WINGS OF A KILLER

      «Иначе сильно об этом пожалеешь».       Тишина жадно впитала его потрескивающий голос, и тихими вибрациями он трепетно разнёсся по телу Чимина.       Лицо Чонгука будто засияло изнутри, когда их ладони, наконец, соприкоснулись. Языки пламени отражались на его влажной коже, облизывали её, смягчая углы, и Чимин никак не мог оторвать от его больших оленьих глаз свой взгляд.       Чонгук сдавил его руку чуть крепче и поджал губу, рассматривая парня так пристально, словно пытался прочесть его душу. В ушах от смущения заколотилось, и Пак, точно упоённый дурманом, почувствовал цветущую розовинку на своих щеках.       Рукопожатие несколько затянулось.       Вдруг по воздуху громом разнеслось скрипучее воронье гарканье, и спазм выстрелил в шею, когда, неосторожно сжавшись от испуга, Чимин посмотрел вверх. Десятки кладбищенских страж взмыли в небо, беспокойно кружась воронкой над их головами, и тепло костра перестало ощущаться вовсе.       Чонгук переменился в лице. На мгновение замер и стал прислушиваться к тишине, как хищник. Дыхание Чимина спёрло в попытке распознать во тьме то же, что смог и его спутник, но Пак чувствовал только изморозь, гулявшую по спине.       Отпустив его руку, Чонгук поднялся и жестом приказал Чимину молчать. В воздухе повисло липкое напряжение, лишь изредка потрескивали затухающие ветки. Чонгук, казалось, слышал и чувствовал то, что было недоступно обычному человеку. Будто бы настроился на особую волну.       Бросив на Чимина настороженный взгляд, Гук прижал палец к губам и мрачно прохрипел: «Я объясню, но позже», – и, разогнавшись, спрыгнул с обрыва в темноту.       Провожая чужую спину, зрачки Пака сузились, и он почувствовал, как ухнуло вниз его сердце. Удара от прыжка не послышалось. После Чонгука не осталось совсем ничего. Он просто растворился в воздухе, словно его и не было вовсе.       Подскочив на месте, Пак выхватил свой телефон и подбежал к самому обрыву. Свет фонарика осветил низину, но ни поломанных веток, ни следов от тяжёлых ботинок – никаких признаков приземления – там, увы, не было.       Отрезвляюще парень ударил себя по лбу.       – Ты идиот… – прошипел он и со злости пнул огромный камень в заросшую деревьями бездну.

* * *

      Казалось, после его исчезновения Пак подвёл в своём смятении черту: спутать видения с реальностью было проще, чем могло бы показаться, но живее от этого они не становились — и всё же дурманящее наваждение покинуло Чимина не сразу.       Запах гнили. Ужасный смрад до сих пор стоял у него в носу.       И тепло Его рук. Пак всё ещё помнил, как горели в нём его дрожащие ладони. Чонгук был совсем не похож на всех прочих монстров из его дневных кошмаров, но это лишь добавляло беспокойств.       Ненависть к своей опрометчивости душила: каким бы ни было видение, идти у него на поводу было под страшным запретом, которого Пак поневоле ослушался. Последствия решения пугали.       В том, что всё это было лишь галлюцинаций, практически не оставалось сомнений, и Чимин с тревогой ждал новой встречи со своим «проводником».       

* * *

      \Akira Yamaoka – Ordinary Vanity\

      Занятия в четверг кончались поздно, когда на улице начинало смеркаться.       До прихода профессора оставалось всего несколько минут. Коридоры гудели от болтовни студентов, скрывавшей отчаянный вой пустого желудка. Чимин прижался затылком к холодной стене и, сжав руки, надеялся силой воли притупить голодную дрожь в коленях, но она, будто в насмешку, становилась всё нестерпимей.       Плохой сон почти истощил его способность держаться на ногах, стал причиной рассеянности и внезапной забывчивости, достигшей своего апогея именно в период финальных тестов. Готовиться к ним приходилось в перерывах, надеясь на удачу, без шанса на обед. Уже с неделю от тяжести век его постоянно клонило к земле, будто там, в отличие от тёплой постели, у него, наконец, получилось бы крепко заснуть.       «Посещаемость только стала налаживаться… Пропущу один раз, и… – подумал Пак, теребя рукав толстовки».       Перед глазами он вдруг чётко увидел, как едва уловимая тень одобрения на лице доктора Мина сменилась горьким разочарованием, и в глотке отчего-то сразу пересохло.       Лекции решено было быть. Но лишь до первого голодного обморока.       Чимин не сразу понял, почему вдруг оказался лежащим на полу и почему одногруппники так беспокойно переглядывались. В ушах стоял шум и мерзкий писк, в глазах рябило. Кто-то помог ему подняться, и по шевелению губ профессора стало понятно, что Чимину было разрешено уйти.       Держась ладонью за шершавую поверхность стены, он нехотя покинул стены alma mater, променяв нудную болтовню на чашку обжигающего кофе.       Тепло и запах свежей выпечки нежно обволокли его, пропитав кожу. Тяжесть в груди начала отпускать, но даже смазанные добротными сливками шестерёнки всё ещё гадко поскрипывали: он знал, какую гримасу скривила бы его мать, узнав об обмороке. Её образ был намертво впаян в его чувства. Мысли. Был тенью каждой оплошности.       Вечно с ним было что-то не так — не поспоришь. Вместо него она видела сплошной изъян.       – Больное потомство...       Среди шума кофемашины и клацанья чашек никто не расслышал сорвавшуюся с его губ усмешку. Как жаль, что даже времени было не под силу точно так же заглушить в ней боль.       Он часто, нехотя, вспоминал собак, которых они разводили.       Как жилистые руки матери хватали тонкие щенячьи шеи, смыкались намертво, до хруста, и швыряли крохотные тушки в таз с ледяной водой. Чимин порой думал, что мать играла этот спектакль только для него, наслаждалась ужасом на его лице.       И был бесконечно прав.       Не все детёныши были больны. Он понял это многим позже, когда внезапно стали пропадать и те, кто по несчастью становился к нему очень привязан. Она больше не пряталась. Словно искала момент, чтоб зацепиться за наивный детский взгляд, и всё же — за долгие годы он не проронил ни слезы.       Не потому что храбрился или был равнодушен.       Испуг. Он захватывал мысли.       Пак был достаточно взрослым, чтобы понять: она представляла его.       Ненависть в её взгляде ощущалась физически. Выжигала кислород, просачиваясь через дверную щель, сквозь которую он тихонько наблюдал, гадая: почему спустя сотню попыток она никак не удавит и его?       Глубоко внутри Пак чувствовал и всё же до конца не понимал, что в его смирении перед опасностью был виноват не только страх, присущий всякому живому, но надежда и любовь. Безусловная любовь ребёнка к матери, из-за которой мысли о сопротивлении, – о том, что мог нечаянно ей навредить, – обращались дурнотой. Надежда же, напротив, будучи по природе своей двуликой, металась из крайности в крайность: вызывала в нём неудержимое желание увидеть в глазах матери искупление или же позволить ей покончить с его непрерывным страданием навек.       Увы. Не только его жизнь была чьей-то собственностью.       Фасад благополучия наказано было держать.       Выйдя на улицу, Чимин поёжился и застегнул молнию ветровки. От воспоминаний об отчем доме всегда вяло холодом. Тем же, что заставил его дыхание обратиться облаком пара.       Всего на минуту Пак прислонился затылком к дверям. Закрыл глаза. Повсюду стояла благословенная тишина, которой, казалось, никогда не было в достатке.       И снова, едва ощутимо, стоило лишь повернуться к пустоте спиной, покой стал растворяться в волнительном предчувствии, пока то не сбилось в желудке комком — по бетонному каскаду зданий рассеивался странный шум.       Сглотнув, Чимин начал прислушиваться: шаркающий звук становился всё громче, словно что-то медленно подбиралось к нему, волочась по земле.       Рука дёрнулась к двери – скорей ввалиться внутрь, – но вдруг протяжный хриплый стон выстрелил в загривок леденящей дрожью. Краем глаза Пак заметил, как в витрине заметались тени — волосы зашевелились, и он оцепенел, не смея поднять глаз.       «Ну, давай… Давай же!».       Лопатки свело от ощущения, что он был не один.       Блики в зрачках задрожали в такт мерзкому чваканью и вопреки сопротивлению трусливо подпрыгнули, мгновенно погрязнув в отражении гниющей черни позади.       Она тянула к нему свои склизкие руки. Кряхтела в предвкушении, давясь собственным ядом. Чимин чувствовал, как слабость безжалостно одолевала его тело. Как пропасть разверзлась внутри, оставив после лишь никчёмную, невесомую оболочку.       «Беги».       Короткий импульс расшевелил закаменелые мышцы. Знакомый голос.       Чонгук. Пак с надеждой распознал его.       Но был ли он рядом?       Иллюзия чужого присутствия заполнила пустоту в его сердце теплом, заглушила тревогу лишь на мгновенье, но и это позволило ледяной корке ступора треснуть. С тихим всхлипом Чимин вдруг сорвался с места и побежал так быстро, как никогда прежде.       Улицы ветром проносились мимо, однако его не отпускало ощущение, что он топтался на одном месте. Удушающее дыхание смерти следовало за ним, затягиваясь на шее петлёй.       Тварь словно чувствовала его запах, проникала в мысли сквозь уязвлённые страхом барьеры, видела дорогу его глазами. Безнадёга путами повисла на гудящих лодыжках, и скоро Пак понял: нести себя он больше не мог.       Пыль заметалась по закоулку вместе с его отрывистым пыхтением. В глазах потемнело, и трясущиеся ноги, запетляв, споткнулись друг о друга. Чимин едва успел схватиться за преградивший ему путь фонарь и заскулить от боли, как что-то резко дёрнуло капюшон его толстовки и утащило за собой вглубь подворотни.       – Тш-ш… Не кричи, – от тёплого дыхания по шее забегали мурашки. Кто-то сзади крепко зажал Чимину рот.       Зрачки его с ужасом сузились, и сердце, пропустив удар, заныло в груди. Жалкое существо — человек: он даже не успел ни о чём подумать.       Таким мог бы быть его конец, но лишь треть секунды спустя, когда пыл и запах чужой кожи – непривычный, но до странного приятный, будоражащий каждую клетку внутри, – затмили панику в его голове, Чимин с облегчением сделал глубокий вдох и успокоился.       – Извини, что пропал. Не мог вернуться раньше.       Ладонь Чонгука разомкнулась, но другой рукой он всё ещё крепко прижимал Чимина к себе.       – Да откуда ты...? Пусти! У меня чуть сердце не разорвалось…       – Просто… Был неподалёку. Почувствовал тревожные вибрации, а тут снова ты. Трясёшься, как мышь. Ну? Что там с нашим уговором?       Чимин замялся.       – Я… Я не…       Неуверенное бормотание стихло в заглушившем его рычании. Тварь успела подобраться слишком близко. Впереди — тупик, назад — пути не было.       Выбор без выбора. Добровольно принудительный. Пак вцепился в свои волосы, и с языка сорвалось отчаянное «Да блять!».       – Я бы на твоём месте…       – Отвали!       – …прыгал без раздумий.       Тусклый свет в подворотню заслонила смердящая туша и взревела так громко, что Чимин вскрикнул следом, неловко отшатнувшись назад. Гнилостный запах заполнил узкое пространство целиком, и тварь без колебаний кинулась прямо на него.       Чонгук среагировал быстро: схватил Пака за шкирку и…       Прыгнул прямо в кирпичную стену.       

* * *

      Крепко зажмурив глаза, Чимин сжался и что было сил вцепился в обхватившую его руку. На мгновенье дышать стало невозможно, словно весь кислород вокруг выжгли. По коже пробежал смертельно ледяной мороз, как вдруг они кубарем свалились в заросли неизвестного происхождения.       – Т-твою мать… – язык Чимина заплетался ни то от испуга, ни то от кусающего кончики пальцев обморожения. – Что это вообще… б-было?..       Уверенно возвысившись, Гук протянул ему руку, но тот лишь недоверчиво покосился на него и встал на ноги сам.       – Я чуть не задохнулся… Думал, лёгкие отказали…       – А, да… Совсем забыл предупредить, что дышать в разломах нельзя, – ухмыльнулся Гук. – Уж прости. Не часто через них приходят гости.       В одно мгновенье глаза Чимина вспыхнули дьявольским огнём.       – Слушай, ты, какого чёрта здесь творится?!       В ответ охотник лишь снисходительно фыркнул и огляделся по сторонам.       – Надо же, как тебе повезло… Я-то в свой первый раз в зловонную яму провалился.

      \Akira Yamaoka - Mall Nightmare (Floor 1)\

      Спрыгнув на притоптанную тропинку, Гук махнул ему рукой и проскользнул в расщелину меж двух гигантских сросшихся деревьев. Чимин замешкал, услышав пронизывающий, похожий на гудение ржавых труб, мучительный стон из глубин лесной чащи, и настороженно осмотрелся: ещё секунды две назад его нос упирался в кирпичную стену тупика, а теперь в ногах путался синеватый плющ, и к рукавам липли жилистые листья казавшихся живыми растений.       Местная фауна была ему совсем незнакома, но запах... Повсюду стоял смрад сырости и разложения, смешиваясь с зябким климатом неизведанных земель. Похожий источали монстры.       В голове, точно жирные крысы, закопошились навязчивые мысли, и разум Пака вновь превратился в поле битвы его ясности и тревожных видений. Шорох от каждого шага стирал грань между реальностью и выдумкой. Подпитывал его паранойю, стачивавшую до размера зубочистки мозг. Каждая тень, каждый скрежет и вой казался угрозой. И действительно был таковым.       Поджилки тряслись. Пак сомневался, насколько он всё ещё мог доверять самому себе.       – Не отставай, – сурово окликнул его Гук. – Я предупредил тебя.       Дорога до убежища казалась бесконечной. Охотник ступал осторожно. Часто останавливался и прислушивался. Его расчётливая уверенность успокаивала, дарила обманчивое ощущение защищённости, за которое Пак, не взирая на все попытки отстраниться, так обречённо хватался.       Морщинка меж бровей его облегчённо растаяла, когда носы их подошв сравнялись и остановили ход. Лаз в убежище вёл глубоко под землю. Крышка люка, скрывавшая его, поросла толстой шапкой из мха и казалась жутко тяжёлой. Пару секунд Чимин мешкал, сомневаясь, но что-то нашёптывало ему, что снаружи оставаться было куда опасней.       Спускаться пришлось по металлической лестнице примерно на пять этажей вниз, и, хотя лестница была довольно длинной, всё равно не доставала до земли полметра.       Чонгук спрыгнул первый.       – Не бойся, – его голос разнёсся по скалистой пещере громким эхом. – Если упадёшь, сильно не ударишься. Здесь травяная подушка.       Внизу было довольно прохладно и сыро, и, признаться честно, вид убежища вовсе не вызывал у Чимина чувства безопасности. Волосы на затылке зашевелились, и Пак начал жалеть, что спустился сюда.       Каменные стены были укреплены деревянными балками, на которых висели громоздкие походные лампы, но из них горела лишь одна, освещая длинный коридор наполовину. Справа от лестницы на толстых верёвках висело нечто, напоминавшее грузовой лифт. Чонгук перехватил обеспокоенный взгляд Чимина и хлопнул его по плечу.       – Сам соорудил. Нам с отцом часто приходилось таскать сюда всякие вещи из внешнего мира. Лифт несколько облегчил задачу. Думаю, он и десяток таких дрыщей, как ты, выдержит.       Чимин тихо хмыкнул, и из его носа вырвался едва заметный клубок пара.       – Темно здесь... И холодно.       Чонгук только пожал плечами. С температурой его тела холод не доставлял никаких беспокойств.       – Пошли, я дам тебе одеяло. Но больше двух ламп за раз я не включаю, – предупредил он, взяв в руку ближайшую из них. Выключатель щёлкнул, и пространство озарил тёплый мягкий свет. – Нужно экономить батарейки.       В лучах лампы затанцевали их чёрные тени. Чимин шагал, глядя себе под ноги: поверхность земли была неоднородной, отовсюду торчали камни, о которые можно было нечаянно запнуться. Впереди тёмный коридор разветвлялся на три комнаты, две из которых были отведены под склад и спальню. Та была скрыта за плотными шторами.       Приоткрыв завесу, Чонгук кивком пригласил войти.       – Садись, – махнул он рукой в сторону кровати и выудил из деревянного ящика порядком запылившуюся бутылку виски. – Будешь? Сразу согреешься.       Чимин с подозрением бросил взгляд на грязное стекло.       – Сначала ты.       Чонгук скривил гримасу и демонстративно фыркнул. Глухой хлопок от корковой пробки гулом разнёсся по маленькой комнате, и парень отпил прямо из горла.       – Думаешь, с моими слюнями вкуснее будет? – съязвил он и рухнул задом на жёсткий матрас. – Угощайся.       Плеск алкоголя послышался на другом конце пещеры и медленно растаял в тревожной темноте, когда Чимин поднёс горлышко к своим губам. Казалось, незамеченным здесь не мог оставаться никто, но вместе с тем мрак заставлял сердце сжиматься в страхе перед неизвестным.       Пак опустился рядом на кровать и вернул охотнику бутылку.       – Как тебе мои хоромы? – тихо произнёс тот. – Здесь всё оборудовано по последнему слову техники.       Чимин скептически поджал губу.       – Может, всё-таки расскажешь, куда ты меня притащил?       Сделав несколько шумных глотков, Чонгук склонил голову и мрачно улыбнулся.       – Да чёрт его знает, на самом деле… Этот мир… Он как живой организм. Никогда не спит и постоянно развивается. Почти всё, что мне известно сейчас, я узнал от отца, и всё же многое успело поменяться за годы без него. Он точно не первый, но единственный, кто попал сюда и умудрился не подохнуть сразу. Больше спрашивать было не у кого. Он часто говорил, что это «изнанка мира человеческого». Отражение боли и страхов, вытесненных людьми.       Из груди Пака с подобием облегчения вырвался вздох. Слова Чонгука будто подтверждали его веру в то, что это лишь безумие — или просто сон. Словом, нечто условно подконтрольное. Ведь будь это реальностью Чимин почти наверняка предпочёл бы с ней расстаться.       И всё же ни то, ни другое не вселяли надежду на лучшее.       – В общем, нёс всякий бред. Наверное. Мы всё ещё не знаем, откуда берётся эта гниль. Но я могу рассказать о том, что известно наверняка. Штука, через которую мы провалились сюда, называется «разлом». Они порядком изрешетили завесу между нашими мирами. Появляются и исчезают в самых неожиданных местах, тем и опасны, но открываются не каждому. Дорогу в этот мир могут отыскать только «избранные», так сказать. Сверхчувствительные люди. Проблема в том, что обратно вернуться могут не все.       Левый глаз Чимина беспокойно задёргался.       – Стоп. Об этом разговора вообще не было. В смысле «не все»?       – Понимаешь, шанс наткнуться на разлом у такого, как ты, и так близится к нулю, а намеренно отыскать проход — скорее исключение. Да, люди могут их чувствовать, но не видят. Решето по своей натуре хаотично: с одной вспышкой может открыться два портала, а закрыться десять. Их легко потерять. Дважды в один зайти не получится. По крайней мере пока. Я — другой. И вырос здесь. Разлом для меня вполне различимая вещь, как стул или стакан, но ожидать от таких приключений какой-то закономерности опасно. Нужно быть готовым абсолютно ко всему. Поэтому у большинства «счастливчиков» нет шансов. Они вообще частенько ума лишаются ещё до того, как понимают, где оказались. Теряются и всё. Здесь так нельзя, иначе — смерть. К кому-то она более благосклонна и забирает сразу: неудачно приземлился — свернул шею, а кого-то задирают твари. Их слюна ядовита, кстати. Противостоять им в одиночку с голым задом — без вариантов. Вот поэтому всегда нужно быть начеку и иметь при себе снаряжение.       Повязанный на его бёдрах кожаный пояс с незнакомым механизмом тихо заскрипел, когда Гук развернулся, демонстрируя его. Заметив побелевшее лицо Чимина, парень ухмыльнулся и протянул ему виски.       – Да ладно, расслабься. Как я и сказал, гости здесь появляются не часто. Подскажу тебе один способ, как определить, что разлом поблизости. Нужно лишь ориентироваться на холод. Выстреливает почти всегда. Когда вдруг почувствуешь, что где-то резко похолодало, поднеси руку — если разлом, пространство вокруг затрясётся, как желе. Едва-едва, но достаточно, чтобы заметить. Ты, главное, почаще проверяй свою кровать. Некоторые и через них сюда проваливались…       Зловещий гогот охотника загремел под каменным сводом, перебивая участившееся, похожее на лёгкий припадок, дыхание другого. Чимин сверлил взглядом пол, словно пытался вообразить якорь, чтоб ухватиться. Вцепился в свои джинсы, пытаясь вновь почувствовать под ногами опору.       Чонгук, смутившись, прокашлялся.       – Ты… Осмотрись тут пока, если хочешь. Пойду… Кхм... Освежусь.       Топот тяжёлых ботинок удалялся всё дальше в темноту. Чимин хлебнул для храбрости с лихвой и, дождавшись тишины, сменил холодное стекло в руке на металлическую ручку лампы.       Сидеть на месте не хватило выдержки. Нервы стрекотали, накалившись до бела, и впору оголённым проводам жалили тело током.       Меж каменных стен коридора наперебой плеску капель воды посвистывал сквозняк — необычное явление для замкнутого тупика.       Чимин вытянул лампу вперёд и поёжился. Свет проложил дорожку вглубь складского помещения, где хранились десятки ящиков с запасами. Вдоль правой стены теснились стеллажи с коробками поменьше, единственные не накрытые брезентом.       Пак втиснул фонарь на одну из полок, и тёплое зарево разлилось по стене, отразившись манящим блеском внутри одной прохудившейся коробки в углу. Так она угодила к нему руки, почти невесомая, но хранившая в себе нечто. Оно загремело, зашаркало, перекатываясь.       Неспешно Чимин откинул пыльную крышку и поднёс коробку к свету. На дне её оказался пухлый от заметок старенький журнал, потёртые часы будто из прошлого века и чуть поеденный коррозией медальон с оборвавшейся цепочкой.       Тот заскрипел и с щелчком раскрылся в его пальцах, а там, словно белая жемчужина, заблестела выцветшая фотография женщины. Черты её лица были размыты. Чимин прищурился, нахмурив брови, но разглядеть его не смог.       Чуть стоило журналу показаться из коробки, как вдруг из страниц его вылетела пожелтевшая карточка. Пак едва успел схватить её в воздухе.       – Эй… – возник из ниоткуда чужой голос. – Я, кажется, сказал, ты можешь «осмотреться», а не «рыться в чужих вещах».       Чимин стушевался и сжал карточку в руке так крепко, будто её могли отобрать. Наблюдая за тем, с каким интересом его взгляд забегал по фотографии, Гук устало вздохнул и толкнулся плечом в стену.       – Даже не представляешь, чего мне стоило её сохранить. Лет десять назад это было… Мне тут четырнадцать или вроде того. Очередная вылазка с отцом. Какой-то дядя в костюме льва решил, что мы слишком хмуро выглядим для прогулки в парке и попросил своего приятеля сделать нам фото на память. Кто ж знал, куда нас выбросит разлом… Смотри, какой у меня напуганный взгляд. Клянусь, я думал, нас из этой штуки застрелят. Отец мне руку на плечо, мол, хвататься за оружие не стоит, а у самого лицо, будто нож готов был им всадить, скажи? – голос его стал вдруг тихим, и губы дрогнули в тоскливой полуулыбке. – Не обо мне он тогда переживал, я знаю. Рука всегда была холодной. И всё же… продолжаю вспоминать об этом, словно это было не так.       Чимин поджал челюсть и сглотнул колючий ком. Расспрашивать больше не хотелось, а уши вдруг запекло от стыда.       – Короче… Положи давай на место и захвати лучше аптечку. Повязку надо сменить.       

* * *

      От пьянящего градуса у Пака порозовели щёки, но отчего-то ему казалось, что виной тому стал жар чужого тела. Плечом к плечу они сидели рядом: один с опустошённой бутылкой виски, другой — с истлевшей сигаретой в зубах.       Стянув истрёпанный лоскут с предплечья, Гук сдержанно зашипел и откинул голову к стене. Бинты присохли к грубым ранам и даже смоченные раствором отходили неохотно. Чимина затошнило: сперва от перепитого алкоголя, а после от вида разодранной в клочья плоти. Укусам тварей и следам от их когтей не было счёту. Почерневшие, они сочились сукровицей и свежей кровью.       Скривившись, Пак отвернулся.       – Тебя как будто через мясорубку пропустили…       На лице Чонгука засияла героическая ухмылка.       – Часто использовал руку как щит. Ничего сверхъестественного. Просто работа.       Чимин даже едва улыбнулся. Из-за выпитого бахвальство Гука не вызывало прежнего раздражения, однако изменять своей бдительности было вовсе не в его принципах.       – Так… ты здесь один живёшь? – осторожно спросил Пак. – Не пойму, зачем оставаться в такой дыре, раз для тебя войти в портал, как на автобусе проехаться.       Наступила тишина. Их взгляды молча переплелись, оба в поиске ответа, и тут Чимин заметил, как чернота в глазах его собеседника безжалостно затянула ещё недавно трепыхавшийся в них блеск.       – Такому выродку, как я, не место среди нормальных людей, – не отрываясь, медленно зашевелил губами охотник. – Я не такой, неужели не видишь?       Нервы натянулись в груди, как тетива.       – Выродку?.. О чём ты?..       Чонгук залил свои раны лечебной жидкостью снова и небрежно откинул пузырёк в сторону. Пак словно ощутил тот звон под рёбрами, когда, уставившись вновь на его руку, вдруг вспомнил.       – Ты, кажется, говорил, что слюна тварей ядовита…       – Много болтаешь, – осёк его парень. – Помоги лучше. Неудобно одной рукой наматывать, – и протянул Паку свежий бинт.       – Но ты обещал! – голос того резко огрубел. – Что, чёрт возьми, ты такое?!       Воздух в комнате как будто загустел, стал липким и неприятным, а молчание — враждебно затянувшимся. Чонгук сидел неподвижно, склонив голову, и даже не моргал.       Чимина затрясло.       – Выпусти меня отсюда… Сейчас же… – прошипел он, стараясь спрятать свой испуг, но колебания в голосе беспощадно его выдавали. – Чудовище…       Неосторожно брошенное слово врезалось в плоть точно раскалённое клеймо, и пальцы охотника так крепко впились в матрас, что на руках побелели костяшки. Чимин успел лишь с ужасом всхлипнуть, как тот яростно вцепился ему в горло.       – Слушай сюда, – рык вырвался из самых недр его лёгких. – Никто, кроме меня, не знает, что здесь творится. Никто не ощущает этот мир, как я, ведь я — частично и его порождение, но я не чудовище... Никто, и я ещё раз повторю: никто, кроме меня, не может ему противостоять. Особенно такой, как ты. Жалкий, ничтожный трус. Мне ничего не стоит разорвать тебя прямо сейчас, как тех мерзких тварей, если не прикусишь свой поганый язык, – пальцы стягивали тонкую шею, как удавка, с каждым словом всё туже. – Не смей ровнять меня с ними. С этой гнилью… падалью... Ни отец. Ни ты. Разуй глаза и, может быть, увидишь, как один лишь Я… уничтожу… убью всех ублюдков до единого.       Сипение Чимина становилось слабее. Сопротивляться оказалось бессмысленно: безумец обладал ужасающей силой, но, оглушённый злобой, едва ли это осознавал. Руки, умоляюще царапавшие его запястья, безвольно опустились, и лишь тогда Чонгук, поддавшись панике, отступил.       Кашель Пака прокатился гулким эхом по длинным коридорам, и парень, вырвавшись, ухватился за стену, бессильно тычась в неё лбом. Сердечная дробь пробивалась наружу, цепляясь за едва не покинувшую его жизнь. Перед глазами всё ещё мелькали чёрные пятна, но Чимин понемногу начинал приходить в себя.       С тем, как разум прояснялся, надежды на возвращение домой трескались, словно тонкое стекло, и первой мыслью стало упасть на колени, чтобы вымолить у чёртового психопата шанс покинуть эту промозглую нору.       Чонгук едва слышно прокашлялся.       – Совсем забыл. На вот... Ты весь дрожишь.       Оледеневшей кожи коснулась мягкая материя, и Чимина в мгновенье охватил ступор. Теперь, когда его голос был насильно заглушён, он действительно чувствовал в своём теле дрожь — но не от холода, хотя приоткрытые губы тряслись каждый раз, выпуская полупрозрачную дымку.       Чонгук накрыл его одеялом с головой. Подоткнул, виновато пряча взгляд. Тогда их лица оказались достаточно близко, чтобы Пак заметил в его глазах подступавшие слёзы.       «Какого чёрта?..».       Ощущения смешались, но всё же в воцарившейся тишине Чимин старался не моргать.       Ноздри Чонгука шумно втянули влажный воздух — Пак позволил себе сделать то же самое, как мысли запульсировали от безумной идеи проявить сострадание и заботу: вдруг сжалится… отпустит.       Пальцы потянулись к размотавшемуся рулону бинта и склянке. Раны на разодранной коже вновь сочились кровавой сукровицей. Чимин смочил их раствором, смыв грязь, и замер в ожидании. Чонгук по-прежнему не шевелился, лишь издал звук, похожий на мычание. Руки не слушались, накладывая чистую повязку, и бинт, нервируя, упрямо спадал вниз.       Чонгук остановил Пака, обхватив ладонью его тонкое запястье, аккуратно, словно боялся сломать. Шершавые пальцы медленно сместились выше, робко проминая мягкую подушечку чужой ладони, и Гук поджал губы, прикусив.       Чимин сглотнул и вновь послушно замер, став пленником своего недоумения. Дёргаться и бежать было глупо. Сердце всё ещё билось как сумасшедшее, покалывало в желудке, но отчего-то опасности, как прежде, он больше не ощущал.       Чонгук испустил прерывистый вздох, будто борясь со странным наваждением, но тут подмёрзшая ладонь Чимина невесомо коснулась его щеки.       Погасший зрачок охотника в момент расширился, обнажая его неподдельную растерянность, и вдруг, где-то глубоко внутри, раздался хруст, словно выстроенная им стена дала трещину. Застывшие в чёрных глазах слёзы дрогнули и, точно подтаявшие льдинки, рассыпались по его щекам.       Прозрачная капля обожгла своей солью крошечные порезы на коже Пака, и большим пальцем он размазал слезу по смуглой щеке. Ресницы охотника затрепетали, слипаясь. Мягкое прикосновение пронзило его тело током до самых пят. Чимин почувствовал: он тоже задрожал.       Нерешительно, но вдруг полукровка прижал рукой его ладонь ещё плотнее к своему лицу, словно пытался раствориться в ней, спрятаться. Стиснул зубы и согнулся пополам. Как сильно он ни пытался сопротивляться, но тяга к человеческому теплу пересилила прочее. До сих пор он едва ли осознавал, насколько в действительности изголодался по нему.       Радужки Чимина заиграли танцующими бликами, распознав в чужой знакомую боль. Левая ладонь легла на вымокшую кожу следом, обрамив лицо Чонгука, и заставила его посмотреть вверх. В глазах его читалась нескончаемая скорбь и боязливая мольба не бросать его одного.       Чонгук подался вперёд слишком резко — Чимин отпрянул назад. Вдруг из губ его вырвался рваный вздох, который Гук поймал своими. Мягкие руки Чимина вцепились ему в плечи, пытаясь оттолкнуть, но лишь на миг.       Поцелуй оказался солёным из-за слёз. Пак чувствовал горечь на языке.       Чонгук не замечал своей излишней настойчивости, пока сопротивление в плечах не отступило. Чимин зарылся пальцами в его волосы и закрыл глаза. В тишине всё ещё слышались тихие всхлипы, они ножами врезались в его сердце, и на мгновенье Пак разглядел в Гуке своё собственное отражение.       Остыв, Чонгук медленно отстранился. Чувство стыда разъедало, как яд.       Чимин растерянно потупил глаза. Лёгкое покалывание всё ещё терзало его губы. Гук размашисто провёл ладонью по лицу, стирая с него доказательства своей человечности, и резко поднялся.       – А ты… когда-нибудь стрелял из пистолета? – невпопад выпалил он.       Пак изумлённо взглянул на него перед тем, как выдавить из себя хотя бы что-то членораздельное.       – Нет… А что?..       – Могу научить.