Параллели

Октябрь 2022 В конце недели они, нагруженные несколькими коробками копий старинных документов из архива Министерства юстиции, возвращаются в Нью-Йорк. Энид возмущается, спорит, но Аякс опять берёт билеты в бизнес-класс, хотя девушка считает, что покупать бизнес на часовой рейс — верх транжирства и абсурдности. Петрополус заканчивает спор аргументом, что с её количеством коробок она ту же сумму потратит на перевес и дополнительные места багажа, а так им хотя бы будет куда вытянуть ноги и предложат напитки. На парковке Джей-Эф-Кей ждёт знакомый «Мерседес», и, пока носильщик грузит их коробки в багажник, Аякс зачем-то забирается на пассажирское сидение и роется в бардачке. Энид впихивает сотруднику аэропорта чаевые и уже готовится сама сесть за руль, но Аякс быстро перехватывает у неё ручку водительской дверцы. – Нет, мне всё равно потом в офис ехать, так что садись как обычно, – кивает он в сторону пассажирского места. – Завезу тебя, помогу дотащить коробки и поеду на работу. Энид не спорит, согласно садится в обитый светлой кожей салон и тянется за ремнём. – Машина что, так и стояла здесь всё время, пока ты был во Флориде и ДиСи? – удивляется она. – Сколько же тебе за парковку придётся платить? Мужчина коротко смеётся. – Нет, водитель подогнал с час назад, – поясняет он. – Я звонил утром, попросил пригнать… Он задумчиво смотрит на девушку, постукивая пальцами по карману на бедре своих карго-штанов, потом решительно отворачивается и нажимает кнопку запуска двигателя. Выезжает с парковки аэропорта и привычно сжимает правой ладонью пальцы Энид, кладя их руки на её колено. Они доезжают до её дома в Бруклине, Аякс помогает занести все коробки в квартиру на втором этаже, целует на прощание и собирается уходить. Синклер, поймав себя на мысли, что очень не хочет его отпускать, подхватывает с тумбочки ключи и провожает его до машины, урвав ещё один поцелуй. Очень хочется попросить его приехать вечером после работы — за неделю в Вашингтоне она привыкла засыпать рядом с ним. Но понимает, что у Аякса тоже накопилось дел за время его отсутствия в Нью-Йорке, да и ему надо домой. Как-нибудь переживёт. Забирает ворох писем из почтового ящика — за столько дней макулатуры накопилась целая стопка. Бросает их на столик в гостиной, на кухне берёт мусорный пакет и устраивает чистку холодильника, выбрасывая всю просрочку — кто ж знал, что её предполагаемый пятидневный визит в Майями обернётся потом ещё недельными раскопками вашингтонских архивов! Делает заказ свежих продуктов через мобильное приложение и, пока ждёт курьера, принимается разбирать почту. Куча счетов, регулярное уведомление из налоговой, рекламный оффлайн-спам, какая-то политическая агитация, извещение арендодателя, ничего интересного. Кроме одного письма, с обратным адресом из Лос-Анджелеса. Энид разрывает конверт и достаёт прямоугольник тонкого нежно-голубого картона с золотым тиснением. Уважаемая мисс Энид Синклер! Миссис Г. Барклай и Мистер и Миссис Н. Уокер имеют честь пригласить Вас на торжество, посвящённое бракосочетанию Мисс Бьянки Барклай и Мистера Лукаса Уокера 25 ноября сего года по адресу… Адрес Энид уже не читает. Стараясь не визжать громко, хватает телефон и ищет в контактах имя школьной подруги. – Бьянкааааа! – вопит она, как только гудки сменяются писком принятого вызова. – Во-первых, почему о том, что ты выходишь замуж, я узнаю из приглашения, подписанного вашими родителями?! Во-вторых, почему я не назначена почётной подружкой невесты?! – Потому что не будет подружек невесты и шафера жениха, – сухо отзывается Бьянка. – Мы с Лукасом вообще хотели метнуться на день в Вегас и пожениться без помпы и церемоний, но ты же знаешь мою мать. Торжественной церемонии не будет, будет только приём по случаю свадьбы — эдакий компромисс с родителями. Распишемся мы за два дня до этого, и я буду очень рада, если ты будешь присутствовать именно тогда, а не на приёме в ресторане какого-то пафосного отеля — я даже не знаю, что они там забронировали. – Конечно, я приеду! – сразу соглашается Энид. – Почему ты мне раньше не сказала? – Я тебе ещё весной сказала, что Лукас сделал мне предложение, – напоминает Бьянка. – Ты ещё тогда весь вечер провосхищалась кольцом, неужели не помнишь? – Кольцо помню, а вот остальное уже хуже, – хихикает Энид. – Ничего удивительного, учитывая, сколько мы тогда выпили. Сейчас она действительно припоминает, что Бьянка хвасталась перед ней кольцом с каким-то редким голубым бриллиантом, под цвет её необычных глаз. Кажется, Энид ещё тогда гуглила, сколько такой камень может стоить. В принципе, Лукас может себе это позволить. Его отец владеет несколькими виноградниками и развлекательными парками в Калифорнии и Неваде, мать в молодости была успешной моделью, сам жених Бьянки работает в какой-то престижной адвокатской конторе и, кажется, планирует строить политическую карьеру… – Господи, подруга, как я за тебя рада! – восклицает она. – Я знаю, вы с Лукасом давно планировали. – Учитывая, что мы живём вместе уже три года, всё к тому и шло, – отзывается Бьянка. – Я хотела сообщить тебе лично, но ты начала хвастаться фотками из Флориды, и я решила не отвлекать тебя от работы. Нашла что-то интересное по этому сгинувшему символисту? – Господи, Барклай, ты что, прочитала в википедии статью о Ксавье Торпе? – хохочет Энид. – Ну надо же было понять, что у тебя за работа такая, что ты постишь фоточки с майямских пляжей. Я правильно понимаю, что ты задружилась с Петрополусами? Чччччёрт… Она ведь так и не сказала даже Бьянке, что у неё появился бойфренд! – Бьянкааааа… – сникает она. – Я, кажется, влюбилась… – В Филиппа Петрополуса, что ли? – неуместно хохочет подруга. – Что? – не понимает Энид. – Господи, нет, конечно! Я вообще с ним не познакомилась! У него была какая-то встреча, и вместо него был его сын Аякс. Это по его приглашению я летала в Майями. Мы потом ещё неделю протусили в Вашингтоне, где я перерыла весь архив Минюста… – Подожди-подожди! – прерывает её Бьянка. – Хочешь сказать, что ты замутила с Аяксом Петрополусом? Тем самым, который считается одним из самых завидных женихов Америки? – Господи, Барклай, да откуда ты такие рейтинги берёшь! – Я же пиарщик. Регулярно вижу рейтинги самых завидных женихов и самых сексуальных мужчин Америки, хотя глаза б мои этого не видели! И, кстати сказать, Аякс Петрополус фигурирует в обоих. – Боже, подруга, прекращай! – молит Энид. – Слышать этого не хочу! – Так, я в начале ноября опять буду в Нью-Йорке, – подводит итог разговора Бьянка. – Так что закупай вина, и мы с тобой засядем на всю ночь за обсуждением наших с тобой личных жизней! Ладно я замуж выхожу — но что ты, с твоим полным отсутствием требований к мужчинам, отхватила себе такого бойфренда… Расскажешь, каков он в постели. – Бьянка, нет! – Энид прячет лицо за ладонью, хотя и находится в одиночестве. – Я не буду обсуждать с тобой, как он трахается! – До второго бокала вина, – хохочет Бьянка. – А ко мне на свадьбу ты приедешь одна или со спутником? Вопрос бьёт обухом по голове. Готова ли она к тому, чтобы представить Аякса своим немногочисленным друзьям? Своей семье? Боже, Синклер, да кого ты обманываешь?! – Думаю, присутствие Аякса на приёме по случаю вашей свадьбы отвлечёт, собственно, от самой свадьбы, – признаётся она. Хотя ох как хочется появиться на торжестве под руку с молодым красивым миллиардером! – Энид, подруга, мне настолько плевать на этот приём, что я только рада буду, если кто-нибудь отвлечёт от меня внимание, – хмыкает Барклай. – Ладно, извини, но мне надо бежать. Ты выдернула меня прямо перед самым началом презентации стратегии. Я позвоню вечером, хорошо? – Хорошо, – соглашается Энид. – Поздравляю. – К чёрту! – отзывается Бьянка и отключается. Энид зачёсывает назад волосы и несколько раз осовело моргает. Нет, ну надо же, сколько всего произошло за две недели, что она была во Флориде и ДиСи. Бьянка наконец выходит замуж, у самой Энид начался роман с, как сказала подруга, одним из самых завидных женихов Америки, они почти раскрыли тайну исчезновения Ксавье Торпа, определили, что за женщина изображена на единственном портрете его кисти, а её будущая книга из жизнеописания загадочного художника вдруг превратилась в детективный триллер о жестоком убийстве семьи коррумпированного полицейского. Кстати, надо бы переговорить с Юджином Оттингером, как он отнесётся к столь резкой смене жанра. И, пожалуй, задействовать свои журналистские связи, чтобы побольше узнать о самой Уэнсдей Аддамс. Пока они знают только то, что она родилась в Бостоне, происходит из старинной семьи, восходящей своими корнями ещё к первым отцам-пилигримам, вышла замуж за Тайлера Галпина, выпустила одну-единственную книгу, отметила собственное двадцатисемилетие и была жестоко убита вместе с мужем, свёкром и несколькими, видимо, друзьями семьи. И ещё, очевидно, была любовницей Ксавье Торпа. – Какая интересная жизнь была у некоторых… – бормочет Энид, открывая на экране ноутбука перенесённую с телефона фотографию портрета Уэнсдей Аддамс. Даже с пиксельного изображения взгляды Уэнсдей Аддамс и ворона на её плече продолжают следовать за Энид, как бы она не повернула экран. Удивительно, как, при таком таланте, Ксавье Торп избегал писать портреты. И главное — почему. На следующий день приходится отвлечься на рутинную работу в «Нью-Йорк Таймс». Энид приезжает в редакцию на еженедельную планёрку, получает список тем, на которые стоит написать в свою регулярную колонку, подтверждает редактуру последних статей и опять лезет в газетный архив, теперь уже в поисках информации по семье Аддамсов. Даже Петрополусы, которые в стране только с тридцать шестого года прошлого века, дорожат своей историей — что уж можно подумать о фамилии, чья история начинается в семнадцатом веке? И она не остаётся разочарованной. Аддамсы — до сих пор влиятельная бостонская семья, которой принадлежат значительные участки в городе и его округе. Недвижимость, транспортные и логистические услуги, инвестиции — да, они не столь значимы и заметны, как Петрополусы, но годовой оборот их компании составляет больше двадцати миллиардов долларов. Пожалуй, опять стоит припрячь Аякса. Он, со своим знанием крупного бизнеса, наверняка сможет узнать что-то, чего нет в относительно открытых источниках газетных архивов. Мысль об Аяксе заставляет бабочек в животе привычно трепетать. Вряд ли приёмная владельца «Аддамс Юнайтед» ответит на её запрос — Энид кажется, что всё своё везение она израсходовала на знакомство с Петрополусами. Так что, наверное, пусть лучше с Персифалем Аддамсом связывается тоже Аякс — к его письму, по крайней мере, точно будет больше внимания. Хотя вряд ли у «Горгоны» есть интересы в Массачусетсе. Насколько успела понять Энид, вся недвижимость Петрополусов сосредоточена во Флориде, в других штатах они занимаются только финансовыми операциями. Всё равно. Запрос от «Горгона Инвестментс» — совсем не то, что запрос от журналистки Энид Синклер. «Кое-что нарыла, нужна твоя помощь», – пишет она Аяксу. Господи, ну что за идиотка? Нет бы честно написать, что соскучилась за два дня, так нет же — надо всё перевести в плоскость расследования. «Я до восьми на созвоне с Сиэтлом», – приходит быстрый ответ. – «Давай ты приедешь ко мне с ночёвкой?» И Энид вдруг робеет. Аякс, насколько она знает, живёт в каком-то историческом комплексе на Парк-авеню, в пентхаусе, принадлежащем его семье — он сам рассказывал, что не видит смысла снимать отдельное жильё, учитывая, сколько он мотается по стране, а у Петрополусов есть квартиры или дома во всех крупных городах, где расположены офисы «Горгоны». Но вместе с робостью в груди поднимается любопытство. Она никогда не была в пентхаусах на Парк-авеню, и ей интересно посмотреть на эту роскошную жизнь, о которых большинство американцев, даже из столь состоятельных семей, как её, могут только читать в гламурных журналах типа «Интерьер и дизайн» или «50 идей для вашей квартиры». «Я встречу тебя в 20.15 в фойе ЭСБ», – печатает она. Думает пару мгновений и добавляет: «Соскучилась» – и ставит два эмодзи: грустный смайлик и сердечко. Ответ приходит незамедлительно. Смайлик с сердечками в глазах и два простых слова: «буду ждать» И эти два слова расползаются теплом вокруг сердца. Энид возвращается в Бруклин, достаёт из шкафа объёмную сумку, пакует туда одежду на следующий день, запихивает запасную зубную щётку и вызывает такси к «Эмпайр Стейт». Аякс появляется в фойе исторической высотки ближе к половине девятого, явно уставший, и продолжает что-то сосредоточенно строчить в телефоне, поэтому Энид забирает у него ключи от «Мерседеса» и настойчиво пихает его к пассажирскому сидению. – Ты водишь? – удивляется Петрополус. – То, что у меня нет машины в Нью-Йорке, не означает, что у меня нет прав, – фыркает она, садясь за руль. – Собственная машина в Эн-Уай-Си — это только трата времени в пробках и денег на парковку. Как, по-твоему, я два месяца моталась по Франции? – В Европе очень удобное железнодорожное сообщение, так что я бы вообще не удивился, как, – отвечает Аякс, но послушно пристёгивает ремень. Последний раз проверяет что-то на телефоне и запихивает его в карман пиджака. – Чего ты нашла? Энид подгоняет под себя кресло, быстро пробегает пальцами по рулю и коробке передач, знакомясь с новой машиной, и заводит двигатель. Дорогой «Мерседес» премиального класса — совсем не тот скромный «Ситроен», который она гоняла по Франции, и даже не «Форд», который она берёт у родителей, когда приезжает в Сан-Франциско. – Я решила копнуть Аддамсов, – сообщает она, аккуратно выезжая с парковки. Мысль о том, что сейчас она за рулём машины стоимостью под сотню тысяч, мешает сосредоточиться на привычных вопросах, и Энид нервно поглядывает в боковое зеркало. – Они до сих пор крупные бизнесмены в Бостоне, им принадлежат несколько земельных участков и транспортно-логистическая компания. Я думала, может, ты что-то о них знаешь. – Лисёнок, я имя Аддамсов впервые услышал от тебя две недели назад, когда ты опознала портрет, – отвечает Аякс. – У нас нет бизнеса в Массачусетсе, так что с Аддамсами мы, скорее всего, не сотрудничаем. – Я так и подумала, – кивает Синклер, останавливаясь на перекрёстке. Чуть-чуть ещё поправляет сидение. – Но решила, что если запрос будет от вашей компании, то шансы на ответ возрастут. – Официальный корпоративный запрос об истории более чем восьмидесятилетней давности? – вскидывает брови Аякс. – Согласись, даже на это у тебя больше прав, чем у меня, – усмехается Энид. Аякс устраивает локоть на раму окна, подпирает кулаком подбородок и задумчиво смотрит через лобовое стекло на вечерний Нью-Йорк перед ними. Потом кивает. – Я подумаю, что можно написать, – произносит он. – Здесь направо, и потом сворачивай к паркингу. Дойдём до дома пешком. Энид под его чутким руководством заруливает на паркинг на Семьдесят первой и аккуратно паркуется между уже знакомым «Бентли» и возмутительно блестящим чёрным «Роллс-ройсом». – А «Роллс» тоже ваш? – в шутку спрашивает она, глуша двигатель. – Мадонны, – устало отзывается Аякс, вылезая из машины и открывая дверцу задних сидений, где валяется сумка Энид. – У неё тоже квартира в нашем здании. Я пару раз видел её в фойе. – Афигеть… – восторженно шепчет Энид. Если она случайно встретит у лифтов Мадонну, надо будет не бросаться к ней с визгом, а только равнодушно кивнуть, как будто для неё нет ничего необычного в том, чтобы находиться в дорогущей высотке на Парк-авеню и регулярно сталкиваться с живыми легендами поп-музыки. Петрополус закидывает ей руку на плечо, быстро чмокает в висок и ведёт к выходу на улицу. Они поднимаются по Семьдесят первой в сторону Центрального парка, пересекают Парк-авеню и заходят в мраморный холл жилого комплекса. В фойе, оставив Энид рассматривать высокие своды с вычурными люстрами, Аякс подходит к консьержу, что-то ему говорит и потом внимательно наблюдает, как тот вносит информацию в компьютер. – Пойдём, – роняет он, возвращаясь к Энид, и тащит её в сторону лифтов. – Всё нормально? – Я предупредил, что ты будешь здесь бывать, – отмахивается Аякс. – Поднимемся наверх — дам тебе ключи, чтобы ты могла приезжать, пока меня нет. Лифт тренькает звонком прибывшей кабины, створки открываются. Энид недоумённо отстраняется от парня. – Аякс, это же квартира твоей семьи! – И что? – не понимает он. – Отец с Джудит бывают здесь раз в несколько месяцев, когда есть дела в Нью-Йорке. Конни вообще приезжает только на Рождество. У нас там два пустых этажа, в которых я иногда схожу с ума от одиночества. – И всё равно это как-то… быстро. Она не настолько наивна, чтобы думать, что он предлагает ей съехаться. Ей вообще всегда казалось, что если её партнёр предложит ей жить вместе, это событие будет обставлено как-нибудь романтично, как очередной этап в их отношениях. И то, что Аякс так просто, так буднично приглашает её в квартиру их семьи — в его жизнь — одновременно обескураживает и подкупает. – А почему ты не возьмёшь себе отдельное жильё в Нью-Йорке? – интересуется она. – Да как-то смысла нет, имея огромный пустой пентхаус в центре, снимать ещё одну квартиру, – пожимает плечами он, пока лифт поднимает их на двадцатый этаж. В его голосе, кажется, звучит какая-то плохо затаённая грусть. Будто он признаёт, что вся его жизнь поставлена на паузу, подчинена работе на семейную компанию и ограничена семейной недвижимостью. – Ты можешь ночевать у меня, – шепчет Энид, обнимая его за пояс. – Будем жить на два дома, да? – усмехается Аякс. Невысказанный вопрос повисает в воздухе. Жить… вместе? Боже, Синклер, да кого ты обманываешь? Лифт опять тренькает, створки открываются сразу в квартиру. Петрополус цепляет её за руку и проводит по короткому изогнутому коридору. – Мы сейчас на втором этаже пентхауса, – сообщает он, толкая дверь. – Тут три спальни — моя, родителей и Конни. Вот эта моя. Они оказываются в небольшой комнате в серо-голубых тонах, где центральное место занимает кровать с мягким изголовьем. Несколько встроенных в стену шкафов, дверь — очевидно, в ванную — комната очень скромная, но, господииии, окна! Все окна — двери на балконы. Энид распахивает створки, выходит наружу и глубоко вдыхает прохладный октябрьский воздух вечернего Нью-Йорка. Здесь, на такой высоте, уже не чувствуются пыль и выхлопы автомобилей, но пахнет прелой листвой и водой из Центрального парка, сырой землёй из расставленных у стен клумб и, видимо, из соседних квартир доносится едва уловимый неприятный аромат сигаретного дыма. Терраса тянется вокруг всей квартиры. Энид восторженно оббегает второй этаж пентхауса по периметру — и останавливается, когда перед ней предстают красно-жёлто-зелёные кроны Центрального парка. – Афигеть… – произносит она, едва дыша. – У вас квартира в центре Манхэттена… с балконом и видом на парк. – Статус обязывает. Аякс обнимает её сзади за талию, проводит пальцами по её рукам, потом поднимает её правую ладонь и вытягивает в сторону, как будто указывает на что-то. – А вон там — видишь две башни? – Мягкий шёпот обжигает ухо. – Я не задумывался до вчерашнего дня. Это — «Эльдорадо», где жил перед своим исчезновением Ксавье Торп. Октябрь 1938 Уэнсдей курит с тридцать первого года — выкуривает минимум по десятку сигарет в день, не думая, как табачный дым оседает в её лёгких. Уэнсдей пьёт с тридцать пятого — с того дня, как Гомес Аддамс за семейным ужином сообщил, что Тайлер Галпин попросил руки его дочери. Убивает по бутылке дорогого виски каждые два дня, а когда не остаётся виски — переходит на джин. Уэнсдей последние недели рыдает в подушку в собственной спальне в огромном особняке в Тёртл Бей, скользя руками по своему телу — и вспоминает малахитовые глаза и загрубевшие от постоянной работы с химией длинные пальцы Ксавье Торпа. Ксавье Торп, который стал наркотиком, не сравни табаку и дорогому алкоголю. Её ломает, выворачивает наизнанку, сносит к чёртовой матери от одной мысли о его руках — и она сжимает зубами шёлковую наволочку подушки, лишь бы не заорать на весь дом его имя. Ксавье Торп, возникнув перед ней чёрно-белым пятном на цветастой картине ипподрома в Кентукки, вернул ей её жизнь. И осознание, что она не сможет без него жить, возвращает мозгу ясную, холодную рассудительность. Она, как Флориа Тоска, бросится с крыши, если у неё отнимут смысл её жизни. Она вспоминает мальчика в форме школы «Уиллоу-хилл» – растрёпанные русые волосы, серый твидовый пиджак, чёрный галстук, полосатый шарф. Вспоминает паренька, что пришёл в их дом, чтобы пригласить её на свой выпускной бал. Вспоминает юношу, который мягким уверенным голосом попросил её стать его женой. И все воспоминания теряются, когда на их место заступает молодой мужчина в белоснежной шёлковой рубашке, чёрном жилете и кожаной куртке, с неприлично длинными волосами, с жестокой усмешкой пухлых губ, что раньше улыбались столь открыто, столь нежно… Ксавье Торп — опасен. Что же произошло с тобой за эти восемь лет, Ксавье Торп? Что же произошло за эти восемь лет с тобой, Уэнсдей Аддамс? Что ты, всегда столь наглая и упрямая, делаешь вид, что ты всего лишь красивый аксессуар для своего мужа, которого ты терпеть не можешь? После того, как Тайлер Галпин избивает её по возвращении из Кентукки, Уэнсдей сама перед собой делает вид, что она не знакома с художником. Ловкий приём: обмани себя — и тогда получится обмануть остальных. Обмануть себя не получается, когда она натыкается на него в Нью-Йоркской публичной библиотеке. Они сталкиваются взглядами в главном читальном зале. Уэнсдей опять изучает историю Америки семнадцатого века, нужную для работы над вторым романом — зачем сюда пришёл Ксавье, одному дьяволу известно. За ней, конечно же. Он медленно закрывает свои книги, относит их на стойку и направляется к лестницам вниз. Уэнсдей ждёт минуту, потом подхватывает свой ридикюль и тоже направляется на нижние уровни. Достаточно одного его взгляда, чтобы она последовала за ним хоть на край света. Поэтому она и сбежала тогда, в мае тридцатого. Понимала, что не сможет уйти, если ещё раз увидит его. В слезах заставила отца срочно увезти её из Бостона, спрятать у родственников в Чарльстоне, и прорыдала неделю, не выходя из отведённой ей комнаты в особняке дядюшки Итта, пока не вычеркнула из календаря дату отправления «Иль де Франс» из Нью-Йорка в Гавр. Винсент Торп заверил её, что посадит сына на пароход. Она ему поверила. Винсент Торп один из немногих в её жизни, кто никогда не лгал ей, и здесь он тоже сказал правду. Ксавье Торп уехал из Америки, исчез из её жизни. И тогда Уэнсдей вытерла слёзы, вышла из своей гостевой комнаты — бледная, похудевшая, измождённая, но с гордо развёрнутыми плечами и презрительно вскинутой головой. И поклялась себе, что больше ни за что, никогда в жизни не влюбится. И сдержала свою клятву, все восемь лет радуясь, что смогла вырвать из груди абсолютно ненужный орган под названием сердце. Во имя преисподней, да кого она обманывала? Она его не вырвала — её сердце увёз с собой в Париж высокий юноша с малахитовыми глазами и очаровательными ямочками на щеках. И, вновь вернувшись в её жизнь восемь лет спустя, он всё так же держал её до сих пор истекающее кровью сердце в своих руках. И достаточно было одного его взгляда, чтобы она бросилась перед ним на колени. Больше она не совершит подобной ошибки. Кто бы теперь ни пытался остановить её — она будет следовать за Ксавье Торпом. И горе тем, кто встанет у них на пути друг к другу. Уэнсдей доходит до зала научной литературы, когда её хватают за локоть и тянут в сторону, в темноту бесконечных книжных полок. Горячие губы обжигают скулу, и в следующий момент она оказывается прижата к стеллажу книг по геохимии — она успевает разглядеть корешки, когда руки Ксавье Торпа смыкаются на её талии. – Во имя преисподней… – шепчет она, запуская пальцы в длинные русые волосы. – Как мне тебя не хватало… Ридикюль тяжёлым ударом падает на паркет рядом с ними. Уэнсдей притягивает Ксавье к себе ближе, голодно раскрывая рот, втягивая его язык между зубов. Одна рука Торпа змеёй обвивает её плечи, пригвождая к себе; вторая тяжело опускается на затылок, заставляя наклонить голову вбок, и Уэнсдей хочется утонуть в его поцелуе — как всегда жестоком, горячем, сладком, собственническом… Да она принадлежит ему… Нет, не с Рождества двадцать четвёртого. Тогда она изо всех сил боролась с собой, делая вид, что непонятные чувства от знакомства с учеником «Уиллоу-хилл» – всего лишь досада, обида, раздражение, что он так легко влился в их семью; что Пагсли заглядывает ему в рот, счастливый, что у него впервые появился настоящий друг, не испуганный старшей сестрой или привлечённый богатством и влиянием их отца; что она сама задерживает дыхание, когда видит обращённую к ней улыбку с ямочками на щеках, когда малахитовые глаза вспыхивают в ответ на её взгляд… С ноября двадцать седьмого. С того чёртового семейного ужина по случаю Дня благодарения, когда семнадцатилетний Ксавье Торп сидел напротив неё за праздничным столом, пил коллекционное вино, ловко парировал остроты дяди Фестера, обсуждал с Гомесом работы Вильфредо Парето, рассказывал Мортише о своём желании посетить знаменитые художественные музеи Старого света, делился с Пагсли и Лампи смешными историями из школьной жизни, иронично льстил наряду тётушки Маргарет и причёске дядюшки Итта, нахваливал стряпню бабули Фрамп, и то и дело бросал тяжёлые взгляды в сторону Уэнсдей… …а она сжимала бёдра под строгим чёрным платьем и тупой столовый нож — в руке, не зная, в кого она больше хочет воткнуть лезвие: то ли в этого нахального сноба, под чьим взглядом она теряет самообладание, то ли в себя — за то, что под чужим взглядом она теряет самообладание… В тот вечер, после того, как дядюшка Итт и тётушка Маргарет забирают с собой Ксавье, чтобы завезти его в «Уиллоу-хилл» по дороге в их отель, Уэнсдей впервые в жизни запирает на ночь собственную комнату, переворачивается в своей узкой детской кровати на живот, и, в исступлении зажмурив глаза, просовывает руку между бёдер — не понимая, ни чего она хочет, ни что нужно делать — просто зная, что насмешливый малахитовый взгляд Ксавье Торпа не отпустит её, пока она не… И через три дня, когда её родители уезжают вместе с Иттами в Южную Каролину, Уэнсдей приглашает Ксавье переночевать в их особняке. – Проклятие, как я по тебе скучал… – шепчет Торп между поцелуями. Им уже не по семнадцать лет. Между ними — восемь лет разлуки и её проклятый брак, между ними Париж, Атлантика, его головокружительная карьера и её отчаяние — и, вместе с тем, всё это лишь прочнее сковывает их, и… И между ними безжалостным замком — решение убить Тайлера Галпина. И мысль о крови ненавистного мужа оказывается керосином на тлеющий уголёк, что занимается в её груди от одного только взгляда Ксавье Торпа. Ледяной пожар обжигает внутренности, всполохом охватывая лёгкие, перекрывая дыхание. Горячие губы Ксавье, его крепкие руки, его бархатный голос — всего этого очень быстро становится мало, ей хочется ещё, хочется больше, хочется глубже, хочется совсем... Хочется забыть Нью-Йорк и Нью-Хейвен, хочется забыть слова «Париж» и «Атлантика», хочется забыть Тайлера Галпина, Винсента Торпа и слова отца «сын комиссара Галпина попросил твоей руки, и я думаю согласиться…» Хочется… Хочется вновь оказаться в обесточенной квартире в «Эльдорадо», когда они сидели на полу, слушали итальянскую оперу, обсуждали поэмы Гёте и картины Босха, Ксавье рассказывал ей о музеях и театрах Франции, Испании и Италии, а Уэнсдей делилась крохами задумок будущих романов о Вайпер де ла Муэрте, в которых фигурировал художник с удивительными изумрудными глазами… Хочется оказаться в скромной комнатке общежития «Уиллоу-хилл», где пахло красками и растворителем, а потом — сексом и гераневым саше, столь аккуратно собранным Мортишей Аддамс… Хочется… Хочется спалить к чёртовой матери весь мир, лишь бы почувствовать в себе… Пожар в груди становится нестерпимым, рискуя выжечь весь кислород в лёгких. Уэнсдей разворачивается, подставляя Ксавье свою спину. На миг он замирает, явно удивлённый её движениям — но она перехватывает его руку на своей талии, опускает вниз, скользя их пальцами по её бедру… ...и спешно подтягивает наверх подол широкой тёмно-серой юбки, поднимая её сразу до бёдер. Ксавье за её спиной усмехается, прикусывая кожу на её затылке под высоко собранными чёрным волосами. – Признаться, я хотел всего лишь поговорить, – шепчет он, и в его голосе скользит раскалённая сталь. – Но кто я такой, чтобы отказывать… Их руки, цепляясь друг за друга, мешаясь, срываются вниз. Уэнсдей судорожно расщёлкивает замочки на кромке чулков, задирая пояс и стягивая по бёдрам шёлковые трусы, толкается назад, с неудовольствием отмечая плотную шерсть мужских брюк. Они находятся в публичном месте. Кто угодно может зайти сюда и увидеть их — будь это скромный учёный, пришедший писать очередную скучную научную работу, или люди Тайлера Галпина, приставленные к ней следить, чтобы собрать очередные доказательства её неверности… Плевать. Даже если за ней следит влюблённый в её мужа Картер Янг, Уэнсдей не обратила бы на него внимания. Вышибла бы ему мозги из подаренного братом «Браунинга» по дороге домой. Согласилась бы пойти под суд ради короткого мгновения… Нет, они не пойдут под суд. Они уничтожат всё, что мешает им быть вместе. Из любовь — тяжёлая, губительная, всепоглощающая, сжигающая. Но только они — два феникса, что находят своё возрождение в огне. Встреча на ипподроме в Кентукки — та самая искра, что подарила новую жизнь затухающим перьям. И пусть всё вокруг полыхает заревом сверхновой… Ксавье отстраняется от её спины. Уэнсдей вздрагивает, чувствуя сухой прохладный воздух библиотеки, хочет уже обернуться — но тут чувствует, как тёплые пальцы касаются её ягодиц под задранной юбкой. Ксавье мягко, почти незаметно трогает её кожу, потом цепляет пальцами её бельё, издевательски медленно спускает тонкий кружевной шёлк по ногам, осторожно поднимает её ступни в замшевых туфлях с высокими каблуками — сначала одну, потом другую. Опять невесомо проводит пальцами по обнажённой коже бёдер сзади, другой рукой надавливая на поясницу, заставляя прогнуться в спине. Грубые пальцы взлетают выше, скользя между её ног. От одного касания к своей промежности Уэнсдей давится вдохом — и едва сдерживает стон, когда чувствует прикосновение уже не пальцев, но губ. – И не стыдно тебе ходить такой мокрой в библиотеке? – едва слышно усмехается Ксавье. Во имя преисподней, она сейчас не выдержит, повалит его на пол и просто изнасилует, не задумываясь, что их может кто-то увидеть! Она оборачивается через плечо, стараясь поймать его взгляд. Торп смотрит на неё снизу вверх, и в почерневших глазах бьётся вырвавшийся на свободу монстр. – Прекращай… – шипит она. Он с жестокой усмешкой резко поднимается, толкает её вперёд и ещё раз надавливает на спину. – Какая же ты нетерпеливая… Усмехается ей в ухо, потом слышится звон пряжки ремня — и Уэнсдей приходится прикусить лучевую кость на запястье, чтобы не застонать на весь зал, когда горячий член скользит вдоль её истекающей промежности. Да она готова весь мир спалить ради мгновения с ним! – Я знаю, насколько громкой ты можешь быть, – шепчет на ухо любимый голос. – Давай узнаем, насколько ты сможешь молчать… Во имя преисподней, даааааа…! Ксавье ботинком раздвигает её ноги ещё шире и тут же подаётся вперёд и вверх — и она со всех сил сжимает веки, прижимает язык к нёбу, лишь бы не закричать от восхитительного чувства наполненности, от безграничной эйфории, что так и должно быть. Она, как наркоман, упивается этой восхитительной дозой, что дарит ей Ксавье Торп одним только своим проникновением. Он поднимает руку выше по её туловищу, протискивая между ней и пыльными полками с литературой по геохимии — интересно, сколько десятков лет назад с них последний раз брали книги? Умелые пальцы молниеносно расстёгивают пуговицы её блузки, оттягивают вниз лифчик — и он наваливается на её спину, заставляя прижаться к старинным книгам. Нет, не смей убирать руку! Мне нужно… чувствовать… Чувствовать, что это ты. Что ты владеешь мною — не только моими мыслями, ты и так не покидал их все эти восемь лет. Но владеешь моим телом — потому что я могу принадлежать только тебе… Уэнсдей пытается охнуть, когда её обнажившиеся соски трутся о лакированную древесину полок и грубый картон книжных корешков — но тут же широкая ладонь ложится ей на губы, заглушая стон. – Тише, птенчик, ну не надо… Она вонзает резцы в пальцы — и получает награду в виде уверенного мягкого толчка. Свободной рукой Ксавье подталкивает к себе её бёдра, и совершает ещё одно движение — уже жёстче и настойчивее. Уэнсдей глушит стон в его руке. Он отводит её колено в сторону, заставляет поставить ногу на одну из нижних полок — и, по-прежнему зажимая её рот своей рукой, принимается вдалбливаться в её тело сзади. Господиии…!!! Во имя преисподней, насколько же это прекрасно! Она вырывает лицо из его хватки, запрокидывает голову назад и, раскрыв рот, бесшумно кричит от осознания накатывающей быстрой разрядки. Хочется продлить этот момент на вечность — прервать симфонию, заморозить взрыв сверхновой, остановить рушащиеся галактики — но у них на это времени. И Торп это чувствует. Замедляется, выходя из неё почти полностью, дразня, издеваясь. Уэнсдей хватается за полку перед собой, возмущённо дышит — и не знает, кого в этот момент она ненавидит больше: себя, что столь ничтожна перед Ксавье Торпом, или Ксавье Торпа, что имеет над ней такую безграничную власть. И тут, внезапно, он выскальзывает из неё. Уэнсдей издаёт глухой звук, полный обиды и разочарования. Да почемууууу…? Ксавье железной хваткой сжимает её затылок и тянет в сторону, заставляя сдвинуться. Тело едва слушается, но грёбаные черти послушно следует приказу хозяина-монстра, и Уэнсдей покорно переступает ногами, оказываясь за торцом стеллажей. Где-то вдалеке — кажется, за мили — слышатся чужие шаги. Аддамс замирает, до побелевших костяшек цепляясь за доски, и смотрит в сторону главного прохода — абсолютно безумным, сумасшедшим взглядом. Ксавье Торп с силой прикусывает её мочку — наверняка останутся следы. – Не дыши, – шепчет он. И Уэнсдей послушно замирает на вдохе. Чего она боится больше? Того, что их случайно могут обнаружить? Или Ксавье Торпа, что имеет над ней абсолютную власть? Минута, две — перед глазами темнеет, а она всё так же не рискует выдохнуть, прислушиваясь к тишине публичной библиотеке. Но чужие шаги стихают, едва зазвучав, и она протяжно выдыхает. Лакированное дерево торца стеллажа покрывается испариной от её дыхания. – Неловко получилось бы… – раздаётся над ухом насмешливо. Да он, блять, издевается! Уэнсдей дёргается, прижимаясь лицом к стойке, а задницей — к так и стоящему рядом с ней мужчине. Она со свистом выдыхает, тут же делая исступлённый вдох, откидывая голову назад, на чужое плечо, пока мужские руки ласкают её грудь. Во имя преисподней… – Ксавьееее… – едва слышно тянет она, прогибаясь в спине. Всё, что угодно, лишь бы опять… Но он не торопится. Пока одна его рука едва уловимо царапает её ключицы, вторая невесомо касается между ног и исчезает — и Уэнсдей дёргается вслед за его ускользающими пальцами. – Да что ты… – начинает она. И задыхается стоном, чувствуя, как головка его члена касается её изнывающей плоти. Господиии…!!! – Тише, птенчик, это же библиотека… Да какого чёрта! Она готова заорать на весь блядский Нью-Йорк. Но Ксавье Торп вновь входит в неё — едва-едва, чуть проникая внутрь. И тут же подаётся обратно. Уэнсдей сжимает зубы, упирается лбом в деревянную стойку стеллажа и дёргается вслед за ним. Над ухом раздаётся знакомый смешок. – Какая ты… – Я тебя уничтожу, – шипит Аддамс, с силой вжимаясь в его пах, чувствуя его горячее возбуждение между своих ягодиц. – Ты обещала это ещё двенадцать лет назад... – фыркает Ксавье Торп. Чуть толкает её вперёд и вновь проникает в неё, достигая, кажется, до самого сердца. Ей хочется закричать — и она закричала бы, если бы его ладонь не замерла на её шее, ощутимо сжимая. Вторая пробирается спереди под юбку, наощупь находя клитор и нажимая на него. И она вновь готова вопить. – Не надо, птенчик, тише… Он надавливает грудью на её спину, прижимая к стеллажу. Уэнсдей хватается за доски, широко раскрыв рот в немом крике. Тёмное дерево книжных полок пачкается её слюной — и не только слюной. Господииии… Она протяжно выдыхает, обмякая — и только рука, так и держащая её за горло, не позволяет ей упасть водопадом хрустальных осколков. Ксавье делает ещё несколько движений — и она чувствует, что он разбивается вслед за ней, заполняя её горячей жидкостью. В какой-то момент, когда они подписали Тайлеру Галпину смертный приговор, ему тоже стало плевать. – Блять… Она неуместно хихикает, услышав, как он ругается. Взгляд опять цепляется за тёмные корешки книг перед глазами, выхватывают имя. Боже, да что за имя такое идиотское — Уиглсуорт? – Уиглсуорт… – произносит она, словно пробует слово на вкус. Ксавье отстраняется от неё. Уэнсдей поспешно сжимает бёдра, стараясь, чтобы её влага и его семя не потекли по ногам. Глупая надежда, конечно. Надо будет зайти в туалет перед выходом. – Что? – не понимает Торп. Уэнсдей распрямляется, смахивая длинную юбку со своей талии — хорошо, что додумалась утром надеть широкую, узкую юбку они бы так не задрали. – Фрэнк Уиглсуорт Кларк, – поясняет она, кивая на полки перед ними. Ксавье подтягивает брюки, заправляет рубашку, застёгивает пояс и снимает с полки книгу, пока Уэнсдей застёгивает блузку и, опять задрав юбку, поправляет чулки. А где… – Ксавье? – она, вскинув брови, протягивает руку ладонью вверх. Он сначала хмурится, потом усмехается, потом извлекает из кармана её исподнее и вкладывает тонкий шёлк в протянутые пальцы. Мальчишка. – Основы геохимии, пятое издание, – читает он название на титульной странице и качает головой. – Занимательное чтиво, наверное. Торп ставит книгу обратно на полку и наблюдает, как Уэнсдей пристёгивает чулки и поправляет сползшую набок юбку. О том, что её только что грубо трахнули прямо посреди публичной библиотеки, выдаёт разве что лихорадочный блеск в помутневших глазах и лёгкая испарина на лице. – Я завтра уезжаю в Вашингтон ранним поездом, – сообщает он. – Хотел поехать на прошлой неделе, но возникли… обстоятельства. – Малахитовые глаза светлеют, поволоку похоти вытесняет тяжёлая сосредоточенность. – Не уверен, что потом мы сможем увидеться, но я что-нибудь придумаю. Уэнсдей кивает. – Я поеду в Бостон, – сообщает она. – Повидаюсь с братом, и надо забрать кое-что из дома. – Будь осторожна, – предупреждает Ксавье. – Тайлер с тебя глаз не спустит. – Я понимаю. Я знаю, при каком условии он меня отпустит. Он мгновение смотрит на неё, потом поднимает руку и нежно проводит пальцем по её опять бледной щеке, на которой нет ни крупицы пудры. Эта нежность удивительно не сочетается с острым, жестоким взглядом его глаз. – Твоя гранатовая подвеска у меня, – говорит он. Подвеска! Она дома перерыла всю спальню, когда не обнаружила её в своей шкатулке с драгоценностями! Тайлер не знает, как много этот простой кулон для неё значит. Он считает, что это простое украшение из детства, может быть, подарок родителей или дяди. – Я думала, я её потеряла… – признаётся она. – Её подкинули в галерею в качестве угрозы, – хмуро говорит Ксавье, и у Уэнсдей складывается впечатление, что это не всё, что есть что-то ещё, что что-то он от неё утаивает. – Он знает про меня. Она не настаивает, чтобы он рассказал остальное. Она слишком верит Ксавье Торпу. – Чёрт. – Сжимает зубы до скрипа и с силой зажмуривается, прижимая кулаки к влажным вискам. – Я же сама привела его к тебе… Видимо, он приставил ко мне слежку уже тогда. – Очевидно, – кивает Ксавье. – Так что будь осторожна. Мы какое-то время не сможем видеться. Я найду тебя, когда у меня будут новости. Уэнсдей кивает и тянется к его губам, желая хоть на мгновение забыться в сладостном поцелуе. Он знакомо кладёт ладонь ей на затылок, заставляя склонить голову набок, углубляя поцелуй — и тут же резко отступает, когда поблизости опять слышатся шаги. Они дёргаются, как загнанные в ловушку дикие зверьки, но мимо стеллажей проходит пожилой мужчина в очках, совершенно не обращая на них внимания. – Я люблю тебя, – говорит Ксавье, ещё раз быстро целуя. – И я тебя, – шепчет она в ответ. – Будь осторожен. – Я теперь всегда осторожен, – бросает он ей её же слова. И уходит. Уэнсдей остаётся одна среди тёмных книг по геохимии авторства учёного с нелепым именем. Подбирает с пола выпавший ридикюль, считает до пятидесяти и, ещё раз одёрнув одежду, направляется в сторону уборных. Если ей повезёт, то мужа, как обычно, дома не будет. Она быстро поужинает в одиночестве и по привычке запрётся в своём будуаре, делая вид, что работает над романом. Но всё её везение закончилось двадцать шестого сентября, когда Галпин вернулся из Кентукки, уже зная, что она не ездила в Нью-Хейвен на время урагана. Тайлер сидит в столовой. Перед ним на столе — остатки ужина и полупустая бутылка виски. По розовеющим щекам мужа и его блестящим глазам Уэнсдей понимает, что он уже порядочно набрался — и ей сейчас меньше всего хочется ругаться с ним пьяным. – Что ты здесь делаешь? – хмурится она вместо приветствия. – Ты же обычно ужинаешь в клубах. – Решил провести вечер со своей дражайшей супругой, – тянет Галпин. – А она где-то шляется. – Я была у издателя, потом в библиотеке, – отрезает Уэнсдей. И не может сдержаться. – Но ты и так это прекрасно знаешь. Тайлер коротко смеётся и подносит к губам полный янтарной жидкости стакан. Уэнсдей берёт на баре у стены чистый бокал и наливает себе виски на два пальца. – Кому из них ты поручил следить за мной? – спрашивает она, прислоняясь бедром к обеденному столу. – Джоне? Или Картеру? – Поднимает бокал и двумя глотками выпивает весь алкоголь, радуясь привычному ожогу гортани. – Плевать. Скажи кому-нибудь из них завтра отвезти меня в Бостон. Я хочу повидаться с братом. Остатки здравого смысла шепчут, что провоцировать Галпина опасно — но тяжесть висящего на локте ридикюля, в котором спрятан миниатюрный «Браунинг», дарит призрачное чувство защищённости. – И ты думаешь, я отпущу тебя просто так? Да я даже не уверен, что ты поедешь к своей семейке. – Можешь поехать со мной, если не веришь. – Аддамс со стуком ставит стакан на стол. – Но ты наверняка будешь занят в своих борделях. Тайлер рывком поднимается на ноги. Стул за его спиной с грохотом падает на пол. – Какая же ты дрянь… – произносит он. Уэнсдей смотрит на него исподлобья. Она ведь его даже не знает. До свадьбы они встречались всего несколько раз, на светских мероприятиях в Бостоне и Нью-Йорке, куда Гомес просил свою дочь сопровождать его. Но этих мимолётных рандеву хватило, чтобы Тайлер Галпин захотел увидеть её своей женой. Они толком и не общались до свадьбы, хотя она честно предупредила его, что не сможет его полюбить, не станет для него женой, которую он, возможно, заслуживал... Во имя преисподней, да кого она обманывала? Очень давно, ещё весной тридцатого года, она поклялась себе, что никогда больше не влюбится, не выйдет замуж, не заведёт семью. Можно подумать, у молодой девушки из старинной богатой династии был выбор. – Ладно, чёрт с тобой, – кривится Тайлер. – Езжай в свой Бостон. Я скажу Стокхёрсту, чтобы он отвёз тебя. Он никогда не мог выдержать её взгляд. Во имя преисподней, Галпин, какое же ты ничтожество. Трахать своих шлюх и командовать своими прихвостнями-садистами — это всё, на что ты способен. Не будь твой отец комиссаром полиции Нью-Йорка, с тобой бы никто и разговаривать не стал. Он наклоняется к ней, как будто хочет поцеловать — и замирает в каком-то дюйме от её лица. Уэнсдей внутренне подбирается, пытаясь смириться с неизбежным. Она вытерпит этот поцелуй, и даже не свернёт Галпину шею, если потом сможет уйти к себе и запереться в своих комнатах. Но он поворачивает голову, обжигая дыханием её скулу, и шепчет прямо на ухо: – Если увидишься с ним ещё раз — я его убью. И внутри всё обрывается. Перевёрнутое лицо Джоэла Гликера, испачканное кровью… – О чём ты?… – От тебя несёт сексом, Вэнди, – так же шёпотом говорит Тайлер. – Ты со своим курением просто не чувствуешь. Где ты трахалась с этим твоим художником? В издательстве? Или в библиотеке? Где ты раздвигаешь перед ним ноги, хотя меня уже которую неделю не пускаешь в свою постель? – Пошёл нахер! – взвивается она, пытаясь оттолкнуть его от себя. Возможно, и получилось бы — если бы он не был пьян, а она не была размазана грязным, грубым, упоительным сексом в отделе литературы по геохимии Нью-Йоркской публичной библиотеки. – Я готов мириться с тем, что моя жена — алкоголичка, и не исполняет свой долг, – рычит Тайлер. – Но я не позволю, чтобы ты, сука, позорила меня своими романами, дряная потаскуха! Удар приходится на щеку. Уэнсдей разворачивает, бросает на стол — она успевает выставить перед собой руки, чтобы не рухнуть на покрытую белоснежной скатертью столешницу. Ридикюль слетает с локтя и с глухим грохотом скользит под буфет у стены. Уэнсдей холодеет, чувствуя, как непривычный страх сковывает лёгкие. Ксавье же предупреждал… Во рту чувствуется привкус крови. – Если ты хоть раз ещё встретишься с ним, или даже посмотришь в его сторону… Рука Галпина опускается ей на затылок, до боли сжимая. Нет, Тайлер, ты не Ксавье Торп. Кроме него никому не позволено держать меня за горло. Тайлер Галпин заплатит. – ...я его уничтожу, – говорит её муж. – И не посмотрю, какие у него связи в Вашингтоне. Он коленом раздвигает её ноги, одновременно задирая юбку свободной рукой. Рывком срывает вниз грязные, до сих пор влажные трусы и пояс от чулок — и Уэнсдей кричит сквозь зубы, когда пальцы Галпина впиваются ей в ягодицу, настойчиво пробираясь ко входу в её лоно, что до сих пор помнит касания Ксавье Торпа и испачкано в его сперме. – Какая же ты шлюха… – шипит на ухо Тайлер. Уэнсдей со всей силы сжимает бёдра — от одной мысли о том, что Галпин овладеет ею, становится противно до дрожи, тошно до омерзения, страшно до истерики. Но рука мужа настойчиво продирается выше, грубо раздвигая её плоть. Во имя преисподней, она готова терпеть любую грубость от Ксавье — за те несколько дней бесконечного урагана, что они провели взаперти в его квартире, они не щадили друг друга. Но касания собственного мужа причиняют физическую боль — и вовсе не в хорошем смысле. Она чувствует, как холёные пальцы поднимаются выше, туда, куда она поклялась себе больше никогда его не пускать. Но ничего не может поделать, когда сразу два пальца проникают внутрь. Тело до сих пор немного поёт в сладостной истоме после библиотеки — но она уже сухая и сжатая настолько, что любое прикосновение причиняет адскую боль. Тайлер тяжело дышит ей в ухо, дёргая пальцами, вцепившись другой рукой в её затылок — и Уэнсдей чувствует, как по лицу текут слёзы от боли, отчаяния и обиды. – Что ты не рада?… – спрашивает он. Вытаскивает из-под её юбки руку, и Уэнсдей как в бреду слышит клацанье пряжки ремня. Нет. Нет. Она скорее готова умереть, чем принять в себя мужа. После того первого визита в Сохо она расписалась: она принадлежит только Ксавье Торпу. Сзади слышится шелест ткани — Тайлер спускает брюки. Уэнсдей дёргается в сторону, стараясь отсрочить момент кошмара, но рука Галпина на затылке прочно пригвоздила её к столу, не позволяя вырваться. И лишь взращённая дядей Фестером привычка бороться до последнего удерживает её от того, чтобы не зарыдать в голос, не захлебнуться слезами, не потерять сознание. Тайлер Галпин никогда не подчинит её себе. Взгляд мечется по столу, замирая на стакане из-под виски. Уэнсдей хватает хрусталь, коротко замахивается и впечатывает бокал в столешницу, разбивая на широкие осколки. Пальцы моментально окрашиваются кровью. Но звук бьющегося стекла отвлекает Галпина. Она поднимает ногу, со всей силы вонзает каблук в ступню мужа — и, пользуясь его замешательством, резко разворачивается, распрямляясь. Прижимает особо крупный осколок к его шее, ровно там, где бьётся под кожей сонная артерия, с наслаждением отмечая выражение испуга на мужском лице. Что, Тайлер, не нравится? – Притронешься ко мне ещё раз, – сквозь зубы с ненавистью шипит Аддамс, – и я перережу тебе горло, оторву твои яйца, засуну их тебе в глотку и буду наблюдать, от чего ты сдохнешь быстрее: задохнёшься или захлебнёшься собственной кровью. Галпин замирает, явно не ожидая от неё ответной угрозы. Пьяная ненависть в его глазах сменяется откровенным страхом. Несколько мгновений они не шевелятся. Уэнсдей поднимает ногу, упираясь коленом в живот мужа, и надавливает острием стекла на его шею. На светлой коже проступает первая капля крови. – Ебанутая психопатка, – с омерзением шепчет он. Но послушно делает шаг назад. Уэнсдей хочется смеяться. – Рада, что на третьем году брака ты это наконец понял. Она отступает от стола, бросает окровавленный осколок на пол и, подобрав из-под буфета свой ридикюль, выходит из столовой, не заботясь одёрнуть одежду. Она не всегда была такой. Когда-то, вечность назад, она была влюблённой девочкой, что, несмотря на свой угрюмый характер, жадно ловила каждый взгляд малахитовых глаз. Когда-то, чуть позже, она была равнодушной ко всему невестой нелюбимого человека, готовой пожертвовать своим счастьем и своей свободой ради семьи. Когда-то, совсем недавно, она была скучающей домохозяйкой, смирившейся с тем, что её жертва оказалась никому не нужна. Она больше не будет играть по чужим правилам. И что бы ни случилось дальше, одно она знает точно: Тайлер Галпин к ней больше не притронется.