Параллели

Сентябрь 2022 Энид не пишет. Да он, в принципе, и не ожидает, прекрасно понимая, каким мудаком выставил себя, ляпнув про возможность судебного иска от «Горгоны». Но чувствует ли он себя виноватым? Нет. Сначала дед, а потом и отец вбили в него, что имя семьи важнее всего. В Константине Петрополусе, наверное, говорил его отец, Аякс Петрополус Первый, что ещё помнил статус их семьи в Греции и понимал, что, создавая империю Петрополусов в Америке, он даёт новую жизнь старинному роду, перемолотому одной из многочисленных европейских революций начала двадцатого века. Филипп Петрополус не обращает внимания на их прошлое, но не может не оправдать надежды своих отца и деда. Поэтому-то он и руководит «Горгона Инвестментс» уже больше двадцати лет, в честью проведя компанию через все экономические кризисы двадцать первого века. Аякс искренне восхищается отцом, мечтает быть на него похожим — но, как ни странно, загадочный Аякс Петрополус, родившийся в далёком тысяча девятьсот одиннадцатом году в Афинах, ему гораздо ближе и интереснее. Интересно, а хватило бы у него самого сил, лишившись всего не один, но два раза, заново создать самому себе имя, по достоинству распорядиться свалившимся в руки богатством, обеспечив не только себя, но и свою семью на поколения вперёд? Аяксу хочется думать, что да. Хватило бы у него сил хранить страшную тайну, грозящую уничтожить всю историю их семьи в Америке, столь кропотливо созданную тремя поколениями Петрополусов до него? Да, хватило бы. Но ценой чувств к девушке, которая понравилась ему с первой же встречи? Чёрт, да кого он обманывает? Энид уезжает из Майями — хотя и проводит в отеле ещё три дня, как он узнаёт из присланного ему на согласование счёта. Счёт он оставляет себе и оплачивает из личных средств — нечего их аудиторам спрашивать, была ли в командировке нью-йоркской журналистки корпоративная необходимость. Работа помогает отвлечься, а ещё больше — ранние планёрки отца, застрявшего в Цюрихе. Поднимаясь в четыре утра, к десяти часам вечера он чувствует себя уже настолько вымотанным, что поленом падает на кровать, успевает приглушить кондиционер и сразу же вырубается, чтобы утром опять подняться с безбожно ранним звонком будильника. Потом из Цюриха возвращается мачеха. Джудит отмечает его уставший и расстроенный вид, но списывает на занятость на работе, и сама принимается за дела — она руководит пиар-службой «Горгоны», а у Филиппа Петрополуса запланировано интервью для Си-Эн-Эн, и она то и дело дёргает Аякса уточнением данных, которые можно озвучить публике. Внешне он досадствует, но на самом деле — чувствует гордость. Он — всего лишь руководитель нью-йоркского филиала, но, действительно, большинство линейных директоров уже давно признали его заместителем отца и консультируются с ним больше, чем с официально уполномоченным вице-президентом Джоном Вулбриджем. Вулбридж, конечно, на это фыркает, незло обзывает Аякса малолетним выскочкой и уезжает забирать внучек из детского сада. Кстати, хорошая идея. Аякс заказывает на следующую пятницу билет в Нью-Йорк и бронирует отель в Нью-Джерси на ночь с субботы на воскресенье — смотается повидать Конни, повеселит своим появлением её одноклассниц по элитной закрытой школе. Учитывая, как тесно переплетена история их семьи с Ксавье Торпом, просто удивительно, что сестра не учится в бостонской «Уиллоу-хилл», раз уж с семидесятых туда стали принимать и девочек. Кстати о Ксавье Торпе… Аякс несколько мгновений задумчиво крутит в руках телефон, потом решительно набирает номер семейного адвоката. – За что ты так меня ненавидишь, что натравливаешь на Вашингтон? – выдыхает Валери Кинботт, выслушав его просьбу. – Вэл, солнце, я знаю, тебе по плечу построить и Вашингтон, – смеётся Аякс. Он не преувеличивает. Кинботт ему нравится — не сказать, конечно, что ему часто приходилось иметь с ней дело, но за те несколько раз, что они встречались, она произвела впечатление пробивного специалиста, в котором за мягкой внешностью молодой женщины с золотыми локонами и огромными светлыми глазами скрывался бескомпромиссный профессионал-убийца, готовый выцарапывать интересы своих клиентов когтями и зубами. Внешность часто бывает обманчива. Взять ту же Энид Синклер: розовые юбочки, футболки со смешными надписями, многочисленные серёжки в ухе, растрёпанное каре, вечный бардак в сумке — и при этом стремление идти по взятому следу, как у матёрого волка. Нет, думать об Энид Синклер, пожалуй, сейчас не стоит. – Мне, несомненно, льстит твоё мнение о моих возможностях, – сухо отзывается Валери привычно мягким голосом. - В каком году, говоришь, он умер? – Пятьдесят четвёртый. – Шестьдесят восемь лет прошло, все грифы секретности уже сняты. Что конкретно тебя интересует? Вместе с её голосом в телефоне раздаётся стук клавиатуры — Кинботт явно быстро печатает в заметках новое задание. Аякс знает, что у неё есть и другие клиенты, но, учитывая, сколько ей платят Петрополусы только за то, чтобы она всегда отвечала на их звонки, можно не сомневаться, что его поручение будет первым в её списке приоритетных задач. – Копия завещания Винсента Торпа, – говорит Аякс. – По нему мой прадед получил некоторую сумму денег и несколько бесценных ныне картин. Ну и вообще всё, что сможешь найти по официальному статусу Аякса Петрополуса. Он получил гражданство в тридцать девятом — как-то слишком быстро для чувака, приехавшего в Штаты только в тридцать шестом. Валери ещё несколько мгновений печатает. – У меня есть кое-какие контакты в Минюсте, попробую их задействовать помимо официального запроса, – наконец говорит она. – Дай мне пару дней. – Спасибо, Вэл, – отзывается Аякс. – Ты лучшая. Считай, что я тебе должен. – Это твой отец должен мне чек за этот месяц, а ты мне должен только любовь, обожание и рождественскую открытку. – Я тебя люблю и обожаю, Рождество ещё не скоро, а чек получишь после двадцать пятого, – хохочет Аякс. – Пока, Вэл. Он отключается. Валери требуется чуть больше, чем заявленная пара дней, но во вторник по возвращении домой Паркер передаёт ему плотный картонный конверт, на котором обратным адресом указан Вашингтон, Министерство юстиции. Он тут же набирает Кинботт. – Вээээл? – Получил? – сразу понимает она. – Пока удалось добыть только завещание, по документам твоего прадеда какие-то заморочки, они все хранятся в нью-йоркском архиве. – То есть это только копия завещания? – уточняет Аякс. – Ну да. Ты что, ещё не смотрел? Я послала запрос от имени твоего отца, пнула своих знакомых — так что вот результат. – Чччёрт, Вэл, ты гений! Я думал, на это уйдут недели! – И должны были, – мрачно отзывается она. – Считай, что я пошла на должностное преступление. – Включи в свой счёт премию, – отзывается Аякс. – Отец подписывает тебе чеки, не глядя. Интересно, что он скажет отцу, если тот всё-таки спросит, что за услуги ему оказывала Валери Кинботт? Как — что? Отец знает, что он интересуется историей Ксавье Торпа, так что его запрос копии завещания Винсента Торпа вполне логичен. – Так и сделаю. Обменявшись любезностями, они отключаются. Аякс внимательно разглядывает почтовый конверт в своих руках, потом опять берёт телефон в руки и находит нужный контакт. На аватарке — весёлая светлоглазая девушка с лукавым взглядом и растрёпанным солнечным каре. Хищник в шкуре розовой овечки. Сердце в грудной клетке пропускает удар, как будто скованное кольцами могучего змея. «Получил копию завещания Винсента Торпа. Направлю на твой адрес в Бруклине», – печатает он. Кладёт телефон на стол в библиотеке, для верности припечатывая его конвертом, и идёт на кухню взять чего-нибудь съесть, лишь бы отвлечься. Свежие фрукты выглядят самым подходящим вариантом. На кухне возится за плитой Джудит. При полном штате слуг ей нет никакой необходимости самой заниматься готовкой, но Аякс знает, что механическая возня с продуктами помогает ей сосредоточиться на решении какой-то проблемы. – Всё нормально? – спрашивает он, тыря с разделочной доски дольку сладкого перца. – Твой отец задерживается в Швейцарии, – отвечает женщина. – Придётся перенести интервью. Ничего серьёзного. Будешь ужинать? Жаркое будет готово минут через тридцать. Они редко едят за одним столом, оба постоянно занятые на работе, но сейчас Аякс думает, что совместный ужин с мачехой — не такая уж плохая идея. – Я буду в библиотеке, – отвечает он. – Позови, когда будет готово. Вместо фруктов наливает себе стакан сока, крадёт ещё одну дольку перца и оставляет мачеху за её банальным занятием. Пожалуй, стоит поработать, посмотреть письма от отца, разобраться, с чем он там застрял в Европе. Только сначала проверит телефон. Ответ, оказывается, пришёл через четыре минуты после его сообщения. «Я сейчас в ДиСи. Пришли в отель «Вашингтон», 15 Нордвест, ДиСи, 20004.» Аякс хмурится. Чёрт, да они идиоты. Он мог вскрыть письмо. Она могла потребовать фотографию документов. Вместо этого он спросил, где она сейчас находится, а она прислала ему адрес своего отеля. Он отменяет билет в Нью-Йорк, снимает бронь отеля в Нью-Джерси — прости, Конни, в другой раз — и оформляет билет на рейс в Вашингтон на завтра после обеда. Но не отвечает. Утром он проводит очередное совещание с отцом, устраивает сотрудникам разнос на последующей планёрке и, чувствуя удовлетворение от их притихшего настроения, сваливает в аэропорт. Пожалуй, стоит согласиться на должность руководителя ВЭД, если это даст ему возможность срывать злость на подчинённых. В Вашингтоне он заселяется в тот же отель, узнаёт, что мисс Энид Синклер сейчас отсутствует, и уходит в ресторан подкрепиться, предварительно попросив портье сообщить мисс Синклер, что он приехал. Он как раз накручивает пасту на вилку, когда его обдаёт тонким ароматом жасмина, и взгляд упирается в белый пояс на таких же белых джинсах. – Что ты здесь делаешь? – спрашивает Энид Синклер вместо приветствия, замирая напротив его столика. Аякс проглатывает пасту, откидывается на спинку стула и окидывает её взглядом. Вид у Энид уставший. Светлые волосы небрежно забраны в хвост, нос начал облезать после безжалостного флоридского солнца, лицо без какого-либо макияжа, в руках несколько объёмных папок, забитых бумагами. – Решил привести документы лично. – Мог бы прислать сканы. – Могла бы напомнить мне об этом ещё вчера. Она делает вдох, бросает бумаги на столик и уходит к барной стойке за заказом для себя. Возвращается через минуту, за которую он успевает разделаться с пастой, и садится напротив. – А ты что здесь делаешь? – в свою очередь интересуется он. – Занимаюсь археологическими раскопками в архиве Минюста, – усмехается Энид. – Подняла всю профессиональную биографию Винсента Торпа и материалы дела по убийству Галпинов. Или ты думал, что я брошу расследование из-за твоих угроз? Её слова неприятно бьют в солнечное сплетение. Змей заново сжимает кольца вокруг сердца. Аякс дёргает головой, чувствуя досаду. – Слушай, извини, что я тогда наговорил, – произносит он. – Сам не знаю, что на меня нашло. Просто… Он замолкает. Подошедший официант забирает его пустую тарелку, ставит перед Энид железный поднос, и на несколько мгновений Аякс затыкается, наблюдая, как она наливает в чашку молоко, кладёт кусочек сахара и, последним, вливает чёрный чай. – В жизни бы не подумал, что ты любишь чай с молоком, – удивляется он. – Приучилась в Англии, – кривится Энид. – Вашего божественного кофе тут нет, так что приходится обходиться привычными напитками. Аякс смотрит на её растянувшиеся губы и чувствует, как сам готов улыбаться. Чёрт, да он готов весь мир продать за улыбку Энид Синклер. И, в его случае, это почти не метафора. – Что ты нашла в архивах? – спрашивает он, кивая на её папки. – Оооо, ты не представляешь! – восклицает она, как будто и не было взаимных жестоких слов в его флоридском особняке. – Во-первых, по Винсенту Торпу. Он, оказывается, не просто работал в Министерстве юстиции — он был заместителем руководителя департамента по борьбе с организованной преступностью и занимался всей мафией на Восточном побережье, в том числе в Нью-Йорке! – То есть он был в курсе убийства Галпинов? – Он мало того что был в курсе — он санкционировал аресты большинства их подельников в тридцать девятом! – эмоционально говорит Энид, притягивая колено к груди и принимаясь листать свой потрёпанный блокнот с единорогом на обложке. – Его рекомендовали на должность заместителя Генпрокурора США, но он подал в отставку. Почему? – Потому что… был в курсе убийства Галпинов? – неуверенно предполагает Аякс. Чёрт, где официантка с его кофе? – Скорее всего, – энергично кивает Энид, зарываясь дальше в бумаги — открывает одну из папок, принимается лихорадочно листать распечатки. – Да и само убийство Галпинов осталось считай что нераскрытым — все настолько отвлеклись на связь Донована и Тайлера Галпинов с мафией, что совершенно забыли, что их, вообще-то, убили! Решили, что это обычные мафиозные разборки, и через пару лет закрыли дело! Официантка, наконец, приносит кофе. Аякс делает глоток и вынужден согласиться с Энид: по сравнению с тем, что закупает его компания, то, что предлагают во всей остальной Америке — откровенное дерьмо. Но, пожалуй, хватит, чтобы не заснуть после раннего совещания с Цюрихом. Аякс наблюдает за девушкой напротив — как она лихорадочно листает многочисленные бумаги, то и дело делая там пометки карандашом, как тянется к чашке с уже остывшем чаем с молоком — и чувствует, как в груди поднимается непривычное тепло. – А по Галпинам? – интересуется он. – Там тоже всё сложно, – кивает Энид, не глядя на него, всё её внимание сосредоточено на копиях старинных бумаг в папках. – Помимо Уэнсдей Аддамс, Донована Галпина и Тайлера Галпина были убиты пара человек, что остались в доме комиссара после вечернего приёма — Джона Стокхёрст и Картер Янг. Без понятия, кто это, пока ничего про них не искала. Аякс чувствует, что от всей полученной информации у него идёт кругом голова. И Энид нарыла всё это в архивах министерства за… меньше, чем за неделю? – И, что тоже любопытно, была застрелена собака Донована Галпина, – торжествующе заканчивает свою речь Энид. – Боже, собаку-то за что? – не может сдержаться от смеха Аякс. – Понятия не имею, – пожимает плечами Энид. – Пустили пулю прямо в морду — видимо, пыталась куснуть кого-то из убийц, хотя как там йорк может покусать… Но знаешь, что интереснее всего? Она в предвкушении прищуривается, и Аякс неосознанно подаётся ей навстречу. Как будто и не было его жутких слов в майямском особняке, и они вновь повязаны одной целью распутать древнее дело. – Все тела после убийства были облиты керосином и подожжены, – произносит Энид. – Даже собака. Все тела, больше ничего в доме. Как будто пытались придать убийству ещё больше жестокости, запугать кого-то… Аяксу достаточно представить картину сгоревшего тела, чтобы пропало всякое желание интересоваться, а может ли обычный пожар уничтожить труп. Ему почему-то кажется, что нет, но это не то, о чём он хочет сейчас задумываться. – Или пытались устроить пожар? – Тогда бы облили весь дом, а не только трупы, – замечает Энид. – Это явно было тщательно спланированное убийство с эффектом устрашения. Никаких следов взлома или ограбления — сейф, правда, был открыт, но ни деньги, ни драгоценности не пропали. – Чёрт, да что за дичь там творилась? – не верит Аякс. Для него самый страшный кошмар — неоплаченные вовремя счета на сотни миллионов, проигнорированное гарантийное письмо, внеплановая налоговая проверка… Мир тридцать восьмого года, когда людей жестоко убивали в их собственных домах, кажется какой-то параллельной реальностью. Ему не хочется думать, что его прадед, чьё имя ему дали, имел к этому какое-то отношение. Но, скорее всего, имел. Энид правильно отметила: то, как друг Аякса Ксавье Торп изобразил Уэнсдей Аддамс — это точно не банальный портрет богатой заказчицы. Не говоря уж о том, что Ксавье Торп не писал портреты. Явно имея к этому талант, судя по его единственной картине в этом жанре. – Вот уж не могу сказать, – хохочет Энид. – Интернета тогда не было, развлекались как могли. – Массовыми убийствами? – Каждому времени — свои развлечения. Она откидывается на спинку стула, допивая свой омерзительный чай с молоком, и Аякс вспоминает, зачем он вообще приехал в Вашингтон. – Лисёнок, – произносит он, неуверенно касаясь её руки. – Прости меня за мои слова… тогда. Я, действительно, сморозил глупость. Да кого он обманывает? Он высказался по делу. То, что это прозвучало чрезмерно жестоко — это уже его проблема, стоило больше уделять внимания факультативу по риторике в университете. – И ты не будешь запрещать мне печатать итоги? – хмурится Энид, но не отдёргивает руку. – Нет, конечно! – сразу отвечает он. – Ну максимум, выкуплю весь тираж. – Он усмехается. – Пойми, наша семья… Дед гордился, что мы создали имя, независимо от нашего положения в Греции, – пожимает плечами он. – Что он, что отец всегда старались вывести имя Петрополусов на верхушку, и привили эту позицию мне. Дед всегда говорил, что имя семьи важнее всего, и я должен защищать его, чего бы это ни стоило. – То есть, ты не собирался подавать на меня в суд? - тоненьким голосом спрашивает девушка. И это, блять, раскалывает. Сносит к чертям, размазывает по спинке неудобного стула. – Нет, конечно, – быстро отвечает он. – Хотя, я должен тебе сразу признаться, у нас есть ресурсы, и не факт, что такой иск не подал бы мой отец. Но… – он неуверенно переворачивает её ладонь и знакомо переплетает их пальцы. – Я бы сделал всё, чтобы не сталкиваться с тобой в суде. Ты, действительно, очень понравилась мне с той самой первой встречи у нас в офисе. Поэтому я и заявился к тебе с кофе. Энид мгновение смотрит на него — не выдёргивая руку — а потом вдруг резко краснеет, да так, что ярко-алыми становятся даже её уши. – Ты мне тоже очень понравился, – признаётся она. – Не с первой встречи в офисе… – она на миг замирает и смущённо переводит взгляд на их сцепленные руки. – Со второй, наверное. Когда заявился ко мне в гости вместе с архивом и килограммом кофе. Серьёзно, до вашего офиса я почти не пила кофе, а теперь рискую стать законченной кофеманкой! Аякс хохочет. Чёрт, пожалуй, стоит поднять Стиву зарплату — хотя бы за то, что он заметил и сообщил такие мелочи, как её оценку их офисного кофе. – А я говорил, что у тебя слишком хороший вкус, чтобы пить ромашковый чай! Энид тоже смеётся, и её смех — самое прекрасное, что он слышал в своей жизни. Ты будешь только смеяться! Потому что твоё искорёженное едва сдерживаемыми рыданиями лицо — самое страшное, что я видел в своей жизни. Они синхронно тянутся друг к другу над небольшим столиком — неудобно, приходится приподняться со стульев, но чёрт с этим. Аякс обхватывает её голову свободной рукой и целует — сразу открыто, страстно, позволяя их языкам столкнуться. Чччёрт, как он по ней скучал! У неё вкус сладкого чая с молоком, она окутана ароматом жасмина — и в этом сочетании хочется раствориться, завернуться, как в мягкое пуховое одеяло промозглым зимним утром в Нью-Йорке, и никогда не вылезать, обнимая стройное спортивное тело и фыркая на лезущие в нос светлые волосы. Оооох, чёрт, зачем он об этом подумал?! – Где ты остановился? – спрашивает Энид, чуть отстраняясь. – Здесь же, – отвечает он, садясь обратно, но не убирая руки с её шеи под ухом. – Снял номер на две ночи. Не был уверен, согласишься ли ты терпеть меня больше одной встречи. – Тогда — наверх? – хитро улыбается она, выпутываясь из его рук. Аякс вскакивает на ноги так резво, что стул опасно шатается, рискуя завалиться на пол. А Энид — вот же засранка! — неспешно собирает свои огромные папки, то и дело лукаво поглядывая на него снизу вверх, прикусывая нижнюю губу. Чёрт, лисёнок, да где ты этому научилась? Он позволяет ей взять папки в одну руку, сцапывает вторую и тянет к лифтам. Пока они ждут кабину, он припечатывает её к стене рядом, совершенно не заботясь, что вокруг посторонние люди, и что папки противно врезаются углами ему под рёбра, и опять голодно целует. – К тебе или ко мне? – К тебе, – решает она. – У меня в номере бардак. Да можно подумать, он сейчас заметит, что вокруг него происходит! Да пусть прилетят инопланетяне — ему будет всё равно, он ведь в любом случае будет смотреть в её глаза. Подходят ещё постояльцы, и в лифте им приходится встать по разным углам, только хитро переглядываясь над головами других людей, как сообщники по страшному преступлению. На последнем этаже они вываливаются из кабины и едва ли не бегом добираются до двери его люкса. Аякс прикладывает карточку к замку, влетает внутрь, ждёт, когда девушка зайдёт вслед за ним и, захлопнув дверь, выбивает папки из её рук. И для неё это становится сигналом. Энид привстаёт на цыпочки, обвивает его плечи руками и в очередном поцелуе приникает к его туловищу. Аякс прижимает её к двери, просовывая колено между ног, стряхивает девичьи руки со своей шеи и стягивает с её плеч лямки белого кожаного рюкзака. Энид послушно отбрасывает сумку в сторону. – Лисёнок… – шепчет он, перенося губы на её шею, проводит влажную дорожку дальше, прикусывает мочку уха с маленькой золотой серёжкой. – Как же я по тебе скучал… Он поддевает её ухо своим носом — и слышит, как она резко шипит от боли. – Что? – сразу пугается он. – Свежий пирсинг, – быстро поясняет Энид. – Ещё не зажил. Хрящ же заживает до полугода. – Ох, прости, – шепчет он, мягко чмокнув в мочку. Она смущённо улыбается и окидывает взглядом номер за его плечом. Аккуратно очерченные брови ползут вверх. – Нифига себе, да у меня квартира меньше… – произносит она. – Ну и чего мы замерли на входе? – ухмыляется Аякс. И одним движением подхватывает её под колени. Она коротко взвизгивает, потом смеётся, пока он, наступая на пятки собственных кед и стягивая их с ног, идёт в сторону спальной зоны. Её руки теребят его волосы, она запрокидывает голову в тонком смехе, открывая шею, и — чччёрт, какая же она сладкая! Как жасмин, как чай с молоком, как кофе с сахаром, как дынное и фисташковое джелато, которое они ели на Лонг-Айленде, как груша, которую она грызла в его майямском особняке, как поп-корн с карамелью с того сеанса в кино… он уже и не помнит, что за фильм они смотрели — и она, он уверен, тоже, потому что почти весь сеанс процеловались посреди тёмного зала, как школьники. Он осторожно опускает её на кровать, и Энид потягивается, закинув над головой руки и прогибаясь в спине. Короткий розовый топик с очередной идиотской надписью задирается, открывая плоский живот со впалым пупком, и Аякс с готовностью целует её под рёбрами, спускаясь губами к её боку. Энид хихикает, подбирается и пытается оттолкнуть его от себя. – Да ты щекотки боишься! Чёрт знает, почему это его так возбуждает! – Я тебя покусаю, если будешь этим пользоваться! – Если это была угроза, то она возымела абсолютно обратный эффект. Он легко касается её боков под майкой — и Энид, дёрнувшись, несильным ударом колена ему в грудь пытается защититься. Аякс перехватывает её ногу, стаскивает со ступни белый кроссовок, потом отстраняется и аккуратно снимает второй. Энид, сев на кровати, наблюдает за ним с ожиданием — в светлых глазах пляшут бесенята, губы замерли в предвкушающей улыбке, волосы растрепались и… Какая же она красивая! Он опирается коленом о кровать между её ног, стаскивает с себя футболку и, отбросив ненужный предмет одежды на пол, осторожно толкает девушку в плечо, заставляя откинуться обратно на одеяло. Она послушно падает и тут же тянется к нему за поцелуем. Её руки острыми ногтями царапают его торс, и это возбуждает ещё сильнее. Он поддевает розовый топик, тянет наверх — и она согласно отрывает плечи от одеяла, избавляясь от одежды, шипя, когда горловина опять задевает ухо и — чёрт, он готов зацеловывать её новый пирсинг до того, что её ушная раковина окончательно не потеряет чувствительность. Под топиком у неё — лёгкий кружевной лифчик телесного цвета. Энид сама тянется за спину, короткое мгновение возится с застёжкой — а потом спускает лямки по рукам. Аякс одним движением сметает мешающееся кружево на пол, к уже валяющимся там майкам, и припадает к её груди. Всасывает и покусывает сначала один сосок, потом проводит дорожку поцелуев к другому. Энид запускает пальцы ему в волосы, с силой тянет, откидывает голову назад и выгибается навстречу его рту, забрасывая ногу ему на талию. – Аякс… – хрипло шепчет она… – Если… ты меня сейчас… не трахнешь… я обижусь. Чёрт, это звучит настолько нелепо, что хочется смеяться — но, вместе с тем, последнее, что хочется, это смеяться. Он отрывается от её груди, целует в живот — и, внимательно наблюдая за серо-голубыми глазами с расширенным зрачком, осторожно принимается расстёгивать белый ремень. – Господи, лисёнок… – только и может проговорить он. – Я мечтал об этом с оперы… А если точнее — с того момента, как она красовалась перед ним в прихожей своей квартиры, демонстрируя новое платье с целомудренной юбкой ниже колен и призывно обнажённой спиной. – Ну и чего ты тогда ждёшь? Она отбрасывает его руки и принимается сама спешно расстёгивать свои джинсы. Аякс понимает намёк — клацает пряжкой своего ремня, стаскивает штаны-карго вместе с боксёрами, ногами спихивая их вниз, пока Энид, точно так же, избавляется от своей одежды и заползает дальше на кровать. Он подаётся вслед за ней, нависает над девушкой, глядя ей в глаза. И всё это кажется таким правильным, таким само собой разумеющимся, что в следующем поцелуе уже нет голода или животной страсти, есть только бесконечные нежность и обожание. Энид подтягивает разведённые ноги и легко сжимает его бока коленями, словно приглашает. Он опускает руку вниз, быстро проводя пальцами у неё между бёдер, проверяя, насколько она готова — она вся абсолютно мокрая, и пальцы собирают горячую вязкую влагу. Переносит руку на свой член и аккуратно подводит себя к её промежности. Уже от первого проникновения только головки она охает, и он замирает, ожидая разрешения. Но очень быстро она поднимает голову и смотрит на него с кровожадной улыбкой поймавшего добычу волка — и этого ему достаточно. Он плавно подаётся вперёд, входя полностью. О господи! Как же… …правильно. Он начинает двигаться, ни на миг не отрывая взгляд от её лица — наблюдая, как мимолётное ощущение дискомфорта сменяется наслаждением, потом чистой эйфорией. Её голова закатывается, она тихо стонет, беспорядочно цепляясь руками за его плечи, грудь, торс, бока. Он перехватывает её пальцы, осыпает поцелуями ладонь и локоть, потом переносит руку на грудь и с силой сжимает, зажав острый сосок. Энид коротко и быстро дышит, будто вот-вот потеряет связь с реальностью, но её взгляд — кровожадный, собственнический — ни на миг не оставляет его лицо. Чёрт, да он принадлежит ей с той самой первой встречи в офисе! Когда, взведённый совещанием с Сиэтлом, больше всего хотел на кого-нибудь наорать — и наткнулся на самую прекрасную девушку в мире. И, оказалось, что именно её-то он и ждал всю жизнь. – Люблю тебя… – неосознанно срывается с губ. Она резко поднимает голову, дёргает упершимся ему в рёбра коленом. – Не лучшее время… – произносит она. Аякс коротко хохочет и быстро наклоняется к её губам. – А я всё равно буду говорить, даже если ты не будешь меня слушать, – произносит он. – Люблю тебя. – И я… И этого хватает. Он понимает, что вряд ли продержится долго. Быстро распрямляется, закидывает её ногу себе на плечо и, целуя под коленом, опускает пальцы ей на клитор. От одного прикосновения пальцев к её естеству она заходится протяжным высоким воем, перекатывает голову — и под беспорядочными движениями пальцев снаружи и члена внутри вся сжимается, обхватывая его тугим кольцом взрывного оргазма. И это прекрасно. Змей удовлетворённо сворачивается кольцом в клетке рёбер, опуская голову на хвост и блаженно прикрывая глаза. Аякс, не отпуская её ногу, делает ещё несколько рваных толчков, чувствуя, что уже, что вот-вот. Пытается отстраниться, но Энид внезапно хватает его за локоть и, подняв голову, смотрит в его глаза удивительно ясным взглядом. – Можешь, – едва слышно произносит она. – Я на таблетках. Чччёрт, лисёнок! Он кончает, вцепившись ей бёдра и чувствуя, как она вся внутри начинает гореть от жара его излития. Они замирают на мгновение. Потом Аякс, оставив поцелуй на её колене, падает рядом на одеяло. – Да чтоб тебя… – сквозь смех и усталость произносит он. Энид, довольная, как кошка, объевшаяся сливок, перекатывается ему под бок. Разве что не мурлычит. – Признания в любви, сказанные при угрозе жизни или во время секса, считаются недействительными, – мямлит она, сверкая светлыми глазами. Аякс смеётся — громко, свободно, как смертник, только что получивший известие о своём помиловании и скором освобождении. – Тогда буду повторять каждый день, – заверяет он, за плечи притягивая её к себе. – Люблю тебя. Она какое-то мгновение смотрит в его лицо с удивительной серьёзностью, потом кладёт голову на грудь и тихо, едва слышно отвечает: – И я тебя. Сентябрь 1938 Конечно, ураган заканчивается — слишком быстро, на их взгляд. А вместе с ним заканчивается и их добровольное отшельничество от всего мира в его квартире. Тайфун пошёл дальше, око шторма сместилось, и их вновь закружило в смертоносном вихре жуткой реальности. По радио, которое они наконец включают, сняв с проигрывателя пластинку с записью «Тоски» – за эти дни они прослушали оперу столько раз, что, кажется, выучили наизусть и готовы исполнять на два голоса все дуэты Тоски и Каварадосси, даром что оба знают итальянский — рассказывают о причинённом Новой Англии ущербе, жалуются на отсутствие предупреждений о разрушительности урагана, подсчитывают погибших. Уэнсдей коротко хмурится, когда слышит, что размыло ветку железной дороги до Бостона — если она вернётся домой при отсутствии сообщения, это будет выглядеть подозрительно. Ксавье хочется запереть её в своей квартире — пусть её имя станет ещё одной строчкой в списке пропавших без вести среди тысяч погибших в стихийном бедствии. Но он даже не озвучивает эту идею. Уэнсдей никогда не была и не будет жертвой обстоятельств. Теперь, когда он знает, с кем она каждый день имеет дело, он может только восхищаться её стойкостью. Она не сломалась, когда её предали собственные родители, выдав замуж за нелюбимого мужчину. Не сломалась, когда узнала, что её муж — садист, способный на жестокую казнь безвинного человека. И, хотя Торпа беспокоят её слова об убийстве Тайлера Галпина, он верит, что вдвоём они найдут выход из этого тупика. Пусть он его пока и не видит. В понедельник он отвозит её в «Дикси» на Сорок второй улице как раз к прибытию рейса из Нью-Хейвена, смотрит, как она садится в такси и, выкурив сигарету, направляется в Сохо проверить галерею. Четырёхэтажное здание на пересечении Брум и Вустер-стрит, к его удивлению, почти не пострадало. Кусками слетевшей с соседнего дома крыши выбило стекло входной двери — просто чудо, что весь ущерб ограничился только этим, учитывая, что уличные фасады процентов на семьдесят состоят из огромных панорамных окон. Здание обесточено, как и многие в Нью-Йорке — здесь нет отдельного генератора, в отличие от его жилого комплекса, но это и не страшно, тут всё равно нет никакой критически важной техники. И, слава богу, их не затопило, хотя вода подобралась уже к последним ступенькам вдоль фасадов. Роуэн уже нагнал рабочих — плотник забивает пробитую дверь листом фанеры, остальные расчищают парковки по периметру здания. Учитывая, какой хаос творится в эти дни в Нью-Йорке, Ксавье с неудовольствием думает, какой счёт им потом выставят. Вполне можно было повременить с уборкой улицы, в ближайший месяц городу точно будет не до модных картинных галерей. – У тебя всё нормально? – интересуется он у секретаря, когда Роуэн приносит ему приготовленный на портативной газовой горелке кофе. – Я же живу далеко от побережья, нас почти не затронуло, – пожимает плечами Ласлоу. – Слышал, Центральный парк разворотило? – Да, проблем с дровами в этом году не будет, – усмехается Ксавье. – Аякс не объявлялся? – Звонил утром. Риверсайд едва не смыло, на его машину рухнуло дерево, но квартира не пострадала. Обещал заехать ближе к вечеру, как только разберётся с ремонтом своего автомобиля. Ох чёрт! Тёмно-вишнёвый «Форд» Аякса был подарком от Торпов по случаю получения греком разрешения на постоянное проживание и работу в Америке осенью тридцать шестого года, и Ксавье знает, как тот дорожил машиной. Учитывая, сколько автомобилей перемололо и затопило во время урагана, Ксавье сильно сомневается, что починить «Форд» получится быстро. Пожалуй, стоит задействовать свои связи — взять того же нувориша из Плимута, что промышляет запчастями. Может, сможет чем помочь. – А как вы пережили ураган? – вежливо интересуется Роуэн, как будто ему действительно есть до этого дело. Ксавье старается не улыбаться. – Проторчал все дни в своей квартире, – равнодушно пожимает плечами он. – Пару раз вырубалось электричество, но в остальном — скучал. Слушал оперы, начал парочку картин. – По заказам? Да. По заказу. Но он знает, это этот заказ навечно останется в его студии. Будет утаённым шедевром, очередным, сколько уже было таких в истории… Может быть, через столетия, если его имя ещё будет котироваться, кто-нибудь обнаружит портрет неизвестной полуобнажённой черноглазой женщины с вороном на плече, объявит это величайшей загадкой творчества Ксавье Торпа и запросит конский ценник на аукционе. И какая-нибудь очередная Гертруда Уитни эту сумму заплатит, лишь бы стать обладательницей уникальной картины. – Нет, так, было вдохновение, – качает головой он. Междугородние телефонные линии оборваны, поэтому он доходит до ближайшей почты и отправляет телеграмму в Вашингтон, что с ним всё в порядке, он почти не заметил ураган, в галерее минимальный ущерб, у Аякса тоже всё хорошо, разве что его «Форд» пострадал, и он позвонит отцу, как только восстановят телефонную связь. Всё нихера не в порядке. Потому что эти несколько дней затворничества в его квартире продемонстрировали простую истину: они с Уэнсдей Аддамс стали друг для друга наркотиком. Хуже, чем алкоголь, табак, опиум или попытки попробовать морфин — слава всем древним эллинским богам, что Аякс тогда вправил ему мозги после первой же дозы! Господи, как же он обязан Петрополусу! Жизни, несколько раз спасённой греком, не хватит, чтобы расплатиться! И почему-то кажется, что в этот раз Аякс уже не сможет его вытащить. Уэнсдей Аддамс точно станет причиной его смерти — и, если это будет смерть от её рук, он примет её со словом «люблю» на губах. Если нет — то пусть хранит сатана тех, кто посягнёт забрать её у него, потому что монстр в его груди не пощадит никого. Вместе с ураганом заканчивается и прохлада, и в Нью-Йорк возвращается тепло, усугубляемое влажностью. Столбик термометра уверенно замирает за отметкой в семьдесят градусов, в воздухе стоит постоянный туман, совершенно не разгоняемый ярким солнцем. Кажется, вдыхаешь густой тёплый бульон, и Ксавье с нетерпением ждёт, когда же, наконец, наступит настоящая осень, с дождями и ветром. Отец присылает ответную телеграмму, в своей обычной сухой манере отмечая, что он рад, что с ним и Аяксом всё хорошо, что машина — это мелочь, и главное что они оба не пострадали. Вашингтон почти не задело, и Винсент приглашает их обоих погостить у него, пока Нью-Йорк не оправится от катастрофы. Ксавье отвечает решительным отказом, заказывает новое стекло в дверь галереи и принимается за работу. Слишком много заказов остались проигнорированными за время урагана. Уэнсдей не объявляется, да он и сам не ждёт, что она к нему приедет. Он только может молиться всем богам, в которых не верит, что их опрометчивое решение провести несколько дней в его квартире не потребуют от неё цены, которую она не сможет заплатить. Но боги, пусть даже несуществующие — те ещё сволочи. Конечно. Уэнсдей объявляется в конце недели, приехав в его галерею. Он как раз обсуждает с Аяксом заказ на витраж в холл очередного филадельфийского универмага, когда снизу хлопает дверь, слышится возмущённый голос Роуэна, быстрый стук дамских каблуков по ступенькам лестницы — а потом она возникает на пороге его кабинета миражом чёрной шахматной фигуры. Петрополус замирает посреди предложения, недоумённо переводит взгляд с друга на незнакомую ему женщину в тёмном, почти траурном наряде и с вуалеткой на такой же чёрной шляпке, украшенной фазаньим пером, потом его брови ползут вверх. Ксавье же, наоборот, хмурится. – Аякс, ты не мог бы оставить нас наедине? – сухо приказывает он, поднимаясь с дивана. Петрополус сощуривается, красноречиво поджимает губы, но послушно выходит из кабинета, почтительно кивнув Уэнсдей. Она шарахается от него, когда он проходит мимо, ждёт, когда мужчина закроет за собой дверь, и только после этого делает шаг вперёд. – Что случилось? – сразу переходит к делу Ксавье. Он не настолько наивен, чтобы думать, что Аддамс заявилась к нему в галерею посреди дня только потому, что соскучилась. Она нерешительно сцепляет за спиной руки. – Так это и есть Аякс? – спрашивает она. – Да. Только не говори, что ты приехала только затем, чтобы познакомиться с ним. Что-то в ней не так. Осанка привычно прямая, плечи как обычно гордо развёрнуты, подбородок знакомо презрительно поднят, в угольных глазах — столь любимое безжалостное превосходство… но вместе с тем — что-то не так. Он чувствует это под кожей, и это ощущение заставляет сердце холодеть, замораживая кровь и пережимая дыхание. – Уэнс? Он в два шага останавливается перед ней, вглядываясь в её лицо. Медленно, как жених на свадебной церемонии, поднимает чёрную сетку с её лица — и замирает. Уэнсдей никогда не наносила на лицо такое количество пудры. Подводила глаза, красила губы вишнёвой помадой с омерзительным восковым вкусом — но никогда не пудрилась, слишком гордая своей мертвецки бледной кожей. Он поднимает руку, проводит пальцем по её скуле — и рассыпается на мириады осколков, когда она морщится от боли. Под полосой стёртой пудры проступает отчётливый лиловый синяк. Монстр разевает пасть и издаёт громогласный рёв. Ксавье чувствует, как сжимаются зубы, как трепещут крылья носа, как дёргается щека — и, видимо, что-то мелькает в его глазах, потому что Уэнсдей перехватывает его руку и переносит его ладонь на привычное место на затылке. Гладит его запястье, надеясь прикосновением холодных пальцев усмирить монстра. Чччччёрт, птенчик, тут уже ты не справишься. – Тайлер? – только и спрашивает он. Она качает головой, не отрицая. – Он догадался, что я не ездила в Нью-Хейвен, – произносит едва слышно. – Дал телеграмму в наш дом, и она вернулась без ответа. Я смогла заверить его, что остановилась у друзей — но не думаю, что он всерьёз поверил моим словам. Господи, да кого они обманывали? Неужели они всерьёз верили, что их роман останется тайной для её мужа? Он переносит руку ей на шею, проводит по плечу — и она опять морщится. Да блять. Ксавье осторожно расстёгивает верхние пуговицы её жакета и отодвигает воротник. И чувствует, как взгляд застилает кровавой пеленой неистовой, безудержной ярости. Белоснежная кожа её груди и ключицы изуродована россыпью омерзительных сине-фиолетовых гематом недавних синяков. Господи. Он привлекает её к себе, осторожно, стараясь касаться настолько мягко, насколько это возможно. Он знает, что она терпеть не может подобную нежность, но сейчас она льнёт к нему, устраивая лицо на его плече, пачкая толстым слоем пудры светлый шёлк рубашки — и эта её покорность пугает больше, чем весь тот кошмар, что устроил ей садист Тайлер Галпин. – Я убью его, – произносит Ксавье, и сам поражается, насколько он верит собственным словам. Уэнсдей в его объятиях каменеет. – Я хочу не только убить его, – шипит она сквозь зубы. – Я хочу уничтожить всё, что они с Донованом создали вокруг себя. Я хочу их растоптать, превратить их имя в ничто, заставить их захлёбываться в собственной крови и проклинать тот день, когда они договорились с моим отцом о нашем браке. И для этого, – она отрывает лицо от его плеча и привычным безжалостным взглядом смотрит в его глаза, – мне нужна будет твоя помощь и помощь твоего отца. Стены рушатся. Они теперь повязаны — не только общим прошлым, полном нежной юношеской любви и мечтаний о будущем; не только настоящим, в котором их безжалостный роман подписал им всем смертный приговор; но будущим апокалипсисом, судным днём, ураганом, который сметёт их, как не смог уничтожить тайфун на прошлой неделе. Ксавье склоняется к её губам, сразу целуя жестоко, страстно — так, как она любит, без толики нежности и ласки, всё это осталось в двадцатых годах в Бостоне, на мостках озера и на ковре перед камином в родовом поместье её отца. Больше нет ни Аддамсов — потомственных бостонских аристократов; нет Винсента Торпа — влиятельного сотрудника Генеральной прокуратуры в Вашингтоне, скрывающегося за личиной скромного чиновника Министерства юстиции. Есть только Уэнсдей Аддамс и Ксавье Торп, и демоны, что вырвались на свободу одним несдержанным поступком блядского Тайлера Галпина. Уэнсдей приникает к нему, голодно раскрывая рот. Из её груди вырывается утробный рык — будто черти приветствуют своего хозяина-монстра. Ксавье сминает её плечи и спину — и тут же вспоминает, что скрывает тонкая шерсть строгого чёрного костюма. Он перехватывает её локти и осторожно отстраняется. Накатывает понимание, что и он никогда не был с ней нежен — господи, да просто чудо, что после нескольких дней в его квартире она не представляет собой один сплошной синяк. – Господи, Уэнс, – выдыхает он. – Прости меня. Я же тоже… Тонкая прохладная ладонь сжимается на его шее, большой палец упирается в кадык, ощутимо надавливая. – Не смей, – хрипит она. – Если ты хоть на мгновение пожалеешь о том, что было, я тебя возненавижу. Чччёрт, как же хочется бросить её на диван, задрать её строгую целомудренную юбку и овладеть ею сразу же — быстро, жёстко, как они оба любят. Но внизу Роуэн и Аякс, и у неё синяки по всему телу, и он не настолько… Да, блять, он настолько повёрнут на ней, что ему всё равно, что она чувствует — главное, что она с ним, и что она отвечает ему. – Почему ты не уйдёшь от него? – спрашивает он. – У меня есть связи, я смогу тебя спрятать. Привлеку отца, мы покинем страну… – Если я не вернусь в Тёртл Бей, – безжалостно говорит Уэнсдей, – мы не сможем его убить. А я не готова оставить Галпинов, не уничтожив их жизнь. И Ксавье вдруг чувствует удивительное спокойствие, какого не помнил с тридцатого года, пока его жизнь не оказалась разрушена их сорванной свадьбой. Как будто мозаика, что они собирали все эти восемь лет, наконец сложилась, явив законченную картину. Ужасающую, залитую кровью — но такую прекрасную в своём совершенстве. Как картины Эль Греко и Караваджо, как распятие на Голгофе, как смерть во имя любви. Но он не может отпустить её просто так. Он знает, в каком мире она живёт — и не может допустить, чтобы она не могла постоять за себя. И если это означает остаться беззащитным самому, то он не будет даже раздумывать. – У тебя есть оружие? – спрашивает он. Гомес Аддамс занимается поставками оружия. Если у его дочери нет пистолета, то этот бостонский пройдоха, что учил Ксавье фехтовать и разбираться в элитном алкоголе, будет первым в списке его жертв. Но Уэнсдей хитро улыбается одними уголками губ и открывает свою сумочку. Запускает туда руку и, не опуская взгляда с лица любовника, извлекает наружу миниатюрный серебристый пистолет с перламутровыми щёчками на рукояти и изящной гравировкой вдоль ствола. Не поддаваясь на её взгляд, Ксавье забирает малыша «Браунинг» из её руки. Привычными движениями рук проверяет магазин, передёргивает затвор, переводит флажок предохранителя в состояние блока и только после этого возвращает ей пистолет. Бельгийская игрушка — не сказать чтобы такое уж смертоносное оружие, но достаточное, чтобы представлять угрозу, а он прекрасно знает, как Уэнсдей умеет стрелять. И прекрасно знает, что сама Уэнсдей ни за что бы не выбрала столь лёгкое изящное оружие. Она вышибала десятку из двенадцатой модели «Винчестера», какой, к чёрту, дамский «Браунинг»! – Пагсли подарил, – поясняет она, словно угадав его мысли. – На свадьбу. Ксавье качает головой. Он всегда подозревал, что нелепый Пагсли Аддамс скрывает за своей глуповатой улыбкой гораздо больше, чем показывает миру. Достаточно уже того, что он первый догадался, что отношения его сестры с учеником престижной школы напротив их поместья зашли дальше игры на рояле в четыре руки и целомудренных поцелуев перед родителями. Уэнсдей продолжает смотреть в его лицо с безумной, торжествующей улыбкой, но Торп хмурится. – Не убирай его далеко, – говорит он, протягивая «Браунинг» обратно. – Носи на себе — за поясом, в кармане, закажи себе специальную кобуру. Сумку легко выбить из твоих рук. Если что, ты не успеешь его вытащить. – Я справлюсь, – уверенно говорит она, пряча пистолет в сумочку. И Ксавье в ней не сомневается. Он вновь привлекает её к себе, целуя жарко, голодно, как будто у них есть всё время мира, как будто над их головами не завис домоклов меч в руках её мужа. Конечно, теперь, когда Тайлер Галпин стопроцентно знает, что жена ему изменяет, не потребуется много времени, чтобы он узнал, с кем именно. Если не знал ещё раньше. Ксавье вспоминает драку с фотографом в опере в начале месяца и спиной чувствует холод. Простейший рефлекс не допустить совместных фотографий вполне мог выстрелить совершенно в обратную сторону. – Не приезжай сюда больше, – говорит он. – И в «Эльдорадо». Я найду способ с тобой связаться. Где ты бываешь чаще всего? – Издательство «Саймон и Шустер», – отвечает она, сразу всё поняв. – Нью-йоркская публичная библиотека. Музей Метрополитен. – Хорошо, – кивает он. – Мне надо будет съездить в Вашингтон, поговорить с отцом. – Что ты ему скажешь? – Не знаю. Придумаю что-нибудь. Надо отстранить тебя от Галпинов, чтобы, когда вся их империя рухнет, тебя это не коснулось. – А что будет с моей семьёй? – спрашивает Уэнсдей, и впервые за весь разговор он замечает в её глазах проблеск беспокойства. – Пагсли только недавно женился, его жена ждёт ребёнка… Он опять вспоминает Пагсли Аддамса. Смешной пухловатый мальчишка, любящий рыбалку и ягоды в сахаре, не сводящий с них взгляда, когда Ксавье брал Уэнсдей за руку — странно думать, что теперь это молодой мужчина, готовящийся стать отцом. – Я не знаю, – признаётся Торп. – Наверняка на Галпинов есть какой-то подтверждённый компромат. Если там фигурирует и твоя семья, я ничего не могу обещать. – Я узнаю, – кивает Уэнсдей. – Старший Галпин точно ведёт какую-то переписку, я видела письма в его сейфе. – Будь осторожна, – предупреждает Ксавье. – Теперь, когда Тайлер что-то подозревает, он будет за тобой следить. – Я всегда осторожна. – Ты никогда не была осторожной, – с любовью говорит он, касаясь её избитого лица — и Уэнсдей не морщится, наоборот, приникает к его ладони, словно одним своим касанием он стирает воспоминания о руках Тайлера Галпина. – Если бы ты была осторожна, мы бы сейчас с тобой не разговаривали. – Если бы я была осторожна, – шепчет она, касаясь его губ в быстром поцелуе, – мы бы вновь потеряли друг друга после Кентукки. Она позволяет поцелую продлиться несколько мгновений — и делает шаг назад, глубоко вдыхая. Расправляет плечи, опускает сетку вуалетки на лицо — и вновь скрывается за фасадом безэмоциональной Уэнсдей Аддамс, которую он любит до помутнения рассудка. – Мне надо вернуться, – произносит она, как тогда, в свой первый визит в галерею, распластанная на верстаке в его мастерской. И, как тогда, ему хочется броситься к её ногам, приковать её к себе, сделать её частичкой себя, и никогда больше не отпускать. Но демоны спущены на охоту — гони, гони! — приговор подписан, пути назад нет, и ей надо уйти. – Люблю тебя, – шепчет он, пока она застёгивает свой воротник. – Люблю тебя, – произносит она и выходит за дверь. Запах герани остаётся витать в воздухе. Ксавье проходит по кабинету, останавливается у окна, достаёт из кармана сигареты. Но даже табачный дым не способен вытравить из его чувств дурманящий горький аромат. Сквозь тонкую тюлевую занавеску он видит, как Уэнсдей перебегает улицу, садится в свой «Додж» и уезжает. Через каких-то пятнадцать секунд за ней следует ничем не примечательный «Форд». Ксавье улыбается. Разумеется. Он бы разочаровался, если бы Тайлер Галпин не приставил слежку к своей очевидно неверной жене. Пожалуй, положение любовника жены влиятельного мафиози ему даже нравится. По крайней мере, жизнь приобретает интерес за пределами его собственной квартиры, которая теперь намертво пропиталась ароматом герани, которая кажется пустой без звучащей из граммофона итальянской оперы и задыхающихся стонов Уэнсдей. Ксавье тушит сигарету и проходит к одной из многочисленных картин, развешанных по стенам. Отодвигает раму и крутит замок скрытого за картиной сейфа. Въевшаяся в подкорку дата, когда Уэнсдей Аддамс не пришла в мэрию Бостона. Сейф он установил по настоянию Роуэна — тот переживал, что многие клиенты расплачиваются за заказы наличностью, и надо где-то хранить деньги перед тем, как сдать в банк. Ксавье сдвигает в сторону документы и немногочисленные пачки купюр и чувствует, как пальцы касаются мягкой выделанной кожи. А под ней — хорошо промасленная оружейная сталь. В отличие от подарочного «Бэби Браунинга» Уэнсдей, его пистолет — банальнейший армейский «Кольт М1911». По всей Америке таких — десятки тысяч, у военных, полицейских, стандартные, неотслеживаемые… Смертоноснее, чем игрушка Аддамс, проще в обращении… У него есть разрешение на ношение, есть разрешение на использование, санкционированное офисом Генерального прокурора. Спасибо тебе, отец. Знал ли ты, зачем мне это понадобится? Ксавье скидывает пиджак, цепляет на плечи кобуру. Проверяет обойму и, вполне удовлетворённый, прячет пистолет под плечо. И тут, как в дешёвой бродвейской пьесе, в кабинет заходит Аякс. На миг замирает на пороге, скользя взглядом по лямкам на плечах друга, не отводя глаз даже тогда, когда туловище Ксавье покрывает строгий пиджак. И, наверное, делает правильные выводы. Хоть ни Аякс, ни отец ему не говорили, но Ксавье прекрасно знает, что у Петрополуса в машине спрятан такой же «Кольт» с таким же разрешением на использование. Они оба бессмысленно делали вид, что жуткое царство организованной преступности Нью-Йорка не имеет к ним никакого отношения. Не имело. До тех пор, пока… – Брат, какого хера? – только и спрашивает Петрополус. Ксавье одёргивает пиджак, проверяя, как удобно устроена под ним кобура с пистолетом, и переводит на друга хмурый взгляд. – Не смей доносить об этом Винсенту, – говорит он, вновь запуская пальцы в карман за сигаретами. – Я сам переговорю с ним. Возьми мне билет в Вашингтон на четверг или пятницу, если поезда ходят. – Это же была Уэнсдей Аддамс, я правильно понял? – не может угомониться Аякс. Его беспокойство начинает действовать на нервы. Ксавье закуривает и недовольно морщится, когда сигаретный дым попадает в глаза. – Да, – только и отвечает он. Проходит к дивану и падает на подушки, устало откидывая голову на спинку и прикрывая глаза. Всё-таки разговор с Уэнсдей здорово выбил его из колеи, и сейчас меньше всего хочется как-то оправдываться или что-то объяснять лучшему — единственному — другу. Аякс молчит. Так долго, что Ксавье уже кажется, что тот, слава богу, свалил из кабинета — но когда он поднимает взгляд, грек стоит прямо перед ним с совершенно нечитаемым выражением лица — гнев, досада, разочарование, ожидание, чёрт знает что ещё. – Блять, Ксавье, ты же сам всё понимаешь… – Я понимаю одно. Он встёт, распрямляясь. Они с Аяксом примерно одного роста, разница в каком-то условном дюйме. Но сейчас кажется, что он выше как минимум на голову, и Петрополус делает шаг назад, словно впервые видит его таким. А может быть, и правда впервые. – Я смету любого, кто посмеет встать между нами, – произносит Ксавье. – Ты, мой отец, её муж, её семья — я не посмотрю на цену, которую мне придётся платить. – Чёрт, Ксавье, она же сведёт тебя с ума, – качает головой Аякс, словно не верит услышанному. И эти слова подводят черту. Всё. Разделительная линия, росчерк ножа на бумаге, лезвие гильотины опускается на шею приговорённого. Гвардейцы вскидывают мушкеты, звучат выстрелы, Каварадосси падает. Приговорённая к смерти Тоска бросается с крыши Сан-Анджело. – О нет. – Он чувствует, что улыбается. – Нельзя сойти с ума, уже будучи безумным. Монстр торжествующе расправляет крылья и вырывается на свободу. И Ксавье впервые за два месяца — или восемь лет — смеётся, не замечая ужаса на лице Аякса.