To Be Human

      Несколько дней Вульфвуд принципиально возвращался домой другой дорогой. Он был уверен, что в его тихой и уютной холостяцкой берлоге нет места ни для каких (а тем более диких) существ.       Жизнь текла размеренно и приятно: он просыпался, готовил завтрак, шёл на службу, работал и возвращался домой. Вечера прекрасно скрашивали шоу по телевизору, а иногда к этому незатейливому делу присоединялась баночка-другая пива. Раньше он выбирался погудеть в местные пабы с Ливио, но после того, как его молоденькая жена забеременела, братишка совсем перестал кутить. Забота о своей женщине отнимала много сил и внимания, и побывавший в шкуре «заботливой мамочки» святоша прекрасно понимал его.       Знакомых у Ника почти полгорода, но ни с кем особо не погуляешь. Кто в своём уме пойдёт в бар с пастором? Или ещё лучше — с бывшим головорезом? Однако, когда Вульфвуд числился в Ганг-Хоу-Ганс, тусовки у них были практически каждый день. К тридцати с небольшим годам пора бы вести более тихую жизнь. Чем Николас, в принципе, и занимался.       Спустя три дня после мини-приключения с птенчиком, святоша свернул на знакомую улочку. В руках его был пакет с тремя потрясающими ароматными пончиками. Вульфвуд редко покупал подобное — выпечку он не любил. Но отчего-то казалось, что Урагану может понравиться такое. По крайней мере, птенцы в приюте с удовольствием лопали пончики из церковной столовой. Поджаренные в кипящем масле и присыпанные сверху сладкой пудрой, они сводили птах с ума, и между ними шла борьба за каждый кусочек.       Знакомые ароматы гниющих фруктов сообщали, что падре на месте. Ещё на подходе он увидел, как рядом с баками бегают детишки и хохочут. Девочка лет пяти выскочила на тротуар и едва не налетела на Николаса. Он успел придержать малютку за плечи и заметил, что в руках у неё сидит никто иной, как Тонгари!       Это крылатое создание невозможно было спутать с кем-то другим. К огромному облегчению Карателя, птенчик выглядел неплохо. Он жмурился от удовольствия, когда его тискали крохотные ручки ребёнка и подставлял шейку любому, кто тянулся пощекотать его. Заметив Николаса, Тайфун прищурил один глаз и приветственно распахнул несколько мелких крылышек.       Узнал, подумал падре и протянул пакет со сладостями ребёнку. Пояснив, что это для её «пассажира», Николас искренне улыбнулся стайке детишек, что носились рядом, и продолжил путь. На душе стало спокойно и ясно, когда он убедился, что со зверушкой всё в порядке, и что никто не поймал его и не посадил в клетку.       На следующей неделе весь город облетела новость: испытание дождя произойдёт в считанные дни! Так как игры с климатом и погодой были делом серьёзным, никто не давал точного прогноза (поговаривали, будто и сами климатологи до сих пор не могли договориться, когда «запустить» процесс увлажнения воздуха). Все заголовки газет пестрили самыми разными мнениями — кто-то обещал горожанам избавление от непрерывной духоты и пекла. Кто-то пророчил провал этой затеи.       Даже в храме разгорались жаркие споры! Николасу то и дело сыпались вопросы духовного характера, мол, мыслимое ли это дело для простых смертных — играть с природой? Разве Господь не призывал к смирению? Вульфвуд выкручивался старой, как мир истиной — всё, что происходит в мире — происходит по воле Всевышнего, либо по его допущению. А вот самому святоше идея с дождём казалась сказочно хороша.       Время от времени мысли его возвращались к лохматому птенчику. Он наверняка удивится, когда с неба польются капли! Впрочем, это будет открытием для всех людей, и для него в том числе, так как никто на этой планетке не видел настоящего дождя.       А Тонгари следовало бы навестить. Не зажмукала ли его малышня? Впрочем, зверёк только довольно урчал и жмурился, когда ему уделяли столько внимания. Пришлись ли пончики ему по вкусу? Достались ли они ему вообще?       Глядя на детишек, которые приходили с родителями помолиться, Николас невольно вспоминал о лохматом создании. Необычный разнокрылый зверёк запал в душу, а потому решено было снова сходить к помойке.       Бумажный пакет сочился маслом. Продавщица сунула святоше только что поджаренную выпечку и щедро украсила её яркой посыпкой и сахарной пудрой. Во время готовки пышная торговка сетовала на учёных, которые играли с огнём. Для неё, привыкшей ежедневно стоять на площади и продавать сладости, это было непонятным и опасным явлением.       — Кхто же будет покхупать мои пончики? — возмущалась она, жуя бутерброд. — Если все побегут от этой воды с неба прятаться?       Священник вежливо улыбнулся и растерянно пожал плечами. Он слишком устал за воскресную службу, чтобы поддерживать разговор о погоде, которые прихожане вели по сто раз на дню.       Помойка ничуть не изменилась. Вонь, размазанные по брусчатке шкурки помидоров, железные баки с погнутыми проржавевшими боками в нескольких местах. Сегодня здесь было тихо, видимо малышня нашла новое место для своих игр — почище да с более приятными видами. А может их турнули взрослые.       К присохшей красной шкурке томата прилипло мелкое жёлтое пёрышко. Оно выглядело как сотня таких же перьев, какие оставляют малочисленные птахи этого захолустья, но именно оно вызвало улыбку у священника. Мужчина прошёл мимо баков и несколько раз поднял голову к крышам, ища взглядом лохматое создание. Где же он?       — Тонга-а-ри? — он специально пошелестел пакетом с пончиками. — Эй, Тайфунчик? Вкусняшка пришла!       Позади раздался шелест газеты. Крохотные лапки осторожно ступали по листам, словно боясь проткнуть их коготками. Вульфвуд обернулся.       Птенчик сидел на чёрном продырявленном мешке мусора, из нутра которого торчали картофельные очистки и куски газеты, словно кишки. Жизнь на помойке не красила пернатого — перья его выглядели тускло, сбоку налип песок и грязь, а несколько больших крыльев были спутаны тонким грязным шпагатом — таким часто обвязывают коробки с тортами в местной булочной.       — Ну чего ты там замер? — голос Карателя дрогнул. Он присел на корточки и достал пончик из пакета. — Возьми.       В груди Ника неприятно заныло, когда существо осторожно спрыгнуло с мешка и замерло. Птенец принюхивался, подозрительно пригибаясь к земле. Все крылья, кроме кое-как обтянутых шпагатом, прижались к бокам; крошечные пальцы с острыми коготками растопырились, словно у тощего гопника в подворотне, который не мог дать звездюлей, а потому помахивал ножичком, чтобы его заранее боялись.       — Не бойся, не обижу. Бери, дружок.       Тонгари замер на месте. Блестящие глазки и мелкие подёргивания в сторону пончика выдавали его желание вцепиться зубками в пышный бочок выпечки. Вульфвуд вздохнул и положил пончик на землю, а сам отошёл на несколько шагов назад.       Птенец бросился к угощению. Он впил крошечные когти в поджаренное тесто и начал поглощать булку с сочным чавканьем, стараясь отхватить побольше за раз. Светлая мордочка с «родинкой» под глазом вскоре обзавелась украшением в виде цветастой посыпки и пудры. Это выглядело бы комично, если бы не запущенный вид бедного создания.       — Теперь возьми из рук, — выдохнул мужчина и достал второй пончик.       На этот раз дело пошло лучше. Тонгари подкрался к его руке, неловко прихрамывая и поджимая переднюю лапку к груди. Терпению Николаса можно было позавидовать — он предпочел бы высыпать оставшееся угощение на пакет и уйти, чтобы не смущать божью тварь, и единственное, что удерживало его от бегства — желание снять эту проклятую верёвку.       Под чавканье и благодарное урчание зверька Каратель осторожно распутал грязный шпагат, слипшийся в нескольких местах. Мелкие крылышки трепетали и всё время двигались, совсем не помогая делу. А ещё от Тонгари пованивало как от дворового котяры, но такова была жизнь уличного зверя.       — Готово! — с доброй улыбкой заявил Ник и показал своему пернатому дружку верёвку. — Так-то лучше, верно?       Вместо ответа Тайфун поднялся на задние лапки и сунул голову в бумажный пакет. Вульфвуд хмыкнул и придержал его, чтобы малыш достал последний пончик сам. Доверие было восстановлено. От этого стало легче на душе.       Пернатый вынырнул из пакета, держа последний пончик в зубах. Он подвигал крупными крыльями, которые теперь не спутывала верёвка и тут же взмыл в воздух. Ник хмыкнул и встал, привычно шаря в кармане брюк в поиске пачки сигарет и зажигалки. Быстро прикурив, он протянул ладонь мальцу, чтобы тот сел на неё, но мелкий Ураган взмыл на соседнюю крышу и занялся угощением, не обращая внимание на человека.       — О, не стоит благодарности, — с этими словами мужчина смял бумажный пакет и выдохнул облачко сизого дыма.       Вдруг рядом с крылатым существом пролетел камень! Он резко ударился о крышу, разбив одну черепицу в крошки. Тонгари испуганно взмыл вверх, бросив надкушенный пончик, и пропал из виду. Николас выронил сигарету из пальцев и бросился из переулка вон, чтобы поймать садиста с поличным.       Стайка ребят с рогатками весело гоготали у стены, но увидев взрослого бросились врассыпную. Разумеется, Николас не причинил бы вреда глупышам. Он попытался бы объяснить им, что нельзя обижать тех, кто меньше, но догнать сорванцов не представлялось возможным. Дети прыснули врассыпную как тараканы в церковной столовой по утрам.       С большим сожалением святоша вернулся к помойным бакам. Мимо прошмыгнул черный кот с пончиком в зубах. Вульфвуд настойчиво звал пернатого, обходя ближайшие дома. Сердце его было неспокойно, и оставлять всё как есть не хотелось. Он сам не знал, что хочет сделать — утешить зверушку, взять его на руки или попытаться найти ему временное жилище.       На очередное «Тонгари!» с соседней крыши раздался писк. Мелкий Тайфун прижимался к черепице всем телом, распластав крылья и прячась от хулиганов. Видимо, такое происходило не первый раз, раз он так умело спрятался. Сердце Ника снова болезненно заныло. Жалость не отпускала святошу.       — Иди ко мне? — неуверенно предложил Ник.       Он протянул обе ладони существу, приглашая. Зверёк осмотрелся, расправил крылья и… Улетел совсем в другую сторону.       Отверг его.       Николасу стало легче. Ураган сам решил не усложнять ему жизнь, а потому совесть бывшего головореза была чиста. И всё же на задворках сознания неприятным шипом впивалась мысль, что он, добрый христианин, мог бы сделать нечто больше для загадочного создания. Неприятным комом нарастало чувство тревоги. И в то же время он эгоистично порадовался, что на него не свалилось очередное бремя.       Ночью Николас долго не мог уснуть. Всё ворочался в постели и пытался убедить себя, что дело вовсе не в сегодняшнем происшествии. Подушка была слишком тёплой с одной стороны, а стоило её перевернуть — слишком прохладной; одеяло перекручивалось и то свисало до пола, то задиралось наверх, открывая голые пятки мужчины ночному сквозняку, через тонкий застиранный тюль на окне пробивался желтый свет фонаря и рисовал причудливые ситуэты на стене. Некоторые из них напоминали круглый комок пуха и перьев. С милой родинкой под глазом.       Бессонные ночи оказались удивительно плодотворными. Вульфвуд много курил и на нервах написал несколько длинных хлёстких и уничижительных проповедей. В них говорилось о том, как важно ценить любую жизнь и не обижать братьев наших меньших, будь то кошка, собака или же новый вид, появившийся в Семиградье будто из ниоткуда.       — Очень хорошо, Николас, — похвалил его как-то Иосиф, когда священник показал эти записи настоятелю. — Только фраза «и черти обдерут вам шкуры, чтобы жарить на костре» немного… резковата. Конечно, очень доходчиво, но… лучше обдумай это предложение ещё раз.       Тяжелые мысли временно отступили, когда старший священник объявил о том, что при церкви начинается строительство приюта. Это означало не только ворох бумажной волокиты, но и тяжёлую физическую работу, так как государство лишь частично оплачивало это «удовольствие». Большая часть средств на стройку и содержание нового дома для малюток была пожертвованиями, а потому приходилось слишком активно и даже навязчиво трясти прихожан и взывать к их милосердию.       Крепкие священники и более-менее взрослые мальчишки из хора помогали таскать материалы, мешать цемент, рыть проклятый песок. Но Вульфвуд был благодарен этой работе — она отвлекала его и тешила надежду на то, что детки приюта получат настоящий дом в этом праведном и священном месте.       За неделю работы тело его подтянулось. Мышцы, натренированные годами в приюте и во времена бандитских разборок, словно вспомнили, что они существуют. И пусть Николас приползал домой только ночью, чтобы немного поспать перед службой, он считал, что поступает правильно.       В это воскресное утро народу в церкви набилось, будто сардины в жестяную банку. Но всему виной стало не внезапное просветление прихожан.       По прогнозу учёных именно сегодня должно было состояться великолепное событие — дождь. Особо верующие боялись невесть чего, а потому поспешили спрятаться за каменными стенами храма.       Проповедь Николаса оборвалась на середине. По стёклам раздались странные глухие стуки, будто началась песчаная буря и особо крупные камешки глухо бились о витражи. Но это были самые настоящие капли воды, льющиеся с неба! Сначала они стучали медленно и штучно, затем набирали скорость, и вот — весь народ замер в тишине, глядя на то, как вода с неба заливает окна!       На лицах людей читалось таинственное, чарующее, давно забытое первобытное чувство восторга. Подростки не выдержали первыми и бросились вон из дверей храма. Взрослые смеялись, глядя на то, как молодняк носится по широким лужам на мостовой. А затем присоединились к детишкам и весело кружились и носились под косыми каплями.       Вульфвуд вышел на крыльцо и закурил. Расстегнул пару верхних пуговиц. О каком продолжении службы может идти речь, когда на глазах горожан происходило настоящее чудо?..       Пыль прибило к земле. Прохладный ветерок потрясающе ласкал кожу. Вкусно пахло мокрым песком, свежестью и ещё далёким незнакомым слегка солоноватым запахом. Тучи прикрыли собой оба солнца, и полуденную духоту словно выключили.       Дождик затихал, но народ не спешил возвращаться в спасительные стены дома божьего. И Вульфвуд явно не был тем пастором, который стоял бы на пороге, махал бы руками и загонял граждан Семиградья, словно заблудших овец. Он покачал головой, затушил окурок о подошву ботинка и спустился со ступеней храма на дорогу.       Умиротворённое настроение вызывало лёгкую улыбку на его губах. Ник подумал о Тонгари. Птенцы, которых они с Ливио вырастили в приюте, обожали купаться в тазу. Они весело прыгали в воду и трепыхали крыльями, создавая вокруг тучи серебристых брызг. Вот и мелкий Ураган наверняка купается в какой-нибудь неглубокой луже. Почти уверенный в своей догадке, Николас очень хотел посмотреть на это. Он действительно соскучился по странному существу.       — Тонгари? — позвал он, старательно обходя лужу у помойных бачков. — Тон-га-ри?       Он заметил длинное торчащее крыло среди луковых очисток и хмыкнул. Бедняга спрятался за холщовыми мешками, набитыми под завязку всяким хламом. Конечно, настоящий дождь — это невероятное событие для милого несмышлёныша.       — Что, удивился, глупыш? — по-доброму рассмеялся святоша, подходя ближе. — Это называется дождь! Привыкай, потому что скоро такое будет постоянно, и…       Он осёкся. Посреди светло-коричневой шелухи и длинных зелёных пёрышек лука одиноко лежало окровавленное светло-жёлтое крыло, с розовато-серыми ошмётками мышц.       Мозг мужчины будто отключился. Николас пораженно взял эту конечность и прикоснулся подушечкой пальца к торчащей кости. Увиденное настолько шокировало, что Вульфвуд отказывался принять то, что видел. Священник бросился к мешкам и с нечеловеческой силой стал расшвыривать их, ища тельце.       Сердце пульсировало в горле, мигрень тесным обручем сдавила виски, а из губы, прокушенной длинным резцом, сочилась солоноватая жидкость. Горло саднило от хриплого рычания.       Разворотив все пакеты, высыпав все урны и баки, Ник устало опустился на мокрую картонку от пиццы и невидящим взглядом уставился на свои руки. Как он мог оставить здесь это беззащитное создание? Почему в его тупую башку не пришла мысль хотя бы попытаться?..       Сигарета дрожала в руках. Фильтр почему-то окрасился в алый. Всё вокруг ужасно воняло.       Каратель скорее почувствовал, чем услышал. Он подорвался с места и стал озираться, поскальзываясь на гнилье. Это был писк? Или собственное сознание издевается над ним?       Писк повторился.       Вульфвуд бросился на звуки. Он забыл о всякой брезгливости, когда раскидывал труху и скользкие отходы голыми руками, пока наконец не добрался до еле шевелящегося грязно-жёлтого комка. Стоило взять его на руки, птенец взвыл и стал дергаться. Но слабо, слишком слабо даже для него. Бедняга успокоился только тогда, когда падре несколько раз назвал его имя и осторожно прижал к себе.       Лучше бы Ник не смотрел на него. Маленькие глаза загноились. И если правый был мутным и вроде бы двигался, то левый полностью скрылся под корочкой. Несколько крупных крыльев отсутствовали, парочка мелких висела на тонких полосочках кожи, у остальных был нездоровый вид. На залысинках живота виднелись угольно-чёрные ранки с обожжёной кожицей по бокам, будто о зверька тушили сигареты.       Когда мужчина в третий раз позвал малыша: "Тонгари", тот еле слышно выдохнул и уронил голову от бессилия. Ник потерял дар речи, стоя на коленях в куче развороченного мусора и трясясь от злости и собственной ничтожности.       В голове набатом звучало:       "Это моя вина."