Параллели

Сентябрь 2022 Энид злится весь оставшийся день. На следующее утро злость сменяется обидой и разочарованием, а вместе с тем — кипучей энергией, требующей продолжать работу. Она уже практически готова улететь обратно в Нью-Йорк — но вспоминает, что отель оплачен ещё на две ночи, да и, пока она во Флориде, у Аякса есть возможность попросить прощения за свои слова. Скотина! А она так и не изучила всю их личную галерею! Застыла у портрета Уэнсдей Аддамс, пригвождённая к месту чёрным взглядом из тридцать восьмого года, и совершенно забыла, что рядом находятся и другие картины. Ну и, конечно, поцелуи Аякса отвлекали. Да чтоб его! Энид хватает блокнот, обмазывает плечи и спину солнцезащитным кремом и сбегает на пляж. Наяривает круги на глубине, потом залезает в предоставленный отелем шатёр, трескает комплиментарные фрукты и, воткнув в уши музыку с телефона, строчит в блокнот. Наверное, пора отказываться от этой привычки — писать всё карандашом на листы в клетку. У неё же есть с собой ноутбук, вот почему она сразу не переносит всё в текстовый файл? Изучает статью Уэнсдей Аддамс в википедии до того, что выучивает её наизусть. Но там, как и в статье о Ксавье Торпе, нет ничего интересного. Родилась в Бостоне в одиннадцатом году, получила домашнее образование, в начале тридцать шестого вышла замуж за Тайлера Галпина, в тридцать седьмом выпустила роман «Тайны «Невермора», в тридцать восьмом была убита вместе с мужем и свёкром на хэллоуинской вечеринке. Википедию точно пора закрывать. Хотя — чего она ожидала от ресурса, где редактировать статьи может любой идиот? На миг ей даже хочется сделать правку, что, по непроверенной информации, Уэнсдей Аддамс была любовницей Ксавье Торпа — но кривится и закрывает вкладку. Она — серьёзный журналист и биограф, правило трёх источников никто не отменял, она не может скатываться в откровенную желтуху. Телефон тренькает входящим сообщением, и Энид сразу подрывается — но нет, это всего лишь Коннор прислал очередное селфи с приветом от родителей. Энид фотографирует фруктовый салат на фоне флоридского моря, комментирует «Завидуйте, болваны!» и отсылает в ответ. Коннор присылает обиженный смайлик. Настроение чуть-чуть улучшается. Примерно на десять минут. Постит в соцсетях фоточки майямских пляжей и собственные улыбающиеся селфи. Аякс ставит лайк, но никак не комментирует. Зато комментирует Бьянка с привычным сарказмом: «Чтоб у меня была такая работа!» Энид усмехается, но потом обиженно морщится, видя логин Петрополуса в списках просмотревших её историю. Ну как так-то?! Оформляет себе билет эконом-класса обратно в Нью-Йорк и с тоской думает о первом классе на рейсах «Американ». Да ну его к чёрту! И, как только вернётся в Бруклин, отправит ему курьерской доставкой весь его архив! Предварительно, конечно, сделав копии. Потому что она всё равно напишет книгу. И, понятное дело, перед публикацией направит её на согласование Аяксу Петрополусу. Заиметь судебный иск от «Горгона Инвестментс» ей ох как не хочется, как бы Аякс не растоптал её профессиональную гордость. Вечером она опять перебирает собранные материалы, изучает снимки из особняка Петрополусов, перечитывает заметки в блокноте — и цепляется за словосочетание «Министерство юстиции». Что ж, вот и пригодилась её журналистская аккредитация... Энид отменяет билет в Нью-Йорк и вместо этого оформляет билет в Вашингтон. Со смерти Винсента Торпа прошло шестьдесят восемь лет, гриф секретности уже должен быть снят, пусть его завещание ей точно не покажут — но, может быть, получится запросить в архивах Минюста информацию по убийству Галпинов. Да и с официальными материалами дела по исчезновению Ксавье Торпа не мешает ознакомиться лично, пусть они все уже и пересказывались в его многочисленных биографиях. Она, в любом случае, уже знает о нём больше, чем было написано за эти восемьдесят с лишним лет. Убив ещё один день на пляже и вечер — в баре, утром третьего дня Энид выписывается из отеля, с неудовольствием слушая, что все её дополнительные расходы — завтраки, отельный бар, трансферы — записаны на счёт «Горгона Инвестментс». Знала бы — проторчала бы вчера весь день в спа! Аякс, скотина! Мне не нужны твои подачки! Но во время короткого рейса до Вашингтона она успокаивается. Если Аякс хочет тратить деньги на короткие отношения, которые и отношениями-то назвать нельзя — его дело, не обеднеет. Она заселяется в сетевой вашингтонский отель недалеко от Белого дома, с тоской вспоминая свой улучшенный номер в Майями-бич с видом на океан, быстро принимает душ и несётся в Министерство юстиции на встречу с их архивариусом. Тот проводит журналистку в огромное полутёмное помещение архива, показывает, где находится кофе-пойнт, оставляет свои контакты и покидает её наедине с египетскими пирамидами огромных картонных коробок. Что ж, похоже, она тут застряла как минимум на неделю... Энид наливает чашку кофе, делает глоток — и борется с желанием сплюнуть. Бюджетный кофе государственного учреждения — совсем не то, что пьют Петрополусы. Какая же гадость! Вместо этого делает себе привычный чай с молоком, на миг задерживая пальцы на пакетике ромашкового чая. Нет уж, эту дрянь она точно пить не будет! И раскладывает вокруг себя многочисленные папки. Для начала — личное дело. Кто же ты такой, Винсент Торп? В какой момент её импульсивное желание написать книгу об известном художнике повернуло на тот путь, что она наткнулась на массовое убийство семьи коррумпированного комиссара полиции и многочисленные аресты мафиози? Она точно знает, в какой — в тот самый, когда в переговорную офиса в «Эмпайр Стейт Билдинг» вошёл молодой черноглазый мужчина с шикарными волосами и фенечками на руке. Аякс, скотина, не смей лезть в мои мысли, когда я занята работой! Энид прижимает к груди колено и опять углубляется в старые бумаги. Биография Винсента Торпа — ничего интересного. Родился в обеспеченной семье в Вермонте, учился в закрытой академии для мальчиков «Уиллоу-хилл» под Бостоном, потом — Юридическая школа Колумбийского университета. После диплома устроился работать в нью-йоркскую прокуратуру сначала секретарём, потом помощником окружного прокурора. В бумагах этого нет, но она знает, что примерно тогда же он женился на Мередит Рауш — дочери богатых плантаторов из Луизианы, в десятом году у них родился ребёнок, и в семнадцатом году Винсент Торп овдовел, оставшись в одиночестве воспитывать сына. Что ж, Винсент Торп, ты по праву можешь гордиться. Мало того, что твой сын стал всемирно известным художником — он ещё и оставил после себя столько тайн, что все искусствоведы и историки двадцатого века безуспешно бились над ними. А ты, судя по твоему письму Аяксу Петрополусу, знал все ответы. Энид дёргает плечом, делает глоток уже остывшего чая и принимается дальше листать папки. В двадцать четвёртом году Винсент Торп становится заместителем окружного прокурора Нью-Йорка, в двадцать шестом — получает назначение в офис Генерального прокурора в Вашингтоне. И дальше начинается что-то странное. В двадцать седьмом году — перевод в офис заместителя Генерального прокурора с грифом секретности. См. Дело № 8. Энид рыскает по столу в поисках нужного дела — и замирает, открыв его. Двадцать восьмой год: Винсент Торп назначен заместителем руководителя Департамента по борьбе с организованной преступностью, в его ведении находится вся деятельность мафии в Вирджинии, Делавере, Нью-Джерси, Нью-Йорке и Род-Айленде. А...хре...неть. Она откидывается на спинку неудобного стула и задумывается. Винсент Торп точно был в курсе убийства семьи Галпин. И знал, что его сын связан с женой Тайлера Галпина. Змеиное гнездо коррупции было не только в офисе комиссара Нью-Йорка — жуткий нарыв вскрывался и в офисе Генерального прокурора, где один из самых влиятельных его сотрудников покрывал своего собственного сына. Энид откладывает засекреченное дело с мыслью снять с него копии и внимательно изучить уже в отеле и опять открывает папку с профессиональной биографией Винсента Торпа. И правда: хоть про убийство Галпинов упоминается лишь вскользь, дальше следует перечень лиц, за чьим арестом стоял Винсент Торп. Сотрудники полиции и прокуратуры Нью-Йорка и Кентукки, влиятельные бизнесмены, члены исторически богатых семей. Куча грамот, награждений и рекомендация к представлению на должность заместителя Генерального прокурора США. И тут, в начале сорокового года, Винсент Торп подаёт в отставку. Энид проводит в уме нехитрые математические расчёты. В сороковом году старшему Торпу должно было исполниться пятьдесят семь лет, самый деятельный возраст, как минимум в двадцать первом веке, Филипп Петрополус вон в пятьдесят пять рулит значимым куском экономики Флориды — но он уходит из профессии, которой посвятил всю жизнь, пренебрегая сыном. Почемууууу? Потому что знал, что его сын как-то завязан в том, что произошло в Нью-Йорке осенью тридцать восьмого года. Потому что довёл дело до конца, вскрыл всю сеть Донована Галпина, засадил за решётку восемьдесят процентов нью-йоркских мафиози — и, как и его сын, исчез с поля общественной жизни. Вернулся в Вермонт и прожил остатки жизни скучающим пенсионером, лишь в последний год перед смертью обрушив на друга своего сына ответственность за возможное преступление Ксавье Торпа. Господииии…. Почему её книга начиналась как биография загадочного художника, а обернулась политическим триллером о противостоянии мафии и генпрокуратуры? Но, вместе с тем, накатывает облегчение. Раз нити клубка убийства Галпинов тянутся так глубоко в Вашингтон, то никто и не обратит внимание на связь отца и сына Торпов с семьёй Петрополусов. И это, пожалуй, даже можно опубликовать. Не рассказывая о портрете Уэнсдей Аддамс в коллекции Петрополусов — допустим, она вышла на Винсента Торпа по фамилии художника и прокурора, санкционировавшего многочисленные аресты в тридцать восьмом. Связь Ксавье Торпа и Уэнсдей Аддамс так и может остаться тайной… Энид уже тянется к телефону, написать Аяксу о том, что она узнала, поделиться новыми идеями — но при виде его полузакрытого лица опять накатывает обида. Нет уж. Пусть пишет первым. А если не напишет — она просто пришлёт ему на согласование черновик книги без каких-либо комментариев. Сам дурак. И очень, конечно, не хочется думать о его мягких губах, об уютных объятиях, о тёплых пальцах на её спине… Чёрт, Аякс, да чтоб тебя! Она делает себе ещё одну чашку чая с молоком, устраивается за казённым столом, достаёт блокнот, включает камеру на телефоне и погружается в работу. Сентябрь 1938 В пятницу Уэнсдей просыпается в широкой кровати в одиночестве. Её пугает, насколько быстро она привыкла спать не одна. В Нью-Хейвене и Тёртл Бей она всегда выгоняла Тайлера из своей спальни, стоило ему достать из неё свой член — даже если она была пьяна настолько, чтобы мириться с его присутствием, она отталкивала его к краю кровати и уходила в ванную. Вернувшись, она всё равно выгоняла его — даже если он успевал заснуть. Ей претила сама мысль о том, чтобы спать с Тайлером Галпином в одной постели. Но нескольких дней в квартире Ксавье Торпа хватило для того, чтобы она начала просыпаться, устроив голову художнику на плечо, просунув колено между его ног, тогда как его рука обвивала её плечи, даже в неосознанном состоянии сна пригвождая её к своему телу. Двух дней хватило, чтобы она, толком не проснувшись, тянулась к его губам, пока его руки разводили её бёдра, желая подарить им продолжение наслаждения предыдущего вечера. В окна бьёт ливнем стихающий ураган, в спальне стоит терпкий аромат смеси табака, хвои, сандалового дерева, герани, мокрой земли из Центрального парка и запаха секса. Вторая половина кровати чуть тёплая, и она с наслаждением потягивается, раскинув руки. Во имя преисподней, и от этого она отказалась восемь лет назад? Уэнсдей свешивает ноги на пол, берёт с тумбочки стакан с водой и жадно выпивает половину, после чего закутывается в тёмное одеяло — у Ксавье было светлое постельное бельё, но после первой же ночи его пришлось менять, и Уэнсдей, обнаружив на полках его шкафов комплект из чёрного шёлка, взялась играть в хозяйку дома. Ксавье тогда только быстро чмокнул её в плечо и скрылся в сторону кухни, сказав, что пойдёт готовить себе завтрак. На кухню он её не пускал, справедливо отметив, что она, ни дня не прожившая без прислуги, даже не знает, как зажигается плита. Уэнсдей тогда сделала вид, что обиделась — и демонстративно с ним не разговаривала. Примерно пятнадцать минут, пока меняла бельё на постели, после чего уселась напротив Ксавье за кухонным столом и в нарушение всех своих привычек съела половину его омлета. А ещё через пятнадцать минут Торп резко сдвинул всю посуду в сторону, рывком усадил Уэнсдей на этот самый кухонный стол и быстро, грубо овладел. Она протяжно стонала, запрокинув голову, пачкая концы волос недопитым чаем в чашках, и умоляла его двигаться жёстче. – Лучший завтрак в моей жизни, – с кровожадной улыбкой заметил Ксавье, когда она, размазанная оргазмом, лежала спиной на столе, пытаясь отдышаться. И думала, насколько же он красив. Громогласный ураган сменился монотонным дождём, и она замирает у открытого окна, с наслаждением вдыхая запах осени. Центральный парк под окнами представляет собой печальное зрелище: вся листва с ветвей сорвана, многие деревья сломаны или вырваны с корнем, водохранилище вышло из берегов, затопив газоны. Ниже по улице рухнул фонарный столб, перекрыв половину проезжей части. Повезло, что квартира Ксавье находится достаточно высоко, и им ничего не прилетело в окна, разбив стекла. Несколько припаркованных на улице автомобилей изуродованы принесёнными в них ветками, мусорным баком и, почему-то, плетёной лавкой. Она надеется, что его «Кадиллак» не пострадал, надёжно укрытый высокими стенами внутреннего двора огромного жилого комплекса. Пожалуй, стоит после обеда спуститься проверить и, может быть, выбраться на прогулку — пройтись по парку, посмотреть на разрушения, погонять уток на вышедшем из берегов водохранилище. Но быстро вспоминает, что им уже не по восемнадцать, и они не в Бостоне, и уже только тем, что она проводит время в его квартире в «Эльдорадо», она подписывает ему смертный приговор. Как и себе. Как и Тайлеру Галпину. Она прикрывает окно, чтобы дождь не капал на пол, и выходит из спальни, идя на запах кофе. Но ни в кухне, ни в гостиной Ксавье нет. Она даже не проверяет гостевую комнату — он ещё в первый вечер рассказал, что изредка там останавливается Винсент, и он не заходит туда, если только отец не предупреждает о своём приезде, решив, внезапно, остановиться у него, а не в отеле. Уэнсдей толкает дверь второй спальни, переделанной в студию. Тёмное одеяло волочится за ней, подобно древнеримской тоге. – Ксавье? Он и правда в студии, сидит у стола, обложившись бумагами, одетый в уютный тёмный халат — из приоткрытого окна тянет осенним сквозняком. Половина волос собрана в хвост, оставшиеся рассыпаны по затылку — и, во имя преисподней, он настолько прекрасен, что она замирает на пороге. – Ты уже встала? – спрашивает он с мягкой улыбкой. – Прости, я не хотел тебя будить. – Сколько времени? – Ещё семи нет, – произносит он, бросая взгляд куда-то ей за плечо. – Иди спать дальше. И правда, за окнами — тёмные предрассветные сумерки, характерные для ненастной погоды, и его импровизированная мастерская погружена в полумрак, нарушаемый только лампой над столом. Уэнсдей шлёпает босыми ногами по паркету, останавливается рядом с ним — как хорошо, что он сидит, иначе она бы не дотянулась! — и кладёт подбородок ему на плечо. – Над чем ты работаешь? – Так, эскизы, – пожимает он плечами. Поворачивает голову и быстро целует её висок. – Всякие мелочи. Она рассматривает простые рисунки тушью на бумажных листах. Керосиновая лампа рядом с граммофоном, согнутые под мощью урагана деревья, «Кадиллак» среди росчерков дождя. Обнажённый женский стан, в эйфории откинувшийся назад, с мужскими ладонями под рёбрами. – Мне нравится вот это, – говорит она, поднимая рисунок со стола. – Уэнс, – предупреждающе произносит он. Они оба прекрасно понимают, что она не сможет забрать этот рисунок с собой, когда придёт время покидать их расположенный в центре взрыва сверхновой мыльный пузырь. Нет, не стоит об этом думать. Тогда, может быть, этот момент не наступит. – Я же хотела портрет, помнишь? – шепчет она, прижимаясь щекой к его волосам. – А ты не сохранил ни одного моего эскиза. Он резко встаёт со своего табурета, нависая над ней — во имя преисподней, какой же он высокий! Он не был таким высоким восемь лет назад! Или был? Он не целует её. Вглядывается в её лицо, привычно устроив ладонь за затылке, и изучает черты, как будто не знает их наизусть. А потом вдруг улыбается — жестоко, кровожадно, как будто монстр за малахитовой стеной обнаружил свою жертву. – Что ж… – произносит всемирно признанный художник Ксавье Торп. – Садись. Он выкатывает в центр комнаты табурет, оттаскивает от стены мольберт с уже прикреплённым холстом, резким движением включает люстру на потолке — и Уэнсдей вдруг теряется. Ксавье Торп опасен, – бьётся подсознание. Он опасен уже тем, что имеет над ней неограниченную власть. Достаточно одного его слова, одного его взгляда, чтобы вся её выдержка полетела к чертям. Он толкает её назад, заставляя сесть на высокий табурет, и, согнувшись, целует. Уэнсдей с готовностью подаётся ему навстречу, раскрывая губы, обвивая руками его шею, но он с каким-то садизмом отстраняется. – У тебя ведь день рождения через две недели, – произносит он. – Считай это подарком. Она вздрагивает. Господи, Торп, к чёрту портрет. Давай упадём на пол и ты трахнешь меня, как в первый день урагана. Но он смотрит на её лицо с интересом первооткрывателя. Уголь сталкивается с малахитом. Но уголь — мягкая материя, и она в очередной раз разбивается о зелёный камень. – Заплети косы, – приказывает он. Нет. Косы — это детство. Это прогулки вдоль озера, когда я провожала тебя до дыры в заборе вокруг школьного парка — ведь ворота уже давно были закрыты; это камин в родительском доме, перед которым мы валялись с книгами; это игра в четыре руки на матушкином рояле; это ярмарки в Бостоне, на которых ты покупал мне запечёные яблоки и я пачкала их соком свои руки, и ты потом слизывал этот сок с моих пальцев… Косы — это то, чего не было, и чего уже никогда не будет. Она, как под гипнозом, поднимает руки к голове, разделяет волосы на две ровные половины и принимается заплетать две давно забытые косы. Во имя преисподней, Ксавье, как? Почему одного лишь звука твоего голоса достаточно, чтобы я превратилась в безвольную куклу, покорную любым твоим приказам? Заплести косы? Сиюминутно. Отсосать тебе? Только подложу под колени подушку. Броситься с крыши? О, прошу тебя, найди здание повыше, чтобы наверняка. Она заканчивает с причёской. Две мягкие свободные косы — совсем не те тугие строгие косички, что она заплетала в шестнадцать лет. Уэнсдей проводит по ним руками и вопросительно смотрит на художника. Ксавье давно забытым жестом тянет одну из них вниз, вновь припадая к её губам. – Уэнс… Во имя преисподней, им уже не шестнадцать! Она, поставив ногу на сидение своего табурета, коленом отталкивает его от себя. – Портрет, – напоминает она. Он усмехается, отстраняясь, окидывает её взглядом и отходит за мольберт. Берёт в руку уголь, проводит несколько долгих черт — и замирает. – Нет, – качает головой он. – Не так. В одно мгновение перекрывает расстояние между ними и замирает, сверху вниз вглядываясь в её запрокинутое лицо. Тяжёлая ладонь привычно ложится на затылок, и Уэнсдей с нетерпением выпускает воздух между зубов. Да к чёрту портрет, Торп! Его пальцы скользят по её голове; опускаются ниже, поправляя лежащие на плечах косы, и, наконец, замирают на тёмном одеяле, так и покрывающем её обнажённое тело. – Открой, – шепчет он ей в губы. Огрубевшие пальцы проходятся между грудей. Уэнсдей неосознанно подаётся вперёд — и чувствует, как чужая ладонь по-хозяйски останавливает её. – Нет. – Его губы настолько близко, что кажется жестоким по отношению к самой себе не поцеловать его, но она, как кролик перед коброй, не может пошевелиться. – Не мешай... Он распахивает одеяло, аккуратно расправляя вертикальные складки, обнажая мягкий живот и кливидж, проводит тёплыми ладонями вверх по нежной коже, мягко очерчивая полукружия груди, скользит вверх, цепляя огрубевшими пальцами сжавшуюся точку соска, легко барабанит подушечками по косточкам ключиц. На миг смыкает ладонь на тонкой шее, а потом осторожно сжимает пальцами её челюсть и заставляет чуть повернуть голову влево. – Вот так… – шепчет он, опаляя её лицо своим дыханием. Уэнсдей вдруг понимает, что всё это время не дышала. Она делает рваный вдох и хочет посмотреть на него, но он цепко удерживает её голову на месте, не выпуская из своих пальцев её подбородка. – Нет, – запрещает он. – Не шевелись. И стремительно отступает за мольберт. Уэнсдей понимает, почему он усадил её именно в такой позе и запретил двигаться. Потому что так, сидя плечом вперёд и держа голову вполоборота, она смотрит только на него. Во имя преисподней… Она, конечно, любит пытки, но то, что придумал Ксавье Торп — это уже не просто пытка, это жесточайшее, самое сладкое истязание. И она сдаётся, раскалывается, растекается под его внимательным взглядом, перебегающим с её лица на холст. Она впервые видит его за работой — конечно, он много раз рисовал в её присутствии десять лет назад, даже делал эскизы её лица, прося, как и сейчас, не шевелиться. Но тогда он не был всемирно известным художником. Он, кажется, в каком-то своём мире, видя совершенно не то, что сейчас перед ним. Уэнсдей разглядывает его сосредоточенное лицо с плотно поджатыми губами и складкой между бровей, и думает, что сейчас, наверное, он даже не понимает, кто сидит напротив. Кажется, он раскладывает её внешность на части, препарирует, как она сама препарировала зверушек в домашней лаборатории в семейном особняке в Бостоне: линия волос, лоб, чёрные глаза, росчерк носа, приоткрытые губы. Под диафрагмой зарождается знакомый тягучий холод и с мучительной неспешностью стекает вниз, замирая между ног. Уэнсдей сжимается вокруг пустоты, неосознанно дёрнув бёдрами и издав короткий гортанный звук. Ксавье замирает. Малахитовый взгляд резко взлетает по полосе белого туловища к её лицу. Во рту пересыхает. Она медленно облизывает губы, не сводя взгляд с лица напротив, и видит, как дёргаются крылья его носа, как опасно сощуриваются большие глаза. Невидимая ладонь смыкается на её горле, перекрывая кислород. Не вздохнуть, не выдохнуть. Голова тяжелеет. Но он быстро берёт себя в руки, вновь отворачиваясь к холсту, и Уэнсдей делает судорожный вдох, как будто вынырнула из водоворота. – В порядке? – спрашивает Ксавье, не отвлекаясь от эскиза. Голос у него хриплый. Она медленно моргает в ответе и вновь принимается рассматривать его лицо. И благодарит всех демонов ада за его принципиальную позицию не писать портреты. Она бы не вынесла, если бы узнала, что какая-то другая женщина тоже может так сидеть перед ним, позволяя ему разглядывать её, раскладывать на черты образа, создавать прекрасную, ещё более совершенную копию. Она не знает, как он её изобразит — в полный ли рост, или только от пояса, или вообще только плечи и лицо. Но рискует подтянуть ногу и поставить ступню на перекладины ножек табуретки. Одеяло падает с колена, и цепкий взгляд художника сразу подмечает нарушение в балансе светлой кожи и тёмной ткани. Он хмурится, дёргает челюстью и всматривается в набросок. Уэнсдей пальцами подтягивает одеяло обратно, возвращая его на свою ногу, и следит, как взгляд прищуренных глаз напротив скользит по обнажённому бедру. Что ж, Торп, прими поздравления. Ты придумал такую пытку, по сравнению с которой Торквемада — всё равно что неоперившийся цыплёнок перед могучим вороном. Я сдаюсь. Шах и мат, и нет возможности принять поражение с гордо вскинутой головой. Но это не значит, что она сдастся просто так. Она касается пальцами по внутренней стороне бедра, царапая ногтями кожу, поднимает руку выше и с силой проводит по паховой складке. – Уэнс… – хриплый шёпот не останавливает её. – Что ты делаешь? Ей будет очень интересно взглянуть на портрет. Когда-нибудь потом. Она просовывает руку вниз, чувствуя характерную влажность между ног. Пальцами раздвигает набухшие половые губы и касается головки клитора. И тут же охает. Не шевелиться уже невозможно, и она запрокидывает голову, протяжно выдыхая. Со стороны Ксавье слышится резкий шорох — и Уэнсдей, с трудом опустив голову, переводит на него теряющийся взгляд. Торп сосредоточен на портрете, яростно водит углём по холсту, но любимый малахит его глаз заменён пылающим ониксом, губы плотно поджаты, крылья носа трепыхаются, асфиксично втягивая воздух… Господиии!!! Она сбрасывает мешающееся одеяло с плеч, опирается о край сидения за спиной и пальцами второй руки скользит дальше вниз, проникая внутрь. И тут же, не сдерживаясь, заходится в высоком стоне. Во имя преисподней, да! Пусть он напишет её портрет именно в этом моменте, когда она вот-вот готова кончить от одного его взгляда! От мольберта раздаётся стук — но Уэнсдей уже не видит, как Ксавье, положив уголь на полочку, вытирает руки и делает шаг вперёд, не сводя с неё тяжелого взгляда. Он смотрит на неё, как учёный на результат долгосрочного эксперимента, как первооткрыватель на нового зверя, как… …как художник на лучшее своё творение. Она со свистом вдыхает ртом, поднимает руку и облизывает блестящие пальцы, уже не отдавая себе отчёт, кому она подписывает смертный приговор. Ксавье Торп станет её личной смертью. И палач рушится вслед за истязаемым. Ксавье двумя шагами пересекает студию, на ходу избавляясь от халата, и падает перед ней на колени. Стальными кандалами сжимает её руку, за ногу рывком подтягивает к краю табурета, молниеносно перекидывает колено на своё плечо и припадает к ней ртом. Одного чувства его губ хватает, чтобы она зашлась в кричащем стоне. Но он медленно языком раздвигает складки, касается входа в её лоно, поднимается выше и всасывает клитор, легко прикусывая зубами. Господиии…! Она продолжает удерживаться за табурет, а второй рукой зарывается в его волосы, прижимая его голову к себе ещё ближе. Слышит, как между её ног усмехается мужчина, и этот звук зарницей бьёт по внутренностям. Он поднимает одну руку вверх, с силой сминая её грудь, пропуская острый сосок между пальцев. Другой касается её промежности. Раздвигает вспухшие складки, языком рисуя узоры вокруг клитора, а потом вводит в неё два пальца, сразу начиная двигать ими. И это настолько прекрасно, что она задыхается. Черти в грудной клетке бьются пойманными птицами. Она старается податься вперёд бёдрами, с трудом удерживая равновесие. Пальцы на ногах поджимаются и она, наверное, до боли вжимает пятку в его спину, исступлённо насаживаясь на его пальцы. Любая боль, которую они могут друг другу причинить, ничто по сравнению с ужасающим пониманием потерянных восьми лет. Но, наверное, им нужна была эта разлука. Робкая нежная любовь юности превратилась в обжигающую страсть, и они сгорают в этом пожаре, взмываясь в звёздное небо наслаждения раскалёнными всполохами искр. Она уже не чувствует своего тела — все ощущения собираются внизу живота, стягиваясь в один полыхающий очаг. Сидеть ровно становится невыносимо, и Уэнсдей со всей силы сжимает его плечо, оставляя синяки на бледной коже, чувствуя, что вот-вот, вот сейчас… Пара размашистых, грубых толчков согнутыми пальцами — и она кричит, вопит, воет растерзанным зверем. Чёртов пожар пожирает весь мир, она сгорает в нём и, как феникс, возрождается вновь. Тело становится мягким и податливым, как у порванной игрушки, её шатает назад — но тут же за талию её подхватывает сильная рука, удерживая в вертикальном положении и не позволяя упасть. – Однажды я напишу картину, как ты кончаешь от моего языка, – с самодовольным похабством едва слышно говорит Ксавье, и его голос возвращает её в реальность. Она роняет голову вперёд, пытаясь поймать его взгляд — но не успевает. Он резко срывает её с табурета и, подхватив под спину, валит на пол, моментально оказываясь сверху, между её раздвинутых ног. Во имя преисподней! В тринадцать лет она, увидев нелепые фотокарточки из коллекции дяди Фестера, и подумать не могла, на что будет готова ради того, чтобы оказаться в таком же положении. Лицо Ксавье, раскрасневшееся, блестящее от её соков, искажено звериным оскалом. Он накрывает её рот своей рукой, и Уэнсдей чувствует на его пальцах вкус своего собственного возбуждения. – Что же ты со мной делаешь… – шепчет он. Не позволяет ей облизать его ладонь — быстро просовывает руку между их телами, спускает по бёдрам пижамные штаны и сразу подаётся вперёд, до основания входя в её горячую плоть. – Ксавьеее… – стонет она, запрокидывая голову. – Давай, птенчик мой, кричи… – раздаётся над ухом сиплый бас. Сил нет не то что кричать — сил не хватает даже на то, чтобы сделать вдох. Уэнсдей может только тихо хныкать, пока он вбивается в неё мягкими, глубокими толчками. Она проводит ладонями по его груди и бокам, пытается притянуть к себе для поцелуя — но он отбрасывает её руки, ни на мгновение не прекращая двигаться. Уэнсдей чувствует, как внутри всё напрягается, второй раз за какие-то минуты, как туго натянутая струна готова вот-вот лопнуть. Ксавье упирается одной рукой в пол рядом с её плечом, а вторую опускает на её шею — и едва заметно сжимает. Ксавье Торп — опасен. И если он её сейчас убьёт, это будет самая прекрасная смерть в мировой истории. Она орёт пережатой гортанью, выгибается дугой навстречу его руке — и струна рвётся, хлёстко ударяя по всем нервным окончаниям. Чернеющим сознанием она слышит хриплый мужской рык — и чувствует, как внутри всё обжигает жидким горячим огнём. Ксавье тут же убирает руку с её горла, упирается в пол рядом с её головой и замирает так, тяжело дыша. Потом осторожно подаётся назад, выходя из неё, и падает рядом. Несколько минут они лежат, не двигаясь, и тишину в мастерской нарушает только шум стихающего урагана за окнами и их собственное сорванное дыхание. – Извини, – наконец произносит Ксавье, легко касаясь её шеи. – Не сильно? Она приникает к нему, целуя в мокрое от пота худое плечо. – Нет, – едва слышно отвечает она, перенося губы на его ключицу. – Мне понравилось… Он усмехается, потом встаёт. Ногами сбрасывает запутавшиеся где-то под коленями штаны и, совершенно не смущаясь своей наготы, заводит руки за плечи и довольно потягивается. Уэнсдей жадно скользит глазами по его телу — высокий, худой, жилистый, он всё равно таит в себе смертоносную силу, и она понимает, что ему ничего не стоит одним движением руки свернуть ей шею. Ксавье перетаскивает смятое одеяло к стене, подбирает свой халат и роется в карманах в поисках сигарет и зажигалки. Уэнсдей переползает на одеяло, тоже даже не думая о том, чтобы прикрыться, и смотрит, как он берёт со стола баночку из-под краски, в которой в воде уже плавает одинокий окурок. Садится рядом, прикуривает сразу две сигареты и предлагает одну ей. Уэнсдей рывками делает затяжку — дыхание до сих пор не выровнялось. Уютно устраивается у него под боком, отбрасывая назад растрепавшиеся косы, выкуривает половину сигареты и, наконец, произносит то, что крутилось у неё в мыслях всю последнюю неделю: – Я хочу убить своего мужа. Ксавье каменеет, рука с сигаретой замирает в каком-то дюйме от его губ. Медленно он опускает ладонь, стряхивает пепел в банку из-под краски и делает, наконец, затяжку. – Ты в курсе, что есть и другие способы избавиться от мужа? – спрашивает он. – Развод, например? И больше всего её удивляет то, что он сам совершенно не удивлён её словам. – Он не даст мне развод, – признаётся Уэнсдей. – Он считает меня своей собственностью. Ему на меня плевать, но он со своим отцом купил меня взамен на возможность моего отца работать в Нью-Йорке. Я застряла в этом чёртовом тупике. Я ненавижу своих родителей за то, что они продали меня Галпинам. И я ненавижу Тайлера Галпина. Его рука мягко гладит её плечо. Чччёрт. Сорвать иглу с пластинки, остановить дождь, зацементировать пузырь, в котором они существовали последние дни. Потому что после этого разговора пути назад уже не будет. – Ты… боишься его? – неверяще спрашивает Ксавье. Уэнсдей со всей силы зажмуривается. Весна тридцать седьмого, Нью-Хейвен. Рано или поздно это должно было вскрыться. Она не имеет права утаивать это от него. – Ты не знаешь, на что он способен, – произносит она. – О, я прекрасно знаю, кто твой муж и кто его папаша, – усмехается мужчина. – Ты же помнишь, кто мой отец? – Не знаешь, – отрезает она. – Бордели, наркотики — это всё бизнес, ничего личного. Но если дело касается меня… Она делает последнюю затяжку, тушит сигарету и, приникнув к мужскому телу ещё крепче, начинает рассказывать. И если после этого Ксавье Торп выгонит её из своей жизни, послушавшись здравого смысла, она поймёт. Не смирится, не сможет жить дальше — но поймёт. – После свадьбы мы решили жить в Нью-Хейвене — я отказалась переезжать в Нью-Йорк, а Тайлеру надо было быть достаточно близко, чтобы заниматься своим чёртовым бизнесом. А в Нью-Хейвене я могла найти себе занятие — университетский город, куча научных мероприятий, открытые лекции Йеля, какие-то клубы на научные темы… Я вступила в медицинский кружок, и познакомилась там с мужчиной. Джоэл, его звали, Джоэл Гликер. Он был аллергологом, работал в местной клинике, читал лекции в университете. – Её голос на миг ломается, но, сделав вдох, она заставляет себя продолжить. – Мы сблизились. Мы не были любовниками, просто встречались в библиотеках, обсуждали новые медицинские статьи, иногда обедали у всех на виду. Её начинает бить крупная дрожь, и Ксавье, почувствовав, с силой прижимает её к себе за плечи. И это вдруг срабатывает. Уэнсдей успокаивается, как будто события, причиной которых она оказалась полтора года назад, были всего лишь сюжетом на страницах дешёвого детективного романа. Длинно выдыхает, подкладывая ладонь под лицо, и замирает так, переплетя свои ноги с его. Торп продолжает курить — то ли запалил новую сигарету, то ли не выкурил старую — и привычно проводит рукой по её волосам. Но ничего не спрашивает, ожидая, когда она сама продолжит. – Тайлер узнал о нём — конечно, узнал, мы же не скрывались, у нас было просто дружеское общение, – вновь говорит она. – Не знаю, что он там себе напридумывал. Но Джоэла подвесили за ноги в его же гостиной, оскопили, перерезали вены на руках и оставили истекать кровью. Уэнсдей замолкает, поняв, что Ксавье не дышит. Но ей слишком страшно посмотреть ему в лицо. – Продолжай, – наконец только и произносит он, гася окурок в баночке из-под краски. – И я обнаружила его тело, – безжалостно заканчивает она. – Он был ещё тёплым. Поверь, это была долгая и страшная смерть. – Твой муж — садист, – просто постановляет Ксавье и вновь прикуривает две сигареты. За его спокойную реакцию Уэнсдей готова полюбить его ещё больше. – Это не он садист, это садисты его прихвостни, – горько усмехается она. – У Тайлера не хватит смелости так запачкать руки. Он может только отдать приказ. Но да, я боюсь его, – признаётся, делая вдох табачного дыма. – И не за себя. Если он поступил так с человеком, с которым я только читала книги в библиотеках и иногда обедала, представляешь, что он сделает с тобой? – Я могу о себе позаботиться, – говорит Ксавье, тоже затягиваясь. – Ты многого обо мне не знаешь. – Я знаю достаточно, чтобы быть сейчас здесь с тобой, – возражает Уэнсдей, отстраняясь и заглядывая ему в лицо. – Но и ты должен понимать, что я не переживу, если с тобой что-то случится. – Раз так, то почему ты не рассказала об этом до того, как сделать меня своим любовником? – А это что-нибудь бы изменило? – Нет, – мотает головой он, разворачиваясь к ней, сползая ниже на одеяло и утягивая её на себя. – Я знал, что всё придёт к этому с того момента, как встретил тебя у уборных «Флюгера». Широкая прохладная ладонь опускается ей на шею, заставляя запрокинуть голову. Уэнсдей чувствует, как закатываются глаза, когда он начинает осыпать горячими поцелуями её грудь и ключицы. – Я знала, что всё идёт к этому… с того момента… – Во имя преисподней, как же тяжело говорить, когда она чувствует его губы на своих сжавшихся до боли сосках! – С того момента, как увидела тебя на «Черчилль Даунс», – через силу выдыхает она, в очередной раз сдаваясь его ласкам. – Встреча с тобой во «Флюгере» всего лишь подписала всем нам смертный приговор.