Параллели

Сентябрь 2022 – Я её нашла!!! – орёт Энид в трубку, когда Аякс, наконец, отвечает. На четвёртый звонок. – Ты где пропадал всё утро?! – Некоторые здесь работают, а не наслаждаются пляжами и частными галереями, – огрызается Петрополус. – Подожди секунду. Он выключает микрофон, и Энид с пару минут нетерпеливо стучит разноцветными ногтями по столешнице. – Извини, у меня только что закончилось совещание с отцом, - звучит наконец его уставший голос, и она тут же чувствует укол вины. – Он в Цюрихе, так что приходится учитывать разницу во времени. – Всё нормально? – живо интересуется Энид. Не сказать, что ей действительно любопытно — сейчас вообще все мысли занимает открытие, сделанное в архивах её родной «Нью-Йорк Таймс», но что бы она была за девушка, если бы не поинтересовалась делами своего парня? Или кто они друг другу? Они ведь даже не обсуждали свои отношения. Как-то слишком быстро всё закрутилось. – Обычная планёрка, – выдыхает Аякс. – Так чего ты там нашла? – Эту женщину на картине! – возбуждённо говорит Энид. – Причём знаешь, где? В нашем же архиве! Просто чудо, что пару лет назад его оцифровали, иначе бы пришлось тащиться в Нью-Йорк и смотреть все негативы! – она замолкает, уловив тишину на том конце. – Аякс, ты меня слышишь? – Да, – отзывается парень. – Давай в особняк, покажешь всё. Закажи машину от отеля, пусть привяжут к счёту номера, я потом разберусь. – Хорошо, – отзывается Энид. – Ты в офисе? – Где ж мне ещё быть… – Тогда можешь захватить вашего божественного кофе? И вообще, почему вы распространяете поставки кофе на все офисы, но не на отели? Аякс на той стороне тихо смеётся. – Лисёнок, – вкрадчиво интересуется он. – Ты сегодня вообще спала? – Пару часов, – быстро отзывается Энид, не подумав над ответом. – Зато знаешь, сколько я перелопатила? – Предвижу психологический триллер в красках. Жду в особняке. Скину адрес сообщением. Он отключается. Энид смахивает в рюкзак все собранные и распечатанные за ночь в бизнес-зоне отеля материалы, потом недоумённо смотрит на мятую пижамную футболку, запоздало понимая, что даже забыла переодеться утром — и бросается в душ. Чёрт, она третий день в Майями, а на пляже была всего два раза! После душа, переодевшись в платье-сафари, она спускается в фойе и просит сотрудников ресепшена организовать ей машину, показывая адрес на экране телефона. Это уже потом, сидя в кожаном салоне, она понимает, что показала домашний адрес владельцев отеля — и чувствует, что розовеет до кончиков ушей. За кого они, наверное, её приняли… Аякс встречает её у ворот своего особняка. Быстро целует, отводит назад так и не высохшие волосы и вглядывается в её лицо. – Лисёнок, давай, всё-таки, спать по ночам, ладно? – просит он. – Выглядишь ты уставшей. Архивы никуда не денутся, а вот нормальный сон нужен. В Энид борятся два чувства. Первое — бесконечная нежность в ответ на его заботу, что он настолько обеспокоен её самочувствием, что готов отложить разгадку тайны ради её сна. И второе — лёгкое злорадство, потому что сам Аякс выглядит не сильно лучше, явно устав после напряжённого утра в офисе. – Кто бы говорил, трудоголик, – фыркает она. Но он не разделяет её веселья. – У нас разница со Швейцарией — шесть часов. Отец с четырёх часов утра забрасывает меня сообщениями, в шесть я уже был в офисе, – признаётся он. – Обычно легче, но во время командировок бывает и такое. Если перейду в ВЭД — будет постоянно. Энид грустно улыбается, ничего не говоря. Это для неё разгадка тайны Ксавье Торпа — важное расследование. Для Аякса же это — всего лишь хобби, и он пренебрегает ради него — ради неё — своим рабочим временем. – Ты справишься, – говорит она. – Или утоплюсь на Майями-бич, – хмыкает Аякс. – Пойдём, Паркер сварил кофе. Они проходят в библиотеку, которая одновременно служит домашним кабинетом Аяксу и его отцу. На столике в углу стоит большой кофейник с чашками, сахарница, какие-то печенья в вазочке, на тарелке нарезаны местные фрукты. Энид жадно вгрызается в грушу, пока Аякс разливает им кофе со сливками. – Рассказывай, – говорит он. Синклер вытирает руки о накрахмаленную салфетку, отодвигает в сторону посуду и вываливает на стол все свои распечатки. – Смотри, – начинает она. – Что мы знаем о Ксавье Торпе? Что он появился в Нью-Йорке в тридцать пятом году, сразу войдя в высший свет, провёл несколько сверх успешных выставок в тридцать шестом и тридцать седьмом, регулярно устраивал скандалы для прессы, был завсегдатаем клубов и варьете, крутил романы со всеми мало-мальски красивыми дебютантками… – Это всё даже в Википедии есть, – хмыкает Аякс, с нежностью глядя на неё над своей кружкой. – Правда, во французской. Американские авторы в этом плане — те ещё пуритане. Энид улыбается в ответ, готовая вот-вот забыть, зачем она вообще сюда приехала. Но Аякс опускает кружку на стол, и взгляд опять цепляется за её распечатки. – И я решила: надо искать не только среди тех, с кем связывали его имя, но вообще среди известных лиц того времени, – продолжает она. – Решила начать с архива «Нью-Йорк Таймс», его как раз оцифровали лет пять назад, у меня есть к нему доступ. И нашлааааа! – она едва не визжит. Аякс подаётся вперёд. Вся их усталость растворяется, остаётся чистое возбуждение от скорой разгадки почти столетней тайны. Энид, выдержав театральную паузу, достаёт из своего блокнота распечатанную на современной фотобумаге старинную фотографию и с замиранием кладёт её перед Аяксом. На фотографии — роскошная молодая женщина в тёмном вечернем платье с белой опушкой на плечах и декольте. Шею опоясывает бриллиантовое колье, чёрные волосы забраны в причёску по моде конца тридцатых. Мягкая линия челюсти, пухлые губы, вздёрнутый нос — и абсолютно чёрные глаза, глядящие в объектив взглядом хищного ворона. Они знают этот взгляд. Этот взгляд преследовал их с картины сумасшедшего художника, куда бы ни отойти. – Знаешь, когда была сделана эта фотография? – вопрос риторический. – Восьмое сентября тридцать восьмого года, премьера оперы «Тоска» в Метрополитен-опера. Энид смотрит, как её парень, затаив дыхание, поднимает распечатку к глазам, вглядываясь в пугающее его с детства лицо. И она оглашает приговор: – Уэнсдей Аддамс. В замужестве Галпин. Родилась в Бостоне в тысяча девятьсот одиннадцатом, в тридцать шестом вышла замуж за Тайлера Галпина, в тридцать седьмом году выпустила роман «Тайны «Невермора». Она замолкает, ожидая реакции от Петрополуса. Уэнсдей Аддамс — так себе имя, посредственный роман в жанре готического детектива уже давно был забыт, несмотря на некоторую популярность в год его публикации. Но вторая фамилия — Галпин — могла сказать гораздо больше. И Аякс её не разочаровывает. – Подожди… – хмурится он, откладывая фотографию. – Галпин — я где-то видел это имя. – Да! – с готовностью кивает Энид и достаёт другую распечатку. На этой фотографии — трое. Шикарная Уэнсдей Аддамс стоит между двух мужчин. Один, совсем ещё молодой, со светлыми курчавыми волосами, и не поймёшь их цвет на чёрно-белом снимке, мягкий взгляд тёмных глаз, аккуратные губы, несколько родинок на щеках. Энид могла бы назвать его если не красивым — красивыми она считала только Ксавье Торпа, Аякса Петрополуса и молодого Рэйфа Файнса — то как минимум миловидным. Второй мужчина уже в возрасте, его волосы скрыты высоким цилиндром, уставшие глаза с тенями внизу, глубокие носогубные складки, какое-то помятое лицо с лёгкой небритостью — он похож на канзасского фермера, но в его взгляде нет ни толики стеснения от неуместности собственного вида. Оба мужчины одеты в чёрные пиджаки — наверняка фраки или смокинги, судя по чёрным бабочкам на шеях и белоснежным оперным шарфам. – Донован Галпин — комиссар полиции Нью-Йорка с тридцать четвёртого по тридцать восьмой год. Его сын — Тайлер Галпин, владелец нескольких ночных клубов на Манхэттене, – кивает Энид, выдавая самую скучную информацию, и ожидая, когда же до Аякса дойдёт — и дойдёт ли вообще. – Не, подожди, я точно не интересовался бизнесом Нью-Йорка конца тридцатых, – усмехается мужчина. – Так что откуда я знаю это имя? – Потому что Донован, Тайлер и Уэнсдей Галпины, – медленно говорит Энид, едва не срываясь в заговорщический шёпот, – были жестоко убиты в доме комиссара на вечеринке по случаю Хэллоуина тридцатого октября тысяча девятьсот тридцать восьмого года! – и торжествующе откидывается в кресле, тянясь за своим кофе. Аякс несколько мгновений тупо пялится на фотографию в своих руках, потом медленно кладёт её на стол и откидывается в своём кресле, зеркаля её позу. – Я же читал об этом деле! – вспоминает он. – Там, вроде бы, ещё кого-то убили, нет? Но я никогда не обращал внимания на этот скандал. Все газеты Нью-Йорка несколько месяцев его обсасывали, только к Рождеству вспомнив про Торпа! Блин, да я в жизни бы не подумал, что они как-то связаны! – Так никто восемьдесят лет не думал! – Энид допивает свой кофе и тянется к кофейнику. – Потому что единственная связь между ними — портрет Уэнсдей Аддамс-Галпин, который вы никогда никому не показывали! Пальцы у неё дрожат от возбуждения, и Аякс забирает кофейник из её рук, самостоятельно разливая кофе по чашкам. Они делают по глотку, не сводя друг с друга взгляда — два детектива, нащупавшие разгадку давнего преступления. – Ты думаешь о том же, о чём думаю я? – неуверенно спрашивает Аякс. – Я пока не знаю, о чём я думаю, – нервно хохочет Энид и, отставив чашку, принимается листать свой блокнот. – Смотри, в сентябре тридцать восьмого с Ксавье Торпом что-то происходит, это видно на фотографиях. Он, кстати, устроил драку на премьере «Тоски», разбил нос какому-то репортёру и его вывели из оперы под полицейским конвоем ещё до начала представления. В октябре он пишет портрет Уэнсдей Аддамс. И тридцатого октября её убивают вместе с её семьёй, после чего Ксавье Торп бесследно исчезает. – Господиии… – тянет Петрополус, зачёсывая назад волосы. – Ты представляешь, что начнётся, если окажется, что Ксавье Торп причастен к убийству семьи Галпинов? Они переглядываются, старательно не замечая слона в посудной лавке: судя по портрету Уэнсдей Аддамс, Ксавье Торп был не просто причастен к убийству — судя по тому, как он изобразил жену сына комиссара, он вполне мог быть главным подозреваемым в массовом убийстве. – Лучше послушай, что началось после убийства Галпинов! – Энид лихорадочно листает свой блокнот. – Пока до Ксавье Торпа никому не было дела, по анонимному донесению в генеральную прокуратуру вскрылось, что Донован Галпин был повязан со всей нью-йоркской мафией — торговля оружием, проституция, нелегальные казино, букмекерские конторы, распространение наркотиков — после его смерти по Нью-Йорку прокатилась волна арестов. Даже Тайлер Галпин, этот самый золотой мальчик, под видом клубов владел борделями и наркопритонами! Представляешь, какое гнездо тогда разворошили? Господи, да как этого никто не заметил? – Думаю, именно это и заметили, – качает головой Аякс. – Все перемалывали скандал с участием комиссара полиции, до художника, пусть и очень известного, никому дела не было. Давай честно: мы бы и сейчас не связали их, если бы не портрет и не твои поиски в архивах. – Портрет! – вспоминает Энид. – Который достался твоему прадеду по наследству от Винсента Торпа с указанием, что он не должен выставляться, несмотря на явную уже тогда ценность. Почему? Кто такой этот Винсент Торп? – По нему у меня очень мало информации, ты и сама видела в моём архиве, – отвечает Аякс, нахмурившись. – Какой-то сотрудник Министерства юстиции. Родился в тысяча восемьсот восемьдесят третьем году, овдовел в девятьсот семнадцатом, сам умер в пятьдесят четвёртом. Скучная у него жизнь была бы, если бы не сын, от которого он унаследовал огромное состояние и множество картин. – Включая портрет, – кивает Энид. – Который потом завещал твоему прадеду. Господииии, да почемуууу? – тянет она и, достав из рюкзака автоматический карандаш, принимается чиркать схему на чистом листе блокнота — скоро новый понадобится, этот уже почти весь исписала. Ксавье Торп пропал осенью тридцать восьмого года, перед этим передав свою галерею Аяксу Петрополусу Первому. Проходит несколько лет, его признают умершим, Винсент Торп наследует состояние и оставшиеся картины своего сына. И пишет завещание, по которому значительная часть наследия Ксавье Торпа переходит — опять же, Аяксу Петрополусу. – Винсент завещал вашей семье только картины, или деньги тоже? – хмурится Энид, пытаясь уловить ускользающую мысль. – Вроде был какой-то счёт, – неуверенно вспоминает Аякс. – Надо проверить. Но картин немного, всего несколько штук, из позднего творчества. Большинство, вроде бы, было передано в Музей современного искусства в Нью-Йорке. – У вас не осталось копии завещания? – Нет, конечно. Но, думаю, можно запросить в архивах, хотя за этим и придётся ехать в Вашингтон. По идее, я имею на это право, как прямой родственник. – К портрету ведь было приложено письмо, – вспоминает Энид. – Ты мне его так и не показал. – Точно! Аякс щёлкает пальцами, легко поднимается с кресла и отходит к шкафам. Несколько мгновений роется на полках и возвращается к Энид с кожаной папкой в руках. – Только, я прошу тебя, будь осторожна, – говорит он. – Есть цифровая копия, но это всё-таки оригинал. – Я понимаю, – кивает Энид. И открывает папку. Здравствуй, ключ к дешифровке Розеттского камня. Перед ней — обычный лист бумаги, уже пожелтевший со временем. И сухие, убористые строчки перьевой ручкой: Аякс, Я никогда не смогу отблагодарить тебя за всё, что ты сделал для моего сына. Но, надеюсь, ты почтишь мою последнюю просьбу, и сбережёшь его тайну. Ты знаешь, что значил этот портрет для Ксавье. Прошу тебя, сохрани его. Или уничтожь, если посчитаешь нужным. Но никогда не показывай этот портрет публике. Этим ты подпишешь им смертный приговор, а я и так достаточно виноват перед сыном, чтобы обрекать его на уничтожение даже после того, что случилось шестнадцать лет назад. С любовью, В. Торп. 14 марта 1954 – И вы никогда не задумывались, о чём пишет Винсент? – не верит Энид. – Отцу и деду дела не было до Ксавье Торпа, – хмурится Аякс. – А у меня, как я уже говорил, не было времени как следует заняться этим вопросом. – Что означает вот это: «подпишешь им смертный приговор»? – между её бровей залегает складка, шестерёнки в голове крутятся с такой скоростью, что, кажется, сейчас заискрят. – Уэнсдей Аддамс уже мертва, Ксавье Торп пропал много лет назад и тоже признан умершим. О каком смертном приговоре может идти речь? – Смертный приговор их памяти? Наследию? – предполагает Аякс, делая глоток кофе. – Торп, всё-таки, известный художник, Уэнсдей Аддамс выпустила популярный роман. Синклер по привычке тянется к телефону. – Не возражаешь, если я сделаю копию письма? – спрашивает она. И тут же понимает груз всего, что они узнали за этот день. – Я не буду его публиковать, – медленно говорит Энид, поднимая взгляд на мужчину напротив. – Я, честно говоря, вообще уже не представляю, что из этого можно публиковать. - Она окидывает взглядом разбросанные по столу фотографии, копии старинных газет, собственные заметки. – Но, согласись, мы не можем оставить всё вот так. Аякс подаётся вперёд в кресле. У него странное выражение лица — Энид видела такое только у их главреда на ежемесячных совещаниях, когда подводились итоги месяца. Собранное, сухое, без тени привычной Петрополусу смешинки. – Энид, – произносит он. – Если мы окажемся правы, если действительно… – он щёлкает пальцами в привычном жесте. – Я помогу тебе с расследованием. Чёрт, я даже запрошу копию завещания Винсента Торпа, если она нам поможет. Но если итогом будет деконструкция имени Ксавье Торпа — я прошу тебя не издавать книгу. Я готов возместить тебе убытки, вернуть аванс твоему издателю — если хочешь, я оплачу тебе работу, как частному детективу… Но я ставлю условием не публиковаться без моего согласования. Энид сжимает зубы до скрипа. Великолепный кофе вдруг кажется самым противным напитком на свете. – Ты готов запретить мне публиковать результаты моего расследования? – не верит она. – Если это бросит тень на мою семью — да, готов, – решительно кивает Аякс. – Если понадобится, я буду отрицать своё участие в твоём расследовании, и, поверь, это не то, с чем ты бы хотела иметь дело. Он впервые обращает внимание на имя своей семьи — и это уже не билеты в представительскую ложу оперы, не пафосные рестораны Манхэттена или первый класс на рейсе из Нью-Йорка в Майями. Это — неприкрытая угроза столкновения с юридической машиной «Горгона Инвестментс», и Энид понимает, что против такой мощи ни у неё, ни у Юджина, ни даже у «Нью-Йорк Таймс» не будет никаких шансов. И второй раз за всё время знакомства она видит, что Аякс Петрополус — это не только весёлый парень в футболках с логотипами классических рок-групп, со смешными фенечками на правом запястье и любовью к хорошему кофе. Это жёсткий, опытный бизнесмен, отстаивающий историю своей семьи, какой бы страшной она ни была. – Я в любом случае доведу расследование до конца, – сообщает Энид, вскакивая на ноги. – И потом напишу книгу. Я не знаю, о чём она будет. Но я даю тебе слово, что твоей семьи я не коснусь, что бы мы ни узнали про Ксавье Торпа. – Я уже даже не уверен, что хочу узнать, чем всё закончилось, --произносит Аякс, тоже поднимаясь со своего кресла. – Чёрт, этот портрет был у нас перед глазами все семьдесят лет, и никто даже не поинтересовался, кто это… Не зря он меня всегда пугал. Энид грустно усмехается, подбирает со стола фотокарточку роскошной Уэнсдей Аддамс, потом роется в своих бумагах в поисках фотографии Ксавье Торпа. Аккуратно составляет их на своей ладони и бросает взгляд на Аякса. – А ведь красивая пара, скажи? Если они действительно были… любовниками, то представляешь, какая это бомба? – Энид, – предупреждающе хмурится Аякс. Она опять смотрит на фотографии. Ксавье Торп, смотрящий мимо камеры зловещим взглядом приговорённого к смерти — или убийцы. И Уэнсдей Аддамс, с безжалостным выражением лица, полного бесконечной ненависти. От этой пары, сгинувшей больше восьмидесяти лет назад, веет роковой обречённостью. Не Ромео и Джульетта — нет, в паре из тридцать восьмого года слишком много тьмы. Это скорее Макбет и его Леди, Марк Антоний и Клеопатра, Ретт Батлер и Скарлетт О’Хара, Уолтер Нефф и Филлис Дитрихсон, Томас Краун и Вики Андерсон… – Я всё равно докопаюсь до их тайны, – сухо говорит Энид, принимаясь собирать разбросанные документы. – И сама решу, что из этого публиковать. Я тебе уже поклялась, что не буду упоминать твою семью… – Не будешь упоминать? – восклицает Аякс, взмахнув руками. – Энид, лисёнок, то, что мы получили картины по дарственной от самого Торпа — известный факт, это есть в любом художественном альбоме. Ты не сможешь про нас не написать! А без упоминания портрета рушится вся твоя теория, что они были любовниками и Торп… как-то… причастен к убийству Галпинов. – И что, ты запретишь мне публиковать книгу, только потому, что твой прадед мог что-то об этом знать? – вспыхивает Энид. – Да уже почти сто лет прошло! Кому до этого есть какое дело? – В современном обществе всем есть до всего дело! – зло выплёвывает Аякс. – Вспомни эти грёбанные протесты, когда всех заставляли каяться за давно отменённое рабство! Мы в жизни не расплатимся, если кто-то в твиттере решит обвинить основателя «Горгоны» в связи с убийством одной семьи, пусть и замешанной в делах мафии! – Это всё равно не даёт тебе права указывать мне, что можно публиковать, а что нет! – Даёт, если это касается моей семьи! Или ты хочешь получить иск по обвинению в клевете?! Его слова падают на них тяжёлым расколотым жёрновом. Они замирают, в ужасе глядя друг на друга, пока до них доходит смысл. На лице Аякса проступает паника, когда он понимает, что и кому он только что сказал. – Ты. Мне. Угрожаешь? – неверяще шипит Энид. – Лисёнок… – Да пошёл ты! Она срывается из библиотеки, на бегу закидывая рюкзак на плечи и не вслушиваясь в оклики Аякса у неё за спиной. В носу и глазах начинает противно щипать. В холле она натыкается на Паркера, держащего телефон у уха. При её виде тёмные брови управляющего ползут вверх, он опускает смартфон, но Энид задаёт вопрос первой: – Где здесь можно поймать такси? Паркер отвечает не сразу. Переносит взгляд за её спину, и Энид не надо оборачиваться, чтобы понять, что там замер такой же злой и расстроенный Аякс. – Всё в порядке, мисс Энид? – спрашивает Паркер. – Не надо, вызову «лифт», – огрызается Энид и несётся к выходу из старинного особняка. Аякс, к счастью, за ней не идёт. На улице она останавливается, неожиданно радуясь душному флоридскому воздуху, пропахшему влагой и тропическими цветами. Достаёт телефон и, глотая слёзы, открывает приложение по вызову такси. Чёрт, ну почему ей, школьной королеве сплетен, университетской любимице, вечно так не везёт в отношениях?! Сентябрь 1938 Прохлада накатывает на Нью-Йорк внезапно, хотя дикторы по радио последние три дня предупреждают о надвигающемся на Новую Англию урагане. Ещё в пятницу Уэнсдей изнывала от поистине июльской жары, но в понедельник утром она просыпается с давно забытым и нежно любимым ощущением замёрзшего носа и бросается к распахнутому окну во внутренний двор, с наслаждением вдыхая аромат дождя. И она чувствует, как оживает. И к этому, конечно, не имеет никакого отношения тот факт, что вчера она, отправившись в Нью-йоркскую публичную библиотеку, не задержалась там и на десять минут, а сразу сбежала через служебный вход, юркнула в такси и рванула по выученному наизусть адресу на пересечении Запада Центрального парка и Девяносто первой улицы. Она улыбается — легко, почти незаметно, только дёргаются кверху уголки губ. Её настоящая, искренняя улыбка, которую знают разве что брат, близнецы Руссо — и Ксавье Торп, готовый зацеловывать уголки её губ до тех пор, пока она не потеряет сознание. Но хорошее настроение улетучивается, стоит ей спуститься в столовую и увидеть за столом мужа. – Я ждал, когда ты встанешь, – говорит Тайлер, пока Уэнсдей, поплотнее запахнув халат, наливает себе кофе. Какое счастье, что он давно уже отвык целовать её по утрам. Первые полгода их брака, когда Уэнсдей ясно дала понять, что у них будут раздельные спальни, он всегда встречал её за завтраком, пытался поцеловать, предложить еду — но новоиспечённая миссис Галпин только хмуро курила, уткнувшись в чашку с кофе, и постепенно Тайлер сдался. – Я проснулась от холода, – отвечает Уэнсдей, не говоря, как она рада наступающей прохладе. – Вечером как обычно не закрыла окно. Не думала, что за ночь так похолодает. – На город надвигается шторм. – Тайлер складывает газету и тоже тянется к своему кофе. – Крупнейший за последние десятилетия. – Этому городу не помешает библейский потоп, – бормочет она в чашку. – Но мои чаяния, как обычно, окажутся тщетны. Тайлер усмехается, делая вид, что оценил её сарказм и, встав со своего кресла, подносит ей зажигалку. Он не курит, и обычно хмурится на её дрянную привычку, и то, что сейчас он сам подносит ей огня, настраивает на не слишком позитивный лад. Уэнсдей прикуривает, стараясь побороть дрожь, когда муж обходит её со спины и быстро целует под ухом. – Я хотел поговорить с тобой, – сообщает он, садясь обратно на своё место. – Мне надо уехать в Кентукки — у нас зависли несколько продаж, и Хайда хотят выкупить для разведения. Отправляюсь завтра утром, хочу проскочить до шторма. Думал, может, ты поедешь со мной? Уэнсдей перекидывает через плечо толстую чёрную косу — всегда одну, она не заплетала любимые две косички с тридцать шестого года, если не считать той мимолётной слабости две недели назад после премьеры «Тоски». – Бежишь от непогоды? – усмехается она, делая затяжку. – Пожалуй, я откажусь. Мне дела нет до твоих лошадей. Ты надолго? – Постараюсь вернуться к следующим выходным. Ты не будешь скучать? Внутри всё мгновенно сковывает льдом — что он подразумевает? Неужели он в курсе? Неужели, несмотря на всё её предосторожности, он узнал? Но внешне она остаётся всё так же невозмутима. Спасибо тебе, мама, хоть за один полезный урок. Обманывала ли ты когда-нибудь своего мужа? – Тогда я, наверное, съезжу в Нью-Хейвен, – равнодушно пожимает плечами. – Надо привезти виолончель, и определиться, наконец, что из мебели перевозить в Нью-Йорк, у меня уже сил не хватает ходить по мастерским. Ложь от первого до последнего слова. Она прекрасно помнит всю мебель в их небольшом доме, вплоть до телефонной тумбы в холле, и знает, что ничего из этого не хочет видеть в своём доме. В идеале, в своём новом доме она и мужа не хочет видеть. – Не боишься оказаться там одна, если Коннектикут тоже накроет? – Вызову Мари, – равнодушно пожимает она плечами, хотя, конечно, вызывать их старую экономку она не будет. Она вообще не поедет в Нью-Хейвен. – Или погощу у семьи Миллз, Элеонора как раз недавно прислала телеграмму, звала на первый концерт сына. В крайнем случае, доеду до Бостона. Я давно не виделась с братом, до сих пор не поздравила Аманду с беременностью, да и родителей стоит навестить. При упоминании скорого прибавления в семье его шурина в глазах Тайлера что-то проскальзывает — но Уэнсдей привычно прячется за облаком табачного дыма. Естественно, Тайлер ждёт от неё детей, поэтому и приходит к ней в спальню как минимум два раза в неделю, если у него остаются силы после его борделей. Приходил. После премьеры «Тоски» Уэнсдей всегда запирает двери своих комнат и делает вид, что крепко спит, когда он пытается повернуть ручку. И тут же мелькает мысль: она готова родить ребёнка от Ксавье Торпа. Даже если у них нет будущего — а у них нет будущего — она достаточно эгоистична, чтобы получить для себя крупицу счастья в лице сына или дочери от любимого мужчины. И тут же мелькает мысль: она достаточно отчаянна, чтобы послать Тайлера Галпина ко всем чертям. Всё равно больше, чем её распяли собственные родители, её уже не уничтожить. – Уверена? – вскидывает брови Тайлер. – Бостон же тоже зацепит. Насколько я понял, ураган пройдётся по всему Востоку, от Каролины до Нью-Хэмпшира. – Наш дом простоял уже не одно десятилетие, – сухо улыбается Уэнсдей. – Нас, Аддамсов, не так легко уничтожить. Ливень начинается в ночь на пятницу — она просыпается от грохота дождя по стенам их дома, струи воды затекают в традиционно открытое окно, но Уэнсдей, не обратив внимания на уже собравшуюся на полу лужу, слетает во внутренне патио и подставляет лицо огромным каплям, позволяя им смыть с себя ночные прикосновения мужа. Вчера вечером Тайлер пришёл перед ужином и не позволил ей запереться в спальне, как она делала последние недели. Дождь приносит облегчение. Она чувствует себя зачахшим цветком, получившим, наконец, долю живительной влаги — во имя преисподней, какая же омерзительная метафора, и она смеётся, ловя ртом дождевые капли. В мыслях — удивительная ясность, что делать дальше, и её настроение не может испортить даже Тайлер, с преувеличенной заботой затаскивающий её в дом и что-то бурчащий про пневмонию. После ланча водитель отвозит их на вокзал, и Уэнсдей, сдержанно поцеловав мужа в щёку, провожает его на дневной поезд до Сент-Луиса с вагонами до Луисвилля. Тайлеру предстоит провести в пути около суток, насладившись всеми прелестями первого класса пуллмановских салонов. Через двадцать минут с другого пути Пенн-стейшн отходит экспресс до Бостона с остановкой в Нью-Хейвене, и Уэнсдей, с улыбкой поблагодарив нёсшего её саквояж водителя, устраивается в мягком кресле. Чтобы на первой же остановке в Нью-Рошелль выйти на залитую водой платформу. Ксавье Торп ждёт под часами, скрестив длинные ноги и привычно засунув левую руку в карман джинсов — во имя преисподней, да может он носить что-то, помимо этой грубой одежды цеховых рабочих? Одной рукой он забирает у неё багаж, второй обвивает её плечи и притягивает к себе, жарко целуя. Уэнсдей проскальзывает замёрзшими ладонями под его кожаную куртку, приникая к нему всем туловищем — и лишь шум толпы вокруг останавливает её от того, чтобы в очередной раз не отдаться ему прямо здесь, только почувствовав его дыхание на своём лице. Во имя преисподней, она же терпеть не может проявления чувств! Ксавье Торп, что же ты со мной делаешь? Почему одного твоего касания достаточно, чтобы я забыла все восемь лет бесконечного отчаяния? Почему я нуждаюсь в твоём взгляде, как умирающий от жажды в пустыне нуждается в воде? Как замерзающий в арктических снегах нуждается в огне? Как заблудившийся во тьме тянется к свету? Почему… Почему мы потеряли восемь лет, потому что я испугалась твоего отца? Перед зданием вокзала стоит чёрный «Кадиллак». Ксавье бросает её багаж под задние сидения, распахивает пассажирскую дверцу спереди — и Уэнсдей с наслаждением проскальзывает в обитый велюром салон, пахнущий табаком, резкой химией и сочетанием хвои с сандаловым деревом. Для стороннего взгляда они, наверное, выглядят совершенно обыденно: молодой муж встречает юную жену после поездки, например, к её семье. И ей хочется отчаянно вопить от понимания, что если бы восемь лет назад она не сбежала, эта иллюзия была бы реальностью. Какой же трусихой она была! И теперь приходится расплачиваться за этот детский страх. – Не замёрзла? – заботливо спрашивает Ксавье, садясь за руль. Уэнсдей поворачивается к нему, протягивает руку — он здесь, это реальность — и на его щеках проступают любимые ямочки улыбки. – Ну да, точно. Ты же любишь холод. – Вторая из моих любимых вещей, – уголками губ подтверждает она. – А что же тогда первая? – Ксавье поворачивает ключ в замке зажигания. – Ты. И этого достаточно. Во имя преисподней, какими же трусливыми дураками они были! Она — что не пришла тогда в бостонскую мэрию. Он — что сел на пароход во Францию. Дорога обратно до Нью-Йорка проходит в тишине, нарушаемой только тихим бубнежём радио, которое то и дело постоянно прерывается из-за помех. Уэнсдей открывает своё окно, кладёт руки на раму, устраивает сверху подбородок и улыбается урагану. Ливень тяжёлыми каплями морозит лицо, но за спиной — тепло тела Ксавье и тусклый огонёк его сигареты, и Уэнсдей хочется снять иглу с пластинки, остановить время, чтобы оказаться в вечности. Она поднимает стекло, отбрасывает на заднее сидение насквозь промокшую шляпу и кладёт пальцы на его руку на руле. – Я люблю тебя, – едва слышно шепчет она. – Ты даже не представляешь, насколько сильно я люблю тебя. Ксавье переворачивает ладонь и, удерживая запястье на руле, переплетает свои пальцы с её. И не отвечает. Потому что она и так знает ответ. Его квартира встречает их тишиной, в которой не слышен даже набирающий силу ураган снаружи. Ксавье припарковал машину в закрытом внутреннем дворе модного жилого комплекса, и в служебном лифте прижал к зеркальной стене, вызывая воспоминания об их первой встрече в Нью-Йорке в туалете «Флюгера». Уэнсдей не пила со вчерашнего вечера, но сейчас в голове — удивительная лёгкость, и ей всё равно, даже если кто-нибудь их увидит. Пусть видит. Пусть знает, что она принадлежит Ксавье Торпу, а Ксавье Торп принадлежит ей. – Предложить тебе выпить? – как догадывается он, стоит им оказаться в просторной гостиной. – Или не надо? – К дьяволу всё, – шипит Уэнсдей. Она и так едва сдержалась, чтобы не попросить его остановиться на трассе, лишь бы оказаться как можно ближе к нему. Но теперь, в его квартире, все дамбы снесены настоящим цунами, и она стягивает кожаную куртку по его плечам, не отрываясь от желанных губ. – Как я по тебе скучал… – шепчет Ксавье. Огрубевшая от красок, ацетона и керосина рука замирает на её затылке — и этого достаточно, чтобы у неё отшибло мозги. Они виделись всего три дня назад, но кажется — целую вечность. Уэнсдей рывком срывает с себя джемпер, оставаясь в одной шёлковой сорочке, переносит руки на грудь Ксавье и… Блять, Торп, ты серьёзно? На Ксавье — рубашка со множеством пуговиц. Она настолько распалена и разочарована, что не может удержаться от смеха — и Ксавье хохочет вместе с ней, покрывая поцелуями её лицо. Переносит руки на её крохотные ладошки, подводит их к воротнику. – Да ну к чёрту… – шепчет он ей в губы. И рвёт в стороны. Пуговицы с оглушительным грохотом сыпятся на паркет. Уэнсдей срывает рубашку с его плеч, впиваясь ногтями в лопатки, и целует-целует-целует всюду, докуда может дотянуться. Губы, подбородок, шею, ключицу, плечи, грудь. Ксавье не носит под рубашкой майки — на ум невовремя приходит Тайлер, обеспокоенный своим внешним видом настолько, что никогда не позволяет себе надеть сорочку на голое тело, и Уэнсдей в приливе злости сжимает зубы на соске Ксавье. Он сначала охает, потом смеётся. – Да чтоб тебя, птенчик… С лёгкостью поднимает её в воздух, заставляя обвить ногами его талию, и, удерживая одной рукой, направляется уже знакомой дорогой в спальню. Она здесь всего третий раз, но эта комната уже стала ей роднее, чем её спальня в Нью-Хейвене, чем её огромные комнаты в Тётрл Бей. Во имя преисподней, даже детская в особняке Аддамсов сейчас не возникла бы в памяти, если бы её попросили описать её комнату. Она падает на кровать, быстро переворачивается и расстёгивает брюки, пока Ксавье стаскивает с себя джинсы вместе с трусами. Потом он тянется к её поясу, быстро стягивает одежду на пол и, подавшись вперёд, устраивается между её призывно раскрытых бёдер. – Какая же голодная… – шепчет он ей в висок. За три встречи они уже достаточно заново привыкли друг к другу, чтобы не тратить время на прелюдии. Ксавье проникает в неё одним стремительным долгим движением — и она, опираясь на локти, заходится в неслышном стоне, откинув назад голову, открывая ему свою шею и грудь. Господиииии…!!! К чёрту всех. К чёрту Тайлера и Донована Галпинов, к чёрту её собственных родителей — в её жизни есть только один человек, и она устроит библейскую катастрофу, если его попробуют отнять у неё. Наслаждение, чистое, незамутнённое, начинает заполнять её, начиная от пространства между ног. Она кричит — неслышно, как кажется ей, но мужчине её крик режет по ушам. Он выходит после очередного стремительного толчка и, делая вид, что не замечает её возмущения, переворачивает её на живот и заставляет поднять таз. О да! Он любил сзади, даже десять лет назад. И она, как ни странно, тоже. Она, одержимая контролем, всегда с такой готовностью поддавалась ему в спальне. Поэтому и позволила бросить себя на верстак в Сохо. Во имя преисподней, тот секс впервые за бесконечные восемь лет доставил ей наслаждение! Он вновь заполняет её собой — но теперь в его толчках нет безумной одержимости. Напротив, он движется медленно, ласково, с омерзительной нежностью. Тёплые губы целуют её спину, лопатки, плечи — и она, чувствуя поцелуи на своём затылке, тянет назад и наверх руку и обвивает его шею. Свободной рукой отталкивается от одеяла, заставляя их принять вертикальное положение, и с готовностью насаживается на его член, чувствуя контроль за собой. – Ну ты дрянь, – шепчет Ксавье, подаваясь бёрдами наверх, но Уэнсдей слышит в его голосе улыбку. Одна его рука взлетает по её груди, до боли сжимая сосок; другая опускается с талии вниз, надавливая на клитор — одного прикосновения хватает, чтобы она запрокинула назад голову, срывая горло в стоне до хрипоты. – Да, вот так, птенчик, – шепчет ей в ухо бархатный голос, и вибрации доходят до самого сосредоточения напряжения между неё ног. – Кричи громче… Его пальцы сжимаются между её ног — и она действительно кричит, запрокидывая голову назад и позволяя себе сорваться в беспроглядную пропасть наслаждения. – Какая же ты громкая… Шёпот прямо в ухо помогает отрезветь быстрее, чем хотелось бы — и она чувствует, как он, заходясь в экстазе, пытается снять её с себя. Запускает руку между их телами, хватает его член у основания — и, неудобно повернув голову, заглядывает в малахитовые глаза. – Нет, – железно произносит она. – В меня. И сжимает пальцы. Его рот открывается в беззвучном выдохе — и она чувствует, как внутри растекается его горячее освобождение. И они рушатся. Как та кирпичная кладка под напором урагана. Уэнсдей падает первой — упирается локтями в покрывало, чувствуя, как по бёдрам стекает вязкая горячая жидкость. Ксавье привычно падает ей на спину, удерживая себя на вытянутых руках. Целует её затылок, отведя волосы, и, наконец, задаёт вопрос: – Какого хера? И ей становится страшно. Её импульсивный порыв получить ребёнка от любимого мужчины грозит им обернуться реальными проблемами. Уэнсдей ползёт вперёд с его обмякшего члена, неловко садится на противоположную сторону кровати. – Мне нужно в душ, – произносит она, перекидывая волосы на одно плечо. Спиной чувствует его тяжёлый взгляд. – Полотенца под раковиной, – произносит он. И судя по шороху ткани, отворачивается. Уэнсдей шлёпает босыми ногами в ванную, заходит в душ и включает воду на холодный максимум. Во имя преисподней, какая же она идиотка! Вот чего она ожидала? Что он с радостью отзовётся на идею сделать ей ребёнка, который будет носить чужую фамилию? К которому он даже подойти не сможет, если её план не осуществится? А как отреагирует Тайлер, когда увидит, что у его сына рост выше среднего и зелёные, а не карие глаза? Никак. Тайлера Галпина к тому моменту уже не будет. Это единственное, в чём Уэнсдей уверена на сто процентов. И она не вымывает из себя семя не своего мужа. Когда она возвращается в спальню, Ксавье там уже нет, но у кровати стоит её саквояж. Она равнодушно скользит по нему взглядом и, оставив закрытым, заходит в смежную гардеробную. Одевается в одну из мужских рубашек, завязывает волосы узлом и только после этого открывает свою сумку. Достаёт плотный квадратный конверт и выходит из спальни. Ксавье, судя по звукам, возится с чем-то на кухне. Уэнсдей поворачивает рупор граммофона в гостиной, устанавливает пластинку, осторожно опускает иглу — и замирает с первыми звуками открывающей арии. – «Тоска»? – ожидаемо звучит голос сзади. Она оборачивается, как пойманный в ловушку дикий зверёк. Ксавье держит в руках тарелку с нарезанным мясом, сыром и какими-то овощами. Судя по мокрым волосам, он тоже уже успел принять душ, воспользовавшись ванной комнатой в гостевой спальне. Одетый в одни домашние штаны, он выглядит настолько уютно и спокойно, как будто и не было этого непонимания в спальне, и Уэнсдей опять готова броситься перед ним на колени. – Я подумал, нам стоит поесть, – замечает он, кивая на тарелку в своей руке. Уэнсдей, сидя на ковре перед граммофоном, разворачивается, чувствуя себя совсем не той нью-йоркской сенсацией сентября тридцать восьмого года — но девочкой в Бостоне в двадцать седьмом. Но Ксавье Торп перед ней — уже не ученик «Уиллоу-хилл». Ксавье Торп — опасен, вспоминает она. Но опасен ли он настолько, что она готова поставить на него против Тайлера Галпина? Весна тридцать седьмого года слишком врезалась ей в память. – Ты смотрел? – спрашивает она, кивая на граммофон. – В Неаполе, а потом в Милане, – отвечает Ксавье, опускаясь на ковёр рядом с ней. – Практически в оригинальных декорациях. Мне понравился финал. Чёрти в груди в ужасе замирают, скованные слоем малахитового льда. – Понравилась казнь художника? – неверяще спрашивает она. – Понравилось, что дива отомстила за него убийством полицейского, а потом, поняв, что он мёртв, бросилась с крыши Сан-Анджело. – Горячие губы припадают в её затылку. – Ты бросишься ради меня с крыши? – Ты же знаешь, что да, – шепчет она, задыхаясь. Но сначала она, как Флориа Тоска, уничтожит его убийц. Одного касания его губ хватает, чтобы она забыла, как мыслить. Они падают на сложный ковёр в его гостиной. Ксавье подминает её под себя, распахивая полы собственной рубашки на белой груди, и тут же припадает губами к её соску, покусывая и посасывая, пока она ловит ртом желанный воздух. Холодные пальцы путаются в его волосах, с силой тянут вверх, заставляя поднять глаза. – Нет, подожди, – шепчет она. – Я сверху… Он с готовностью скатывается с неё, устраиваясь спиной на ковёр, и тянет её на себя, чтобы она оседлала его талию. Она уже мокрая настолько, что его живот тут же измазывается блестящей влагой; ягодицами она чувствует твёрдый член. Кровожадно усмехаясь, она смотрит в почерневший малахит, упирается в его грудь и медленно отползает назад. Ксавье цепляется за её бёдра, когда его член, всё ещё скрытый мягкой тканью штанов, касается её горячей промежности, но она сбрасывает его руки и, не прерывая зрительного контакта, опускается по его ногам ниже. Устроившись на его коленях, она игриво развязывает завязки пояса, стягивает штаны и нежно касается ногтями набухшей мошонки. – Птенчик, да что ты творииии… Он заходится в исступлённом вздохе, потому что в этот момент она резко наклоняется и её губы смыкаются на влажной головке. – Уэнс, боже… – произносит он хриплым шёпотом. Зрительный контакт прерывается — его голова запрокидывается назад, когда она принимает его в свой рот. Он слишком большой, а она слишком маленькая, и ей приходится помогать себе рукой, языком выводя признания в любви на горячей бархатистой коже, царапая его зубами и тут же, словно прося прощения, целуя. Десять лет назад они почти не пробовали орал — слишком смущались непонятных порывов, не понимали, что надо делать, робели и боялись. Но за время брака с Галпином Уэнсдей научилась многому — лишь бы отвлечь мужа от желания заняться с ней сексом. Она позволяла мужу кончать себе в рот, а потом с исступлением чистила зубы и долго полоскала горло, пытаясь вымыть из себя горький привкус омерзения. Но, во имя преисподней, если Ксавье будет просить её о минете при каждой встрече — она лишь попросит подушку под колени. – Боже, Уэнс, ты не представляешь… – задыхается он. Длинные грубые пальцы обхватывают её голову, рассыпая узел волос, и он подталкивает её на себя, заставляя брать ещё глубже. Уэнсдей втягивает щёки, обвивает его языком, проходясь по набухшим венам — и глухо вскрикивает, когда он со всей силы нажимает ей на затылок, рывком дёргаясь вверх. Она неосознанно пытается сделать глотательное движение — но какое там… Ксавье охает, бесконтрольно подаваясь навстречу её рту. Господиииии! Между ногами уже не то что зудит — там чувствуется откровенная боль, требующая скорейшей разрядки. Уэнсдей опускает свободную руку к ноющему клитору и со всей силы надавливает на выступающую плоть. Простейшее касание отзывается дрожью во всём теле, и она неосознанно сжимает челюсти, выгнув спину. – Да чтоб тебя… – шипит от сладкой боли Торп, с силой оттягивая её волосы. Уэнсдей чуть приподнимает голову, делая вдох — и в этот момент он скидывает её с себя, отводя одну ногу в сторону. Становится чуть удобнее, но теперь она оказывается сидящей верхом на его колене — она чувствует мягкую шершавую ткань его пижамных штанов, и рефлекторно прижимается к его ноге ещё сильнее, с силой проходясь по его колену. Во имя преисподней… Это настолько грязно, настолько развратно, настолько пошло, и она, как последняя течная сука, готова на всё, лишь бы урвать хоть крупицу наслаждения… Но этого мало, издевательски мало… Головка упирается ей в горло, и она старательно глушит в себе рвотный рефлекс. Под глазами чувствуется влажность — не то пот, не то слёзы. Уэнсдей убирает пальцы с его члена, переносит на горячую мошонку, сжимая и царапая ногтями — и Ксавье глухо вскрикивает, убирая руку с её головы. Этого-то она и добивалась. С причмокиванием выпустив его из своего рта, она резко распрямляется, одним движением переползает вперёд и, помогая себе рукой, направляет член в своё изнывающее лоно. Она готова сорваться лишь от одного его проникновения. – Моя, – шепчет Ксавье, руками очерчивая её стан. – Боже, насколько же ты прекрасна… Она переплетает свои пальцы с его, второй рукой упираясь в его колено сзади, и начинает равномерно двигаться. Ксавье обвивает свободной рукой её за талию и помогает ей, приподнимая над собой и опуская обратно, равномерными толчками поднимаясь ей навстречу. – Я люблю тебя, – неслышно произносит она, запрокидывая голову. – Во имя преисподней, как же… Он дёргает бёдрами, ломая взятый ею ритм, и она охает, мимолётно теряясь. Ему этого достаточно. Резко подаётся наверх, выпуская её руку, подхватывает под лопатки и опрокидывает на спину, одним движением оказываясь сверху. Господиии….! Спина трётся о колючий ковёр, так и не снятая рубашка жгутом собирается где-то у плечей, но Уэнсдей этого не замечает. Всё, что имеет значение — лишь его губы на её теле: на шее, на плечах, на чувствительных до боли сосках. Она запускает пальцы в его волосы и, запрокинув голову, прижимает его лицо к своей груди, заходясь в неслышном крике. Он движется насколько грубо и жёстко, что завтра, несомненно, она не сможет ходить. Плевать. Всё равно завтра она планирует весь день провести в его постели. Ну или на полу в его квартире. – Ксавьееее… – тянет, чувствуя накатывающую темноту. – Моя, моя, только моя… – шепчет он, до боли вжимая её плечи в ковёр. Твоя, конечно, только твоя. Неужели она может подумать о том, чтобы вернуться после этого к Тайлеру Галпину? И она кричит — от отчаяния, от наслаждения, чувствуя, как внутри всё разносит к чёртовой матери взрывом сверхновой, и в этом крике смешиваются его имя, слова «твоя» и «люблю», и черти рвутся наружу, располосовывая грудную клетку в стремлении к свободе. Уэнсдей со свистом втягивает носом воздух, поднимает голову — и упирается в малахит. Это не просто малахит. Это, блять, малахитовая стена, за которой таится в заточении монстр, демон её персонального ада, повелитель её чертей — и она пойдёт на что угодно, лишь бы малахитовая стена рухнула вслед за кирпичной кладкой. Он делает последний толчок — долгий, тягучий — и выходит. Какой-то окончательно сбрендившей интуицией она просовывает руку между ними, хватает готовый взорваться член и прижимает его к своему животу. И её грудь орошает мутная бело-сероватая сперма. Бляяяять… Глаза готовы закрыться. Она проводит ладонью по груди, собирая его семя, и облизывает пальцы. – Да ты, блять, издеваешься, – хохочет Ксавье, отталкиваясь от её плеча и скатываясь на ковёр рядом. – Я, конечно, люблю пытки, – шепчет она, – но в случае с тобой у меня есть куча других кандидатов. Он зачесывает назад волосы, откидывается на спину и тихо смеётся. – Господи, Уэнс, ты меня в могилу сведёшь. - Ничего не имею против, если могила будет у нас одна на двоих, – усмехается она, с трудом поднимая безвольное тело. – Наши скелеты будут бесконечно заниматься сексом, и кладбище будет считаться проклятым из-за странных звуков из безымянной могилы с сиренью за пустым надгробным камнем. – Господи, как мне теперь жить с картинкой двух трахающихся скелетов в мозгу? – прыскает Ксавье, и Уэнсдей смеётся вместе с ним. Граммофон издаёт противный шипящий звук — пластинка уже давно закончилась, завершилось первое действие, Скарпиа признался в своём еретизме и спланировал уничтожение художника Каварадосси. И тут гаснет свет. – Да что… – не понимает Уэнсдей, беспомощно оглядываясь. – Наверное, ураган повредил провода. – Ксавье садится на ковре и, судя по звукам, на ощупь ищет свои штаны. – Подожди, у меня где-то были свечи. Он легко поднимается на ноги, моментально одевается и скрывается в тёмных недрах квартиры, привычно ориентируясь в темноте. Уэнсдей ждёт, пока привыкнут глаза, и, когда очертания предметов становятся различимыми, на коленях добирается до граммофона. Снимает пластинку и заново накручивает привод. Ксавье появляется через пару минут, держа в руках керосиновую лампу, освещающую его лицо тёплым рыжеватым светом. – Роза зачем-то приволокла светильник, – сообщает он. – Кто такая Роза? – мигом готовится к обороне Уэнсдей. Ксавье на миг замирает, потом тихо смеётся. – Чёрт, да ты серьёзно? – Он запрокидывает голову. – Домработница. Настолько набожная и обожающая свою семью, что я ей в глаза смотреть боюсь. – С чего бы это? – хмыкает Уэнсдей. Ксавье Торп и десять лет назад не отличался пуританскими нравами. Впрочем, десять лет назад они были другими людьми. – Стоит сходить в душ, пока насосы не отключились, – серьёзно говорит Ксавье. – Кто знает, как быстро вернут электричество. Он подаёт ей руку и помогает подняться. Они, действительно, быстро принимают душ, стоя друг к другу спинами — оба по опыту уже прекрасно знают, чем это может закончиться, если позволить. Потом одеваются при свете керосиновой лампы — Уэнсдей нахально ворует из его гардероба очередную рубашку — и возвращаются в гостиную. Ксавье находит, наконец, свечи, и Уэнсдей едва не смеётся с абсурдности романтической обстановки — но смеяться не хочется. Хочется приникнуть к худощавой мужской груди, поглощая холодное мясо, сыр и уже засохшие овощи, и слушая, как Каварадосси разочаровывается в своей возлюбленной Тоске. Ксавье притаскивает из бара отличное красное вино, и они, не утруждая себя поиском бокалов, пьют прямо из бутылки. Во имя преисподней, неужели от этого она отказалась в тридцатом году? Неужели такой была бы их жизнь, если бы она не сбежала, запуганная словами Винсента Торпа? Сидеть на полу в сладостной неге после безумного секса, пить вино из горла, слушать итальянские оперы? Винсент Торп, пожалуй, может отправляться в ад вслед за Тайлером Галпином. – Я бы хотел показать тебе Рим, – отвлечённо говорит Ксавье, мягко проводя рукой по её волосам. – Показать замок Сан-Анджело и Ватикан, обойти с тобой Колизей и походить среди руин Форума. Потом мы бы поехали во Флоренцию, сняли бы номер с видом на реку Арно и занимались бы любовью под крики торговцев на Понте-Веккьо. Я бы показал тебе могилы Микелеанджело и Да Винчи в Санта-Кроче. – Он невесомо целует её висок. – А ещё я хотел бы показать тебе Париж. Лувр, Консьержери и кладбище Пер-Лашез. – Он усмехается. – Кучу забегаловок на Монмартре и тот спуск у Сены, где я чуть не утопился. Она вздрагивает, поражённая его спокойным, лёгким голосом. – Ты всерьёз чуть не утопился? – не верит она. – Было и такое, – произносит Ксавье, продолжая гладить её волосы, не смотря на её лицо. – У меня был очень паршивый первый год в Париже. Если бы не Аякс, я бы сейчас здесь с тобой не сидел. – Кто такой Аякс? – спрашивает она, успокаиваясь. Ксавье Торп — опасен. Но она и помыслить не могла, что в первую очередь он опасен для самого себя. – Мой друг, - отвечает Ксавье. – Мы с ним познакомились в Париже, он как раз вытащил меня из Сены. Дал понять, что, по сравнению с его жизнью, мои переживания — просто детские игры. – Его грудь вздымается клокотом горького смеха. – Он из Греции, какие-то там аристократы. Его семья бежала во Францию в двадцать втором. Пару лет назад он перебрался в Нью-Йорк и сейчас делает вид, что работает у меня водителем. – Познакомишь? – Как-нибудь… Она не знает, кто такой Аякс, но уже готова целовать ему руки за то, что он вытащил Ксавье из Сены. Потому что если бы она не встретила Ксавье Торпа сначала в Кентукки, а потом в Нью-Йорке, то превратилась бы в копию своей презираемой матери — с тем лишь отличием, что Мортиша боготворила своего мужа, а Уэнсдей мечтала для Тайлера самой жестокой, самой безжалостной смерти. И, вслушиваясь в голос Кармен Мелис с грампластинки, чувствуя щекой тепло груди Ксавье, она думает, что встреча в Кентукки подписала смертный приговор не только ей самой — в первую очередь, это был смертный приговор Тайлеру Галпину.