Параллели

Октябрь 2022 Утром она просыпается от смачного поцелуя в ухо. – Вставай, соня, – произносит Аякс, поддевая носом её вечно больной хеликс, отчего с Энид моментально слетают все остатки сна. – Мне на работу пора. Если хочешь позавтракать со мной, то придётся подниматься. У меня тут совершенно нет никакой еды, я обычно ем уже в офисе. В нос ударяет тонкий аромат хвои и цитрусов. В небольшой спальне ещё царит полумрак, и Энид только поглубже зарывается в подушки. – Ну и иди, – бурчит она. – Кофе у вас хоть есть? – Вот этого добра здесь навалом, – хохочет Аякс, пальцами пробегаясь по её шейным позвонкам. Отводит волосы в сторону и усмехается. – У тебя косметика с собой есть? А то у тебя тут… синяк… – он невесомо касается точки на её шее. – Откуда-то… Энид подпрыгивает на кровати, рукой хватаясь на то место, куда указал парень. Аякс отшатывается назад. Он уже полностью собран — идеально отглаженная белоснежная рубашка, тёмно-синие джинсы, дорогой кожаный пояс с неброской пряжкой. Всё это не спасает его от подушки по физиономии. – Аякс, ты поганец! – визжит Энид. Аякс с хохотом перехватывает подушку, дёргает в сторону — и тут же подминает под себя девушку. Секундная драка действует совсем не так, как ей хотелось. Вместо злости или хотя бы досады из-за очевидных засосов на шее в животе привычным спазмом затягивается возбуждение, медленно расползаясь по всему телу, вплоть до кончиков пальцев ног. Нависший над ней на высоте согнутых локтей мужчина в своей возмутительно белоснежной накрахмаленной рубашке, разумеется, совершенно не упрощает положение. – Вставай, а то ещё наставлю, – говорит он, быстро целуя её в кончик носа. И тут же поднимается, легко отталкиваясь от кровати коленом. Энид тоже садится, одёргивает футболку с логотипом Bauhaus, которую ночью стащила из его гардероба, и отбрасывает одеяло в сторону. – Это больше похоже на обещание, чем на угрозу, – бубнит она. – И я бы с удовольствием выполнил и обещание, и угрозу, но мне через полчаса надо быть в офисе, так что если хочешь позавтракать вместе — одевайся и пойдём вниз. – Он на миг задумывается. – Или, если хочешь, спи дальше. Потом закажешь себе чего-нибудь, или позавтракаешь в кафе. – Нет, действительно, поеду к себе, там и позавтракаю, – решает Энид, поднимаясь. – Дай мне десять минут на душ, и можем выходить. – Может, возьмёшь «Бентли», чтобы не тащиться в такси? – предлагает Аякс. – Аякс, я вожу раз в полгода, а ты предлагаешь дать мне ваш корпоративный «Бентли»? – не верит Энид. – А что такого? – удивляется мужчина. – Ты нормально водишь, я вчера видел… – Это потому что ты был рядом, а на самом деле у меня тряслись поджилки! Я последний раз водила во Франции, а тут я вдруг оказываюсь за рулём твоего дико дорогого «Мерседеса». Он сколько стоит, тысяч сто? – Девяносто, – кривится Аякс. – Оставь сумку здесь, всё равно не последний раз ночуешь, я надеюсь. За-ши-бись. Одна его машина стоит столько, сколько она зарабатывает в лучшем случае за пару лет. Хотя чему удивляться… – Тогда спокойно доберусь на метро, – пожимает плечами она. – Десять минут. Она забирает из сумки чистый комплект белья и скрывается в ванной. Быстро принимает душ, не став мыть голову, потом одевается и несколько мгновений думает, что делать со вчерашней одеждой. Класть её в сумку кажется бессмысленным, если она и правда скоро вернётся сюда, а искать пустое место в шкафах слишком нагло для первой ночёвки в его квартире. Поэтому просто аккуратно складывает на стуле у стены и спускается из спальни на первый этаж пентхауса. На миг мелькает шальная мысль воспользоваться предложением Аякса и никуда не ехать — заказать доставку продуктов, сделать себе нормальный завтрак, поработать на террасе с видом на Центральный парк, а потом приготовить на вечер что-нибудь вкусное — свою коронную рульку, например, или пасту с морепродуктами — Аякс ведь любит морепродукты… Боже, Синклер, ты сама себя слышишь? Одна ночёвка в его квартире — и ты уже готова изображать из себя добропорядочную жену из гламурных журналов середины прошлого века, что встречает мужа после работы с коктейлем в одной руке и плёткой в другой. Да и ноутбук она вчера не взяла, и все материалы по Ксавье Торпу и Уэнсдей Аддамс у неё в Бруклине — видимо, придётся переделать свою квартиру в офис, а ночевать приезжать на Парк-авеню. Обычно бывает наоборот. – Готова? – спрашивает Аякс, когда она, едва не заплутав в бесконечных поворотах, выходит на кухню. Он сидит за кухонным островком, что-то изучая на экране своего телефона — наверняка проверяет почту, или смотрит последний отчёт, или какую-нибудь очередную презентацию, с которой он должен пойти в очередной банк, или просто читает новости, уже размышляя, как случившееся в мире за ночь повлияет на деятельность их холдинга… Перед ним — связка ключей и две термокружки, одну из которых он толкает в её сторону. – Двойной эспрессо с огромным количеством сливок и сахара. Сиропов, извини, тоже нет. – У тебя типичная квартира холостяка, – фыркает Энид. – Огромная медиасистема, забитый бар и винный шкаф, а в холодильнике мышь повесилась. – А ты думаешь, чего я здесь иногда с ума схожу? – пожимает плечами Аякс. – Я же всё время на работе, ужинаю где-нибудь в Мидтауне, здесь разве что ночую… – Давай приеду вечером, ужин тебе хоть приготовлю, – она делает глоток кофе, пряча за кружкой улыбку от того, как засветилось лицо мужчины напротив. – Можем ехать? – Ага. – Аякс тоже берёт свой кофе, потом толкает в её сторону связку ключей. – Вот, держи. – Это что? – Ключи от квартиры, – поясняет очевидное он. – Не знаю, до скольких проторчу в офисе, так что, чтобы ты от меня не зависела… Кажется, он смущается. Кажется, она тоже. – Ты вот так просто даёшь мне ключи от вашей квартиры? – А ты хочешь меня ограбить? – хитро улыбается он. Энид сжимает пальцы вокруг связки — два обычных ключа и две пластиковые карты — и с размаху садится на барный стул перед кухонным островком. – Аякс, – не выдерживает она. – Вот признайся честно, почему у тебя, такого идеального, до сих пор не было девушки? Он равнодушно пожимает плечами. – Тебя ждал. Его напускная беспечность её не обманывает. Энид решает, что не сдвинется с места, пока он не даст честного ответа, даже если ему придётся опоздать на работу. В конце концов, он — вице-президент и будущий владелец всей компании, директор филиала, он не опаздывает. – А если честно? – А если честно… – Аякс мрачнеет. – Мои последние отношения закончились полтора года назад, когда я понял, что у неё нет никаких собственных интересов, и она вполне довольна тем, что, если бы у нас что-то было, я бы обеспечивал её всю жизнь. – Он хмурится. – Не пойми меня неправильно, меня это не смущает — я могу обеспечить и себя, и свою потенциальную семью даже без привязки к своему положению в «Горгоне», но… блин. Он поводит плечами и вытирает руки о свои джинсы от — кто это, Армани? – Меня раздражает лень. Меня раздражает, когда у человека нет занятия — хотя бы хобби, в котором он стал профессионалом. Меня раздражает, когда человек никогда не спорит и всегда со всем соглашается, не отстаивая свою точку зрения. Ты, лисёнок, поразила меня тем, с какой страстью занимаешься расследованиями к своим книгам — добраться до Йоко Танаки, как я понял, было той ещё задачкой. Я влюбился в тебя, когда ты наотрез отказалась селиться в отель по приглашению и возмущалась дорогим билетам на самолёт. А когда ты свалила в Вашингтон, чтобы продолжать расследование, которое я, на минуточку, тебе запретил по глупости — тут я понял, что хочу заниматься этим расследованием вместе с тобой. Поэтому и рванул за тобой, как только узнал, где ты. Его искренность вышибает из лёгких весь воздух, и Энид уже сама жалеет, что завела этот разговор. Она чувствует себя так, будто её только что отчитали за невыученный урок или двойку на контрольной по математике в средней школе. – Я… – она запинается. – Спасибо. Я, честно, не знаю, что сказать. Прости, что я тогда сбежала из Майями, не предупредив. Я, наверное, уже тогда в тебя влюбилась. Злилась — на тебя, на себя… Просто… – она делает глоток кофе, крадя мгновение, чтобы собраться мыслями. – Мне, на самом деле, очень трудно подпускать к себе новых людей. У меня и близких друзей-то почти нет, разве что Бьянка — мы с ней учились вместе, сначала в школе, потом в университете. Ну и ещё парочка университетских приятелей, но у всех уже своя жизнь… – Давай честность за честность, – просит Аякс. – Почему ты до сих пор была одна? Просто я не верю, что такая интересная, умная и красивая девушка — и у тебя никого не было. – Ну вот… так получилось, – Энид неловко разводит руками. – Мама постоянно ждёт, что я кого-нибудь себе найду, вечно пытается с кем-то меня познакомить, как-то контролировать мою жизнь. Поэтому я и осталась в Нью-Йорке, а не вернулась вместе с Бьянкой в Калифорнию. Сосредоточилась на работе. Словно хотела себе и всем доказать, что я не только милая красивая девочка, но и успешный журналист, и талантливый писатель. Были какие-то отношения — но, мне кажется, я их пугала… Она сникает и, обхватив термокружку двумя руками, делает очередной глоток. – Господи, да чем ты можешь пугать? – не верит Аякс. – Характером? – вскидывает брови она. – Сам же говорил, я тот ещё матёрый хищник в шкуре розовой овечки. – Я говорил про розовую овечку? – хмурится Аякс. – Я был сильно пьян? – Я тебя вообще ни разу пьяным не видела, – усмехается Энид. – И это, знаешь ли, тоже пугает. – Как-нибудь с тобой напьёмся вдрыбодан, и я начну горланить пивные баварские песни на немецком — поймёшь, что это ещё страшнее, – хохочет Аякс и бросает взгляд на часы. – Ты не опаздываешь? – Плевать, без меня не начнут, – отмахивается Аякс. – Может, и правда, закажем завтрак? – Нет, давай допьём кофе и поедем, – решает Энид. – Пойми, у меня достаточно обеспеченная семья. Мама вообще не хотела, чтобы я получала такое дорогое образование и искала серьёзную работу — по её мнению, мне стоило вернуться в Сан-Фран, выйти замуж и заниматься каким-нибудь скучным делом, типа преподавания, а не строить карьеру журналиста и писателя. Папа, конечно, меня поддерживал, и братья тоже, но я привыкла всюду пробиваться сама. Сама поступила в университет, сама пробилась в «Нью-Йорк Таймс», сама добилась интервью с Йоко Танакой, хотя никто не верил в успех моей первой книги. И, знаешь, – очередной глоток кофе, – то, что ты считаешь меня матёрым хищником в плане моих расследований, для меня гораздо ценнее и приятнее, чем все комплименты, что я красивая и интересная девушка. – Но ты же действительно высококлассный журналист, – улыбается Аякс, поднося свою кружку к губам. – Я читал твой блог — ты превратила своё хобби в работу, это очень круто. Ты пишешь очень интересные колонки о событиях, на которые большинство людей и не обратят внимания — чего стоит тот хиппи-фестиваль в Нью-Джерси в июне. Конни, кстати, туда ездила, была в восторге. – Господи, ты в курсе, сколько там было травы? – ужасается Энид. – Она мне рассказывала, – хохочет Аякс. – Сама в шоке была, хотя, я подозреваю, это она паясничала для родителей, а сама оторвалась там по полной. – Мне потом даже кроссовки стирать пришлось, настолько всё пропахло, – смеётся Синклер. И вспоминает, о чём они, вообще-то, разговаривали. – Все просто привыкли, что я милая блондинка в розовой курточке. А то, чем я занимаюсь — это, якобы, блажь. Зачем мне, я же красивая, из обеспеченной семьи… А с тобой мы познакомились вроде как на деловой встрече, и тебе было интересно, чем я занимаюсь… – Ещё бы — ты ведь занимаешься историей моей семьи. – Аякс, ты прекрасно понял, о чём я, – кривится Энид. – Ты правильно сказал: я ведь не только блондинка в розовом. Я очень люблю свою работу, очень люблю свои хобби, пусть они и такие идиотские, как винтажная мода и вязание, и мне приятно, что кто-то это ценит. – Мне особенно нравится вязание, – улыбается мужчина. – Свяжешь мне кардиган на зиму, хорошо? А то в Нью-Йорке зимой для меня, генетического грека, чертовски холодно. Его слова отжимают спусковой крючок той темы, которой Энид очень боялась. Ей страшно об этом думать, но, как на сложном экзамене, лучше пойти первой и отстреляться побыстрее, чем тянуть до последнего и в мандраже забыть весь выученный материал. Так и здесь: лучше сразу спросить, чем трястись до последнего. – Ты же зимой собирался переезжать в Майями? Должность руководителя ВЭД? – А ты переедешь со мной? – сразу спрашивает Аякс. – Я… – Энид тушуется. – Нет. У меня здесь квартира, работа — я не хочу бросать «Нью-Йорк Таймс»… – Ну вот и решили, – улыбается Аякс. – До Рождества ещё есть время, что-нибудь придумаю. Может, перенесём всю вэшку в Нью-Йорк, в принципе, в этом есть смысл, мы большинство иностранных контрактов всё равно подписываем здесь. Он встаёт со своего места, быстро привлекает её к себе и, поцеловав в лоб, смотрит на часы на её руке. Электронный циферблат показывает без пяти минут восемь. – А вообще мне и правда пора, – с каким-то сожалением говорит он. – Незачем подавать им плохой пример. Они забирают остатки кофе и выходят из квартиры. В лифте Энид вспоминает о своём расследовании: – Сможешь узнать что-нибудь по Аддамсам? – Есть одна идейка, – кивает Аякс. – У меня в Бостоне очень хороший друг, вместе учились в Йеле, сейчас он занимается как раз логистикой. Может, сможет помочь. – Хорошо, держи в курсе, – кивает Энид. – Я приеду вечером. – Очень на это надеюсь, – улыбается Аякс. Они проходят через мраморный холл, пересекают Парк-авеню и спускаются по Семьдесят первой к паркингу. Энид целует Аякса на прощание и направляется в сторону метро. Дома она всё-таки делает себе долгожданный завтрак, от вида которого любой диетолог впал бы в анафилактический шок, а потом с головой уходит в работу, хронологически структурируя всё, что они узнали о семье Торпов и убийстве Галпинов. Поспешные бессистемные заметки постепенно приобретают очертания выхолощенного литературного текста, обрастают подробностями, превращаясь из банального жизнеописания в детективный триллер — и Энид вдруг думает, что, наверное, и правда стоит написать художественное произведение, вдохновлённое реальными событиями. Но сначала, конечно, надо узнать, чем закончилась история Ксавье Торпа и Уэнсдей Аддамс, и получить у Юджина Оттингера одобрение на смену жанра. Со вторым проблем не будет — Юджин ещё при первом обсуждении ёрничал, что про Ксавье Торпа надо писать исторический триллер в интерьерах, а не очередную биографию. А вот с первым сложнее — может быть, чем-то поможет Персифаль Аддамс, хотя у Энид на это мало надежды. Поэтому сообщение от Аякса после обеда заставляет её взвизгнуть в предвкушении: «Есть очень хорошие новости. Расскажу вечером.» Чёрт. Вечером. Она же собиралась вернуться вечером на Парк-авеню! Энид быстро сохраняет все файлы, достаёт только недавно убранный чемодан и принимается собирать вещи — она не готова обманывать себя, что всё дело ограничится одной ночёвкой, так что стоит привезти к Аяксу хотя бы минимум одежды, чтобы всегда можно было остаться у него на ночь. Последним делом пакует ноутбук в портфель и вызывает такси. В фойе комплекса на Парк-авеню её тормозит консьерж — кто-то новый, не из тех, кого она видела вчера или утром. – Добрый вечер, мисс. Вас ожидают? – Энид Синклер, – представляется она, доставая из кармана рюкзачка ключи. – В пентхаус. Консьерж — пожилой тёмнокожий мужчина — что-то проверяет на компьютере. – Прошу прощения, мэм, здравствуйте, – улыбается он. – Проходите, пожалуйста. – Спасибо. – Энид бросает взгляд на его бэджик с именем на груди. – Майкл, верно? Я заказала доставку продуктов, будет минут через пятнадцать. Мне спуститься, или курьер поднимется, или как…? – С вами свяжутся по внутренней связи, мисс Синклер, – отвечает консьерж. – И курьер поднимется наверх, если вы позволите. – Спасибо, Майкл. А мистер Петрополус уже прибыл? Да нет, конечно, время только шесть часов, откуда он здесь в такую рань. – Пока нет, мэм. – Поняла. Спасибо! – Хорошего вечера, мэм. В лифте Энид несколько мгновений возится с карточками, разбираясь, какая куда, потом прикладывает к валидатору ту, что вроде от второго этажа пентхауса, и нетерпеливо постукивает кроссовком по полу, пока кабина поднимает её на двадцатый этаж. В пентхаусе сразу проходит в спальню — тут всё так же, как они оставили утром: развороченная кровать, задёрнутые шторы перед закрытыми створками дверей на балконы, футболка Bauhaus на полу в ванной. Энид пристраивает чемодан у гардеробной, заправляет кровать, собирает разбросанную одежду и открывает окна на террасу, впуская прохладный осенний воздух — надо будет закрыть перед сном, чтобы Аякс не замёрз ночью… На миг возникает шальная мысль позвонить Бьянке, похвастаться, что она практически переехала в пафосный комплекс напротив Центрального парка. Или, ещё хуже, набрать матери — позлорадствовать, что её упрямство и карьеризм привели к тому, что она теперь в отношениях с наследником многомиллиардной флоридской династии. Мать, наверное, взъярится, узнав, что она связалась с потомком греческих эмигрантов. Энид хочется смеяться. Но у Бьянки, с приближением осенних и зимних праздников и собственной грядущей свадьбой, и своих забот полно, а мать точно примчится в Нью-Йорк первым же рейсом, так что Энид только делает фотографии вечернего парка, а потом осматривает небольшой гардероб, думая, куда бы можно приткнуть свои вещи. Места не находится, поэтому она просто оставляет чемодан у дверей и ещё две минуты ищет трубку зазвеневшего домофона. Консьерж Майкл сообщает, что курьер поднимается на служебном лифте. Энид слетает на первый этаж пентхауса — слава богу, ещё утром обратила внимание, где служебный вход — забирает продукты и, всучив доставщику двадцатку чаевых, складывает пакеты на кухне. «Я у тебя, готовлю ужин,» – пишет она Аяксу. – «Во сколько будешь?» Пока ждёт ответ, поднимается в спальню, раскрывает чемодан и переодевается из джинсов и блузки в мягкие спортивные бриджи и майку с глупой надписью «Несовершенство совершенно». Мгновение думает и накидывает сверху японскую рубашку в клетку. Запихивает использованные шмотки в стиральную машину и проверяет телефон. «После восьми» – высвечивается сухой ответ. И тут же телефон тренькает в руках: «Обожаю тебя». Энид хихикает и, отложив аппарат, проходит на кухню. На коронную рульку нет времени, поэтому свиная ляжка отправляется в морозилку. Открывает винный шкаф, несколько минут разглядывает незнакомые этикетки преимущественно на греческом языке, выбирает бутылку со знакомой надписью «мерло» и, налив вина в бокал, принимается возиться с картошкой и мясным фаршем. Как минимум, вино Петрополусы покупают отменное. Бифштексы, картофельное пюре и овощной салат занимают у неё практически всё время до приезда Аякса. Она подрубает свой ноутбук к системе «умного дома» пентхауса, включает ненавязчивую музыку — Аякс всё равно выключит её трек-лист, состоящий сплошь из поп-звёзд девяностых и начала двухтысячных — и устраивается в застеклённом углу кухни за ноутбуком, набрасывая посты в черновики соцсетей и проверяя свои же заметки по Ксавье Торпу. Петрополусу хватает ума не ввалиться сразу на второй этаж. – Милая, я дома! – звучит в огромном пентхаусе его весёлый голос, и Энид сгибается пополам от хохота. Наверное, это всё хорошее греческое вино. Аякс, поганец! Она подхватывает бокал с вином и босиком выходит в холл. – А чем это у нас так вкусно пахнет? – продолжает ржать Аякс, стягивая с плеч кожаную куртку. – Радость моя, ты придурок, – хохочет Энид. – Есть такое, – он быстро целует её, перехватывает бокал с вином и делает глоток, не отпуская её пальцев с ножки хрупкого хрусталя. – Так чем пахнет-то? – Я сделала бифштекс с картофельным гарниром и овощной салат, – с неожиданным смущением признаётся Энид и толкает его в сторону лестницы на второй этаж. – Иди переоденься и спускайся ужинать. И расскажешь, что ты нашёл по Аддамсам. Ты обещал мне очень хорошие новости. – Люблю тебя, – быстро целует её Аякс, уже направляясь к лестнице. – И я тебя, – отзывается Энид. Вроде уже не первый раз слышит от него эти слова, а всё равно — всякий раз чувствует, как сердце нежно урчит приласканным зверем. Он широко улыбается и скрывается в проёме второго этажа. Синклер возвращается на кухню, достаёт из духовки ужин, ставит на стол второй бокал — и, когда Петрополус спускается, уже одетый в мягкие спортивные штаны и футболку с логотипом очередной классической рок-группы, меняет свой попсовый плейлист на что-то более приятное им обоим, сборную солянку из Майкла Джексона, Фрэнка Синатры, ABBA, Фредди Меркьюри с Монсеррат Кабалье, Backstreet Boys, старого рока, классических опер и саундтреков из популярных фильмов. – Боже, если бы я не знал, что ты откажешься, я бы прямо сейчас предложил тебе выйти за меня замуж, – произносит Аякс, уминая бифштекс, даже не потрудившись толком прожевать и проглотить. – Знаешь, когда я последний раз приходил домой, чтобы меня ждал ужин? – Давно? – Лет пятнадцать назад, перед тем, как я уехал в школу в Нью-Джерси, где сейчас учится Конни. И то ужин готовила прислуга. – Он делает глоток вина. – Господи, ты умная, красивая, с успешной карьерой, ещё и готовишь шикарно — вот чем я заслужил такое счастье? – Тебе просто не повезло, – смеётся Энид. – Что ты нашёл по Аддамсам? Я жду очень хорошие новости. Аякс кивает, делает ещё один глоток вина и разминает плечи. – В воскресенье нас ждут в Бостоне, – сообщает он, беря вилку в руку. – Кто ждёт? – Персифаль Аддамс. Я связался со своим другом. – Аякс отправляет в рот кусочек бифштекса. – Он, оказывается, работает с «Аддамс Юнайтед», так что сдал мне прямые контакты Аддамса. Я ему позвонил, сказал в лоб, что мы занимаемся расследованием убийства Уэнсдей Аддамс, и будем благодарны за любую информацию — так что в воскресенье он ждёт нас в своём доме. Я уже забронировал отель, поедем на машине, тут ехать около пяти часов. – Подожди, он вот так согласился ответить на наши вопросы? – не верит Энид. Петрополус с каким-то смущением зачерпывает на вилку картофельное пюре. – Я признался, что мы подозреваем, что мой прадед имел отношение к смерти Уэнсдей Аддамс, – говорит он. – Я не сказал, что это для книги про Ксавье Торпа. Господиииии! Энид не верит в бога, но он явно на её стороне! Она срывается со своего стула, обхватывает Аякса за шею и порывисто целует. И только через полчаса, когда она стекает с кухонного островка, подбирая болтающиеся на ступне шёлковые трусики, вспоминает, что они, вообще-то, ужинали, и теперь всю еду придётся запихивать в микроволновку… В воскресенье рано утром они выезжают из Нью-Йорка, сделав быструю остановку в Бруклине, чтобы Энид собрала вещи на пару дней в Бостоне, и едут по Восемьдесят четвёртому интерстейту. После Хартфорда меняются за рулём — Аякс дремлет в пассажирском кресле, пока Энид гонит через Нипмак, и лишь перед въездом в Бостон она будит его, чтобы он подрулил к очередному пафосному отелю. Она уже даже не возмущается, что Петрополус, не спрашивая её, забронировал номер в «Четырёх сезонах», объяснив это тем, что у него какой-то мега-крутой уровень в программе лояльности и их семье всегда готовы предложить люкс, даже если отель переполнен. В Массачусетсе уже совсем осень. На деревьях почти не осталось даже жёлтых листьев, серое небо висит совсем низко, в воздухе пахнет дождём и сырым асфальтом. Когда они приезжают в отель, часы показывают половину второго. Они регистрируются, сдают на ресепшен свой нехитрый багаж, чтобы его подняли в номер, быстро обедают в ресторане при отеле и уже к четырём часам подъезжают к огромному старинному особняку в пригороде Бостона на берегу озера Аппер Мистик. Поместье Аддамсов… производит впечатление. Энид не любительница готического стиля, но, как ей кажется, именно так выглядят поместья древних вампиров-аристократов: тёмное дерево, ажурные стрельчатые окна, высокая башня по центру фасада… Надгробия справа от подъездной аллеи довершают впечатление — и как-то совершенно органично среди этой мрачной эстетики позапрошлого века смотрятся три ярких велосипеда, небрежно брошенных между могилами. К тому моменту, как Аякс тормозит свой «Мерседес» перед домом рядом со скромным «Фордом», дверь особняка открывается, и на крыльце возникает мужчина лет сорока-пятидесяти. Он не высокого роста, но объективно красив: у него большие тёмные глаза, чёрные кучерявые волосы с редкой сединой на висках, крупные черты лица с широким носом и пухлыми губами, волевой подбородок. В нём отчётливо видно его латиноамериканское происхождение, и, вместе с тем, он производит спокойное, уверенное впечатление. Как опытный врач или университетский профессор в какой-нибудь сложной дисциплине. – Персифаль Аддамс? – уточняет Аякс, огибая машину. Мужчина кивает. – А вы — Аякс Петрополус? Они пожимают друг другу руки, и Аякс кивает на свою спутницу. – Энид Синклер. Это она проводит расследование. – Приятно познакомиться, мисс Синклер, – едва заметно улыбается Персифаль Аддамс, пожимая и ей пальцы. Ладонь у него оказывается мягкой и тёплой, но рукопожатие — крепкое и уверенное. Одет он просто — в тёмные джинсы и чёрную толстовку без капюшона. На мочке уха Энид замечает заросший прокол от пирсинга. – У вас красивое имя, – замечает она. Персифаль Аддамс коротко хохочет. – У нас это семейное, давать странные имена. Я до сих пор не понимаю, что курил мой дед, называя своего сына — моего отца — Пьюбертом. Видимо, отыгрывался за собственное имя Пагсли. В двадцать один отец сменил имя на банальное «Берт» и надо мной решил не издеваться так сильно. Перри, если вам будет угодно. – Энид, – улыбается девушка. – И Аякс. – Проходите, – приглашает их Перри Аддамс. – Хотите чего-нибудь выпить? Чаю, кофе? – Чай, если вас не затруднит, – соглашается Энид. – С молоком. – А я бы не отказался от кофе, – добавляет Аякс. Мистер Аддамс кивает и нажимает на кнопку у зеркала в холле. Буквально сразу же из-за лестницы появляется пожилая женщина в удобном, но идеально сидящем по фигуре тёмно-бордовом платье. – Мэгги, сделай, пожалуйста, кофе и чай с молоком. Мы будем в библиотеке. Женщина кивает и опять скрывается внизу. Энид зачарованно проходит в холл, оглядывая дом изнутри. Поместье Аддамсов — совсем не то, что особняк Петрополусов в Майями. Петрополусы, хоть и гордятся своей историей, всё же являются нуворишами, создавшими своё состояние после войны. Здесь же в воздухе прямо-таки витает запах старины, элитарности и аристократии в её извращённом, американском понимании. Стены из тёмных деревянных панелей увешаны старинным оружием и древними охотничьими трофеями; широкая лестница по центру холла из такого же тёмного дерева поднимается вверх и расходится в стороны двумя крыльями лестничных пролётов. Тёмный шерстяной ковёр, несмотря на прекрасное состояние, явно пережил не один десяток лет и видел не одно поколение семьи Аддамсов. С высоких сводчатых потолков свисают массивные хрустальные люстры, подёрнутые пылью. – У вас очень красивый дом, – восторженно выдыхает Энид. – Ему уже под двести лет, – не без гордости в голосе замечает хозяин. – Долгое время здесь даже нельзя было жить, но незадолго до моей свадьбы отец провёл масштабную реконструкцию, так что теперь это вполне себе современный особняк. – Потрясающе! – восхищается девушка. – Вы живёте здесь с семьёй? Там были велосипеды перед домом… – Да. Жена увезла детей к своим родителям в Портленд на выходные, а у меня поменялась смена в больнице, пришлось остаться… – Вы не работаете в компании? – удивляется Аякс. – Нет, я хирург, – улыбается Аддамс. И правда. Интуиция Энид не обманула. Кем ещё может быть мужчина с таким спокойным, но волевым лицом, и мягкими уверенными руками? – Работаю в Массачусетской больнице, два дня в неделю читаю лекции в Медицинской школе. – Перри Аддамс указывает в сторону уходящего вглубь дома коридора, приглашая их следовать за ним. – Компанией управляет Анна — моя жена. Я же только являюсь главным акционером. Они проходят по короткому коридору и оказываются в библиотеке, охватывающей сразу два этажа. Все стены уставлены стеллажами с книгами, перед высокими окнами стоят удобные столы, в старинной манере покрытые зелёным сукном; перед потушенным камином лежит шкура медведя с распахнутой клыкастой пастью. – Вас интересовало убийство Уэнсдей Аддамс? – уточняет Перри. – Да, – живо кивает Энид. – Тридцатое октября тридцать восьмого года, Уэнсдей Аддамс была убита вместе с мужем, его отцом и несколькими друзьями семьи после вечеринки по случаю Хеллоуина и её недавнего дня рождения. Мы думали, может, у вас сохранились какие-нибудь документы по тому делу, ну или старые фотографии, что-нибудь… – Я, признаться, мало об этом знаю. – Аддамс потирает шею в каком-то смущении. – Дед, когда был жив, рассказывал мне, что у него была старшая сестра, которая очень неудачно вышла замуж и была убита вместе с мужем, но без подробностей. Вроде как её муж был из мафии, и она тоже попала под мафиозные разборки. – Перри. Все трое оборачиваются к двери. Домработница — Мэгги — вносит в библиотеку широкий поднос с несколькими чашками, чайником и кофейником. Мистер Аддамс сразу подрывается, забирает поднос у женщины. – Сейчас принесу молоко и сахар, – говорит Мэгги. – И миндальный пирог. – Спасибо, Мэгги, – кивает Аддамс. Он ставит поднос на стол у окна и принимается разливать кофе. Энид ждёт, когда через минуту Мэгги приносит молоко, сахар и пирог и, с улыбкой поблагодарив кивком, наливает в свою чашку чай. – Мэгги, Анна с девочками будут около девяти, – сообщает Перри Аддамс. – Может, вы останетесь на ужин? – предлагает он гостям. – Я бы познакомил вас с семьёй. – Мы не хотим вас стеснять, – вежливо отзывается Аякс. – Девочки, да и Анна будут рады компании, – улыбается Аддамс. – Мэгги, накрой ужин и для гостей тоже. Женщина кивает и скрывается в коридоре. Энид скидывает любимую розовую кожанку, оставаясь в одном светло-сером свитере, бросает куртку на кресло в углу и делает глоток чая. – Может быть, у вас остались какие-нибудь документы тех времён? – спрашивает она. – Письма, фотографии, официальные заключения? – Писем, насколько я знаю, нет — дед не хранил переписку, – качает головой Аддамс. – Но есть несколько фотоальбомов, можете их посмотреть. Он отставляет свою чашку, проходит к одному из стеллажей и несколько мгновений изучает корешки на нижних полках. Потом, видимо, находит нужное и достаёт несколько огромных старинных фотоальбомов в кожаных переплётах — настолько тяжёлых, что Аяксу приходится забрать половину. Энид собирает их чашки на один поднос, убирает его на подоконник и с трепетом осматривает старинные талмуды. – Они, вроде бы, структурированы по годам… – Перри Аддамс откидывает тяжёлую обложку верхнего альбома и смотрит на строчки на внутренней стороне обложки. – Да, вот, допустим, тридцать пятый и тридцать шестой год. – В тридцать шестом году Уэнсдей Аддамс вышла замуж за Тайлера Галпина, – вспоминает Энид. – Наверняка есть фотографии со свадьбы. – Фотоальбомы в вашем распоряжении, – разводит руками Перри Аддамс. – Если вы не возражаете, я вас покину. У меня во вторник лекция, надо подготовить материалы. Я буду в соседнем кабинете, – он кивает на дверь за очередным книжным стеллажом. – Спасибо, Перри, – благодарит его Аякс. Энид уже с головой уходит с фотохроники прошедшего века. Аддамс кивает и, забрав свою чашку, скрывается за дверью, оставив ту приоткрытой. Аякс кидает свою куртку рядом с курткой своей девушки, сверху шапку, и обнимает девушку со спины. – Что мы ищем? – спрашивает он. – Фотографии Уэнсдей Аддамс, – просто говорит Синклер. – Скорее всего, до тридцать шестого года. В тридцать шестом она вышла замуж и наверняка здесь больше не появлялась. Но всё, что раньше, нас интересует. Она отпихивает в его сторону один из фотоальбомов, и сама погружается в мир предвоенной роскоши бостонской аристократии. Но фотографий свадьбы Уэнсдей Аддамс и Тайлера Галпина нет. Энид перерывает весь тридцать шестой год, потом тридцать пятый, то и дело замирая на странных лицах ушедшей эпохи. Высокие, красивые, статные мужчина и женщина с чёрными волосами, мужчина целует женщине руки. Лысый чудак, одетый в нелепое застёгнутое на все пуговицы пальто, с тенями под глазами и с какой-то маниакальной улыбкой. Странная парочка из длинноволосого бородатого коротышки и рядом с ним — красивая эффектная женщина в модном блестящем платье. Пухловатый мальчишка в полосатом джемпере, хитро улыбающийся фотографу. Горбатый юноша с крючковатым носом и смешными кудрями над уже проступающими залысинами. Нелепая старушка, столь лохматая, что её лица с бородавкой на носу почти не видно за копной мелких кудряшек. Опять лысый чудак, и рядом с ним — такая же лысая женщина с густо подведёнными глазами и обручем с павлиньим пером на лбу. Снова пара из высокого красивого мужчины с зализанными волосами и красивой статной женщины с чёрными локонами до пояса. – Твою мммммать… – выдыхает Аякс. – Что? – дёргается Энид. – Взгляни. Аякс сует ей под нос фотоальбом. На старинной, пожелтевшей от времени фотокарточке, двое. Молодые юноша и девушка, скорее даже мальчик и девочка. Девочка одета в чёрное платье по моде двадцатых, со светлым блестящим пояском и белыми перчатками выше локтя, у неё две косички и чёлка почти до глаз. У мальчика вытянутое лицо, огромные глаза, пухлые губы, острый подбородок, пепельные волосы топорщатся во все стороны, на нём в вечерний фрак с бабочкой, и он нежно держит свою подругу под руку. Энид трясущимися пальцами вытаскивает карточку из альбома и переворачивает. «Июнь 1928, выпускной бал в «Уиллоу-хилл», – написано на обороте. – Господи… – охает она. У Ксавье Торпа ещё не было его характерных длинных волос и жестокой улыбки-усмешки, что запомнилась по многочисленным растиражированным фотографиям в прессе второй половины тридцатых. У Уэнсдей Аддамс ещё не было страшного безжалостного взгляда, каким она смотрела с картины безумного художника. Энид отодвигает в сторону все альбомы после двадцать девятого года и принимается рыться в более ранних фотографиях. И находит. Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс — не всемирно признанный художник и нью-йоркская сенсация тридцать восьмого года. Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс — ученик престижной школы и юная наследница богатой бостонской фамилии. И, стоит им найти одну фотографию, как плотину истории прорывает. Ксавье Торп и Уэнсдей Аддамс повсюду: устраивают пикник посреди могил перед семейным особняком Аддамсов, ловят рыбу на мостках озера, лежат с книгами перед камином. Целуются на крыльце, обнимаются в оранжерее, о чём-то шепчутся на лестнице, стреляют из пистолета перед особняком, играют с двумя огромными волкодавами на подъездной аллее… На последнем листе фотоальбома — две фотографии. На одной изображена вся семья: чета Аддамсов сидит на диване, взявшись за руки; лысый чудак с такой же лысой — подругой? женой? — стоят за креслом, в котором устроился пухловатый подросток в полосатом джемпере; а на ковре перед ними сидят, приникнув друг к другу, Уэнсдей Аддамс и Ксавье Торп. Но Энид гораздо больше интересует вторая карточка. На ней Уэнсдей Аддамс и Ксавье Торп стоят меж раскрытых створок оранжереи, взявшись за руки, склонив друг перед другом головы, как будто о чём-то задумались. На Уэнсдей Аддамс — белое платье с пояском, подчёркивающим её тонкую талию. На Ксавье Торпе — светлый пиджак по фигуре. Энид переворачивает карточку. «Октябрь 1929. Помолвка Уэнсдей Аддамс и Ксавье Торпа». И всё становится на свои места. Паззл складывается, последняя недостающая деталь становится на своё место. И законченная картина пугает своим фатализмом. История Ксавье Торпа, начавшись как биография таинственно исчезнувшего художника, превратилась в политический триллер о противостоянии нью-йоркской мафии и вашингтонской прокуратуры, в детектив об убийстве одной семьи. Всё это ложь. История Ксавье Торпа — это история любви. Октябрь 1938 Уэнсдей выезжает из Нью-Йорка ещё до рассвета — дорога до Бостона по размытым ураганом дорогам займёт не меньше восьми часов, и ей совершенно не хочется встречаться за завтраком с Тайлером, особенно после того, что он выкинул вчера вечером. На короткое мгновение мелькает мысль: остановиться у почты, позвонить или дать телеграмму Ксавье, предупредить… Но она с сожалением отказывается от этой идеи. Джона Стокхёрст, выступающий водителем, не спустит с неё глаз, наверняка ещё и потребует, чтобы она показала ему текст телеграммы и адрес, чтобы доложить её мужу. А Ксавье, в свою очередь, и так знает, что Тайлер в курсе их отношений, и обещал быть осторожным… Уэнсдей не верит, что Ксавье сможет постоять за себя, если к нему, как к Джоэлу Гликеру, придут убийцы от её мужа. Но вместе с тем она понимает: Ксавье Торп — опасен. И она заставляет себя поверить, что этой опасности, скрытой в художнике с безжалостным взглядом и жестокой улыбкой с очаровательными ямочками на щеках, будет достаточно, чтобы выжить в смертельном противостоянии с Тайлером Галпином. Тайлер выдал ей свой огромный «Крайслер», взамен забрав её купе, и Уэнсдей рада, что не приходится сидеть плечом к плечу со Стокхёрстом. Но прихлебатель её мужа то и дело косится в зеркало заднего вида, и через час Уэнсдей это надоедает: – Бросишь на меня ещё один двусмысленный взгляд — и я выколю тебе глаза, – шипит она, не отрываясь от свежего выпуска «Нью-Йорк Таймс». – Следи за дорогой. Пустая угроза, конечно. Она скорее продырявит ему голову из спрятанного за пояс под жакетом малыша «Браунинга», но на водителя-конвоира действует, и больше он не косится на миссис Галпин своими сальными глазами. Уэнсдей интересно, что именно сказал Тайлер своему человеку. Что нельзя спускать с неё глаз? Что надо отслеживать всё её общение со случайными людьми? Что она изменяет своему мужу? Что она потаскуха, трахающаяся с известным художником? Пожалуй, последнее даже льстило бы. Естественно, они делают остановки — на заправках, на редких зонах отдыха. В Хартфорде они заруливают на обед в лучший ресторан города, и Уэнсдей одним взглядом прогоняет своего сопровождающего, когда он пытается присоединиться к ней за столиком. Почти всю дорогу Уэнсдей не выпускает из пальцев сигарету, с садистским наслаждением пропитывая салон автомобиля некурящего Тайлера Галпина табачным дымом. По крайней мере, в этом они с Джоной Стокхёрстом единогласны: заметив, что миссис Галпин не расстаётся с сигаретой, водитель приоткрывает окно и сам с наслаждением изредка курит. Уэнсдей жалко, что в машине Тайлера нет бара, как в «Кадиллаке» Ксавье. Она бы не отказалась от виски. Но она едет на встречу с братом, и, как бы она ни ненавидела мужа и всё, что с ним связано, Пагсли никак не виноват в том положении, в котором она оказалась. Три года назад, когда Гомес Аддамс объявил о её грядущей свадьбе, брат кричал громче всех, пытаясь заставить отца поменять решение. Жаль, что дядя Фестер был тогда в Африке. Он, наверное, смог бы повлиять на своего брата, уговорить его отказаться от предложения Галпинов, убедить, что они справятся сами, не прибегая к покровительству нью-йоркского комиссара. Но после смерти своей второй жены Фестер Аддамс отказывался возвращаться в Бостон, и Уэнсдей не могла его винить. Она сама не возвращалась в родительский дом после того, как её жизнь была уничтожена речью святого отца в Соборе Святого Креста в феврале тридцать шестого. Иногда Уэнсдей завидовала Пагсли. Брат действительно любил свою жену, какого бы невысокого мнения не была Уэнсдей об Аманде Бакман. Но его взгляд, когда он понял, что она не будет спорить с родителями, не ответит категоричным «нет» на вопрос священника на церемонии, навечно въелся ей в подкорку мозга. Пагсли ведь был с ними с первого дня — видел, как недовольство нелепым знакомством с Ксавье Торпом на Рождественской ярмарке сменяется спокойным принятием, потом робкой дружбой, потом скромным взаимным романтическим интересом, и в результате — всепоглощающей любовью. Это ведь Пагсли сначала стал другом Ксавье Торпу. Уэнсдей противилась их общению, считая, что родители только рады её дружбе с учеником «Уиллоу-хилл». Абы кто в этой школе не учился, там были дети только богатых и влиятельных родителей. Конечно, партия сына вашингтонского чиновника и наследника луизианских плантаторов была превосходной для девочки из высшего бостонского общества. Жаль, что Винсент Торп так не думал. Жаль, что они потеряли восемь лет. Жаль, что она поддалась на уговоры отца и согласилась на брак с Тайлером Галпином. Не жаль, что она встретила Ксавье Торпа в Кентукки. Когда они подъезжают к дому Пагсли, уже темнеет. «Крайслер» едва тормозит перед крыльцом, как дверь распахивается и по ступенькам слетает Аманда — одетая в возмутительно светлый домашний брючный костюм и такой же светлый халат с перьями по подолу и на рукавах. Уэнсдей кривится и, сделав глубокий вдох, вылезает из машины, разминая затёкшую за долгую дорогу спину. – Уэнси, дорогая, как я рада тебя видеть! – верещит Аманда, вешаясь ей на шею. – Мы так давно ждали тебя! Почему ты не приехала к нам раньше? Пагги очень скучал, да и я, признаюсь, тоже. Ложь, конечно. Уэнсдей и виделась-то с Амандой всего несколько раз, не считая свадьбы и приёма по случаю их с Пагсли помолвки — пара вечеринок в родительском доме, да однажды брат привёз свою невесту в Нью-Хейвен. – Аманда, мы с тобой не настолько близкие подруги, чтобы скучать, – отзывается Уэнсдей, терпя объятия невестки. – Чудесно выглядишь, несмотря на твоё положение. Какой у тебя срок? – Три с половиной месяца, – смущённо отзывается Аманда и прикладывает руки к ещё плоскому животу. – Мы с Пагги вне себя от радости! – Не сомневаюсь, – кривится Уэнсдей, проскальзывая взглядом в освещённый холл дома. Пагсли стоит за дверью; свет бьёт прямо из-за его спины, превращая фигуру в один плоский тёмный силуэт, но Уэнсдей чувствует на себе его взгляд — серьёзный, нахмуренный, как будто брат уже понимает, что это их последняя встреча. – Мы приготовили тебе гостевую комнату, – продолжает трещать Аманда. – А вот на водителя не рассчитывали. Думаю, я успею подготовить спальню в… – Не надо, он остановится в отеле, – отрезает Уэнсдей. – Покажи Джоне, куда отнести мой багаж, и пусть проваливает к чёртовой матери, у меня нет никакого желания видеть его утром. Аманда сникает, но тут же, словно вспомнив свою роль хозяйки дома, спускается по ступенькам к машине, чтобы дать указания конвоиру. Стокхёрст довёз Уэнсдей до дома её семьи, не дав возможности связаться с любовником — на этом его обязанности пока закончены. Уэнсдей входит в холл и останавливается перед братом. За эти восемь лет он вымахал, взяв родительский рост — и она уже не чувствует себя суровой старшей сестрой, готовой шпынять его за малейшую оплошность. В чертах его лица всё ещё сохранилась одутловатость, в его теле нет подтянутости Тайлера Галпина или худощавости Ксавье Торпа — но Уэнсдей всё равно чувствует себя рядом с ним маленькой и беспомощной. – Я рада тебя видеть, Пагсли, – говорит она, ничуть не противясь мягким объятиям, в которые её заключает брат. – И я тебя, сестрёнка, – говорит он, целуя её макушку. – Жаль, ты не приехала раньше. – Я приехала, как смогла, – улыбается Уэнсдей. – Поужинаешь? – предлагает младший Аддамс. – Ты, наверное, голодна, весь день ведь провела в дороге… Желудок сводит от чувства голода, но она понимает, что от горячего мяса её сейчас вывернет, поэтому качает головой. – Лучше прикажи подать холодные закуски, – просит она. – Нам надо поговорить. Брат кивает и толкает её в сторону лестницы. – Мэнди, – окликает он жену. – Мы с Уэнсдей будем в кабинете. Скажи, чтобы нам принесли закуски. Аманда что-то отвечает, но Уэнсдей уже не вслушивается, поднимаясь по лестнице на второй этаж скромного бостонского особняка. Конечно, скромного — однажды Пагсли займёт родительское поместье на берегу озера, которое Уэнсдей так любила… …пока отец не вложил её руку в пальцы самодовольного Тайлера Галпина на нелепой вечеринке по случаю их помолвки. Уэнсдей тогда запретила себе кричать, вспоминая другую свою помолвку — в матушкиной оранжерее, когда Ксавье Торп смущался всего внимания её семьи и больше всего мечтал утащить её в сарай на берегу озера. Они с Пагсли заходят в кабинет, и Уэнсдей устраивается в уютном кресле перед зажжённым камином. Достаёт сигарету и прикуривает от поднесённой братом спички. – Как вы пережили ураган? – спрашивает она, решив начать разговор с нейтральной темы. – Бостон, как я слышала, очень сильно пострадал. – Немного повредило крышу, но мы уже починили, – отзывается Пагсли, наливая виски в стаканы. – В особняке обрушило Икабода. Повалило прямо на теплицу, стёкла восстанавливают до сих пор. Мама сокрушается, что половина её цветов погибла. Уэнсдей плевать на оранжерею матушки, но вот Икабода — вечно голое дерево на углу их особняка — ей жалко. В детстве они с Пагсли выбирались через окна на его ветви и болтались вниз головой, зацепившись коленями, споря, кто первый не выдержит и подтянется обратно. Уэнсдей всегда выигрывала. – Жаль, – морщится она, принимая бокал виски. – Но у него была достойная смерть. Они делают по глотку виски, как будто пьют за упокой старого вяза. Пагсли не сводит с сестры взгляда, и Уэнсдей становится неуютно. Странно — за последние годы пора бы уже привыкнуть, что он не тот смешной мальчик, что терпел все её издевательства. За последние годы пора бы уже привыкнуть, что она сама — не наглая девочка с двумя косичками и вечным презрением во взгляде. – Уэнс, – мягко произносит Пагсли. – Как у тебя дела? Ты после того, как вышла замуж, сама на себя не похожа… Она делает очередной глоток, ставит бокал на столик рядом с креслом, освещаемый мягким светом торшера, откидывается на спинку кресла, подобрав под себя ноги, и произносит простую истину: – Всё плохо, Пагс. Я несчастна. И меня скоро не станет. – Да что ты такое говоришь… – пугается брат. – Нет, послушай, – обрывает его Уэнсдей, резко вскинув голову. – Я ненавижу своего мужа, а он ненавидит меня. И мне нужна будет твоя помощь, чтобы вырваться из этого тупика. Она не рассказывает брату о Ксавье Торпе — знает, что тот готов будет рискнуть, лишь бы увидеться с давним другом, но они не могут подвергать себя такой опасности. Уэнсдей и Пагсли допоздна сидят в его кабинете, вспоминая детство и обсуждая будущее Пагсли — ему не нравится, чем занимается их отец, и он, несмотря на всю любовь к родителям, хочет выйти из контрабанды оружия, заняться легальным бизнесом, логистика и транспортные услуги вновь становятся окупаемым делом, и он хочет сконцентрироваться на этом… Утром Уэнсдей забирает машину Аманды и едет к родителям. Гомес и Мортиша, предупреждённые сыном, встречают её на крыльце старинного родового особняка. Уэнсдей позволяет матери расцеловать её в обе щеки, терпит объятия отца — но, как бы ей не хотелось вновь почувствовать себя маленькой девочкой, купающейся в родительской любви, черти в грудной клетке неустанно напоминают: они продали тебя, обменяли тебя на бизнес, на новые рынки сбыта, им нет до тебя дела, ты для них — всего лишь ценный товар… Пока отец возится с сервировкой стола, а мать срезает оставшиеся цветы в оранжерее для букета, Уэнсдей поднимается в свою детскую комнату. Здесь всё так же, как и было три года назад, когда она последний раз вышла отсюда, облачённая в омерзительное белоснежное платье для свадьбы с Тайлером Галпином. Тёмные стены, декоративная шёлковая паутина по углам, обезглавленные куклы на сундуке у стены, узкая кровать — и Уэнсдей, позволив себе минуту слабости, прижимает к груди подушку, вспоминая, что именно на этой кровати Ксавье Торп впервые сделал её своей. Ей тогда только исполнилось шестнадцать лет, Ксавье было семнадцать — и, во имя преисподней, как же глупо, как неловко, как прекрасно это было! Как они смущались непонятных желаний, как робко изучали друг друга, как искренне тянулись навстречу. Родители, конечно, всё узнали — не то Пагсли проговорился, не то Ларч доложил. Но через неделю Уэнсдей ждал откровенный разговор с матерью, тогда как отец затащил Ксавье в свой кабинет, откуда потом долго слышался звон стали — Уэнсдей с Мортишей ещё всерьёз перепугались, что Гомес решил убить парня. Уэнсдей порывалась вломиться в кабинет к отцу — но мать её удержала, и они только сидели в холле двумя неподвижными чёрными фигурами, пока двери не открылись, и оттуда, устало улыбаясь, вытирая кровь с рассечённой брови, не вышел Ксавье Торп, держа в руках две сабли. И, к их с Ксавье удивлению, родители успокоились, лишь попросили быть осторожными и не забываться. Словно ждали, что он сделает ей предложение. Те два года, что она была сначала подругой, а потом невестой Ксавье Торпа, были самым счастливым временем в её жизни. Но всё посыпалось после одного разговора с Винсентом Торпом. Уэнсдей отбрасывает подушку и резко встаёт. Винсент Торп и её родители могут катиться ко всем чертям. Она открывает свою шкатулку с детскими украшениями. Тут уже не осталось ничего ценного — какая-то простенькая бижутерия, серебряные цепочки, ожерелье из мелкого речного жемчуга, несколько нелепых камей, которые она, пытаясь казаться солидной, цепляла на кружевные воротнички любимых чёрных платьев. Во имя преисподней, каким же ребёнком она была! Уэнсдей решительно сдвигает всё в сторону и отодвигает потайное дно шкатулки. Под ним — только одно украшение. Платиновое кольцо с гранатом цвета запёкшейся крови. Но ободок, как влитой севший на палец восемнадцатилетней Уэнсдей Аддамс, безнадёжно мал двадцатисемилетней Уэнсдей Галпин. Она роется в шкатулке, находит длинную серебряную цепочку и протягивает её через кольцо. Накидывает цепочку на шею и прячет кольцо на груди, под воротником солидного элегантного жакета. Ещё раз окидывает взглядом комнату, поражаясь, насколько же она маленькая — а в детстве казалась огромной… Поправляет покосившуюся безголовую куклу на сундуке и распрямляется. У неё ещё есть дела в родовом поместье Аддамсов. Что бы они ни думали, она приехала сюда не для того, чтобы повидаться с родителями. Она скучает по брату — но родителей она хочет видеть чуть больше, чем Винсента Торпа, встреча с которым, как она понимает, тоже не за горами. Но надо зайти в кабинет к отцу, потом в будуар матери, взять всё необходимое, а Ларч уже предупредил, что обед будет вот-вот подан… Она выходит в коридор и оборачивается, окидывая взглядом свою детскую спальню. Она слушала здесь колыбельные матери, потом рассказы дяди Фестера о его приключениях, потом жаркий шёпот Ксавье Торпа… Она знает, что больше никогда сюда не вернётся. И закрывает дверь.