдей вспоминает многочисленные пуговицы платья, в котором она пришла в Сохо несколькими неделями ранее, и пьяно смеётся. В следующий раз она наденет майку-поло и простой пуловер. Ксавье опускает её на пол и толкает назад, ни на миг не прекращая возиться с её жилеткой одной рукой, вторую привычно держа на её затылке. Уэнсдей помогает ему расстегнуть пуговицы, слепо пятясь. Наконец с жилеткой покончено, и Ксавье, наткнувшись пальцами на пуговицы рубашки, замирает. – Ты, блять, серьёзно? – глупо спрашивает он, отстраняясь. Уэнсдей смеётся, но вместо того, чтобы ответить, тянется к пуговицам на его одежде, и Торп понимает всё без слов. Они спешно раздевают друг друга, как будто от этого зависят их жизни. Уэнсдей распахивает рубашку Ксавье, сразу припадая губами к его груди, там, где бьётся изуродованное ею сердце; Торп вырвает её блузку из-под петли галстука и, не глядя, отбрасывает шёлковую ткань куда-то на пол. Толкает очередную дверь, заставляет Уэнсдей сделать ещё несколько шагов назад — и она падает на мягкую кровать. Она в светлой серо-коричневой спальне, но вокруг неё — чистый малахит. И она растворяется в этом окружении. Её совершенно не волнует, что происходит в мире за пределами этой комнаты. Муж, его отец, свои родители — всё это кажется настолько неважным, что хочется смеяться от одной мысли о них. Потому что всё, что имело значение за эти годы — это вот этот ледяной малахит, что сморит на неё со смесью обожания и собственничества. И Уэнсдей гордо вскидывает голову. Потому что Ксавье Торп принадлежит ей так же, как она принадлежит Ксавье Торпу. Они на миг замирают так: Уэнсдей лежит на мягком покрывале, Ксавье, опираясь на вытянутые руки, нависает над нею. Уэнсдей тянется к застёжке своих брюк, расстёгивает пуговицы и спешно стягивает брюки вместе с бельём по ногам, бросая их на пол возле кровати, после чего тянется к Ксавье. Но он уже успевает расстегнуть застёжку, и ей остаётся только помочь спустить одежду по его бёдрам. Ладонь Ксавье ложится ей на живот, ползёт вверх и смыкается вокруг непонятно как оставшегося на ней гастука. Наматывает шёлковую полоску на запястье. А второй рукой Ксавье резко отталкивает её бедро и быстро, без предупреждения, входит. Господииииии! Как давно она об этом мечтала! Она уже мокрая настолько, что он легко проскальзывает до конца. Уэнсдей кричит неслышным вдохом — это слишком прекрасно, чтобы о её наслаждении знал кто-то ещё, пусть даже Ксавье, что и доставил ей это безжалостное блаженство. Она проводит руками по его плечам, впивается ногтями в дельтовидные мышцы и толкает на себя. Он понимает всё. Они слишком хорошо друг друга знают, и никакая разлука не позволяет им забыть. Ксавье вытягивает её галстук из петли, отбрасывает узкий шёлк назад. Переносит руку на затылок и, удерживая её на одном месте, принимается двигаться с характерным хлюпающим звуком. Уэнсдей кричит, вытягивая руки в стороны. Да, во имя преисподней, вот так! Его, только его, она всегда принадлежала только ему, даже когда муж приходил к ней в спальню — она запрещала себе вспоминать юношу с малахитовыми глазами… … что теперь дарил ей неземное наслаждение, заставляя заходиться в криках от каждого его движения. – Сильнее, – умоляет она. – Ещё… С трудом открывает глаза и смотрит на Ксавье. Он над ней — как падший ангел, и ей кажется, что она видит сгустившуюся вокруг него тьму. Малахитовые глаза абсолютно почернели, волосы спутались и упали на лицо, между нахмуренных бровей залегла глубокая складка, из-за плотно сжатых зубов с каждым его движением вырывается полувздох-полурык… Господи, она любит его настолько, что хочется раствориться в нём, слиться с ним, стать единым целым, не ограничиваясь только сексом. Уэнсдей оплетает его шею одной рукой, второй отталкивается от одеяла и стремительно поднимает туловище, садясь мужчине на бёдра. Ксавье дёргается, стараясь удержать равновесие, но тут же меняет положение, не снимая её с себя. Его руки сжимают её талию, пригвождая к своей груди. Касание мокрой обнажённой кожи вышибает из лёгких весь воздух. – Люблю тебя, – шепчет Уэнсдей ему в губы, судорожно целуя. – Так сильно, так… – Всегда будешь моей, – озвучивает он простую правду, отвечая на её горячечные поцелуи. – Я же умираю без тебя… Жёсткие пальцы двигают её бёдра, приподнимая и опять насаживая на себя. Уэнсдей меняет темп, судорожно ловя воздух ртом, продолжая осыпать его лицо поцелуями. Она тоже умрёт без него. Рука Ксавье плавно переползает ей на спину, опускается на копчик и с силой вжимает в его тело. Клитор ударяётся о его пах, и это становится последней каплей. Она кричит, запрокинув назад голову. Тело перестаёт слушаться, и она падает — куда-то в космос, во вспышку сверхновой, в бесконечное блаженство, в непроглядное забытие. Где есть только его руки, подхватывающие её под лопатками и с невозможной нежностью опускающие обратно на кровать. Он выходит из неё, устраиваясь удобнее, и Уэнсдей трезвеет. – Не смей… – шепчет она, хватая его за талию под рёбрами и опять тяня на себя. – Такая голодная, – с усмешкой произносит Ксавье. – Такая нетерпеливая… Моя… Он вновь входит в неё и сразу берёт быстрый, жёсткий темп. Уэнсдей уже не может кричать, не может даже дышать — только отчаянно бросается ему навстречу, беспорядочно ища руками опору. Его плечи, его грудь, бёдра, её собственное тело, смятое одеяло под ними, что угодно. Внутри поднимается сладкая волна второго оргазма, и накрывает её с головой, лишая возможности мыслить. И Ксавье становится её якорем. Она цепляется за него, выплывая на поверхность губительного наслаждения, и вместе с тем рассыпается, как ночной туман поутру, вся её безнадёжность последних лет. Она быстро и глубоко дышит, как спасённый утопающий — и, кажется, воздух впервые проник в её лёгкие за эти долгие годы. Ксавье Торп становится её воздухом. Она не успевает расслабить лоно, как Ксавье делает ещё один глубокий, тягучий толчок, на миг останавливается, а потом стремительно выходит — и Уэнсдей чувствует, как её живот покрывает горячая вязкая жидкость. Во имя преисподней, да она возбуждается уже только от одной мысли, что он кончил на неё! Ксавье рвано выдыхает ртом и падает на кровать рядом. Уэнсдей тянется к нему, закидывает на него ногу, прижимает его лицо к своей мокрой груди — он оплетает её туловище руками, толкая к себе, и они замирают в объятии, судорожно пытаясь отдышаться. Кажется, проходит вечность — или несколько минут. Сквозняк из открытых окон остужает их кожу, высушивает пот; его эякулят размазывается по их телам и остывает, стягивая кожу. Уэнсдей с ужасом ждёт момента, когда кто-то из них пошевелится и вспомнит, что за пределами его спальни есть целый мир, в котором у них разные жизни. Она готова продать душу, чтобы этот момент никогда не наступал. Хотя — чего там продавать? Тот жалкий осколок души, что у неё был, уже много лет принадлежит Ксавье Торпу. Страшный момент наступает быстрее, чем она была готова. Ксавье выпутывается из её объятий и садится на кровати, устало зачёсывая назад длинные волосы. Уэнсдей из-под прикрытых век следит за ним, потом проводит пальцем по его боку, царапая выступающие рёбра. Ей необходимо прикоснуться к нему. Чтобы поверить, что это всё не было сном. Он ловит её пальцы, подносит к своим губам и горячо целует, бросая взгляд на её живот. – Я тебя всю испачкал… – говорит с удивительной нежностью. – Нам надо в душ. Подтягиваясь на руках, сползает к краю кровати и опускает ноги на пол. Уэнсдей тоже садится, чувствуя нарастающее возбуждение от одной мысли о совместном душе. Она умирала без Ксавье Торпа. Но теперь, когда он вновь появился в её жизни, она подписала себе смертный приговор.