Я тебя прощаю

— Антон? — послышался голос Алисы за спиной. Секунду спустя носа коснулся призрачный, но чудесный аромат свежего горячего удона. Шастун оглянулся, продолжая неспешно раскачиваться на импровизированной качеле из двух резиновых тросов и нашлепки между ними, которую театралы разместили в кирпичном тупике с потрясающим эхом, чтобы иметь тайное место для «подумать», — Ты из-за Арса такой? — Какой? — Антон нехотя спрыгнул с качели и подошёл к разрисованной белым и черным стене, рассматривая две жестяные банки — одна была наполнена белым мелом, другая угольками. Подумав, нагнулся, выбрал уголёк, и нарисовал им на свободном месте на стене большой вопросительный знак — тоже своего рода традиция, взрощенная труппой: всякий раз, покидая тупик с качелей, оставлять здесь рисунок-символ своего самоощущения. Шастун не помнил, когда в последний раз рисовал здесь белым мелом, всё сплошь чернота. — Как жертва разбитого сердца, — Алиса никогда не стеснялась в выражениях, и иногда это было полезно. Но не сегодня. — Спасибо, — пробормотал он, сбрасывая уголёк обратно в банку и кисло оглядывая нарисованный знак вопроса, — Я справляюсь, если вдруг тебе интересно. — Да, справлялся, пока его не увидел, — бросила режиссер, и намекающе тряхнула глубоким картонным подносом с тремя коробочками еды, — Пошли поедим. — Это только мое дело, — в спину ей заявил Антон, безуспешно вычищая из-под ногтей угольную пыль. — Разумеется, — отозвалась Алиса уже из-за угла, — Идём уже. Ели молча, расположившись на одном из островков-сцен, каждый в своём гаджете. Алиса, никогда не теряющая время впустую, переносила отметки Антона в открытый на планшете сценарий, сам Шастун бездумно листал новостную ленту, без особого аппетита накручивая на вилочку лапшу. Иногда его взгляд исподволь, отдыхая от экрана, принимался блуждать по залитому алым светом залу, и всякий раз натыкался на Арсения, который, опираясь о край сцены, с задумчивым видом с кем-то переписывался, почти не прикасаясь к удону. В красном сиянии он казался моделью на фотосессии, входящей в роль, свет выгодно подчеркивал четкие скулы и хмурые брови; выбившаяся из укладки прядка почти касалась частокола ресниц и подрагивала от малейшего движения Попова. Бордовые тени на его шее и одежде казались расплывшимися пятнами крови, и Антону захотелось прикоснуться, чтобы проверить, влажные ли они, или же кровь уже высохла и ткань загрубела. Как творческая личность, Шастун подметил положение мужчины, перелив цветов, внимательный взгляд… Направленный на него. Антон рывком отвёл взгляд и ещё на всякий случай отвернулся, но всё равно успел заметить усмешку. Сука. Детский сад. Один делает вид, что ему всё равно, а второй его раз за разом раскалывает. В такой напряжённой (для Антона) обстановке они закончили перерыв, посидели ещё немного, и продолжили испытывать нового актера. Всё шло в принципе хорошо (особенно если не смотреть Попову в глаза, а сосредоточиться на указаниях Алисы), пока не пришла пора одной из последних сцен — диалога Курта с воплощением современной России. Для этого персонажа не нашлось даже имени, он появляется-то только под конец, и технически для зрителя до конца даже не должно быть понятно, кто это на самом деле — в статьях интернет-изданий, которые описывали ошеломляющий успех труппы на Моховой, где они выступали в Учебном театре с первым вариантом этого спектакля (о, как давно это было), предполагали в этой роли и Судьбу, и Мир, и Войну, и Смерть, и от этого было даже интереснее отыгрывать роль. Если только она выпадала не Антону. Снова. — Давай Россию, — Алиса подтолкнула Антона вперёд, к Арсению, который, только что завершив сложный монолог, стоял взмокший и несчастный, на коленях, с заведенными за спину руками, ожидая вердикта. Шастун по инерции сделал шаг ближе, ненароком встречаясь взглядом с чистым взглядом-Байкалом, — Помнишь песню? Ещё бы. Она у него в плейлисте какое-то время стояла на повторе, всё-таки она современная. Но выжимать из себя эмоции — нет, извините! Не перед Поповым. Хватило Фредерики, которую этот черт явно принял на свой счет. Поэтому Шастун поет мирно, с выражением, но почти что без чувств, которые обычно вкладывала в эту песнь-прощение, песнь-прощание Оля, игравшая эту роль. Строки лились привычно, и лицо Арсения, в противовес игре Лёши, с каждым звуком всё каменело и каменело. — Изображала жертву Как героиня мелодрам, Ты поломала пальцы, Обновляя инстаграм. Меня уже тошнит От твоего вранья, И тело мое храм, Не чешуя!.. Арсений оскалился, и Антон чуть задохнулся. — Хорошо! — подбодрила Алиса, и Шастун на мгновение подумал, что это ему, — Хорошо, Арс! Здесь рванись вперёд. Не надо, подумал Антон, синхронно с ним подаваясь вперёд, как делала Оля, отчего их лица оказываются на одном уровне (о, Господи, он же знал это лицо наизусть), и понижая голос, обращая его в шёпот, глядя куда-то сквозь злые непоколебимые голубые глаза: — Я не буду притворяться, Будто мы с тобой друзья! Я и ты теперь чужие, Ты довольна? Я — одна! Арсений откидывается назад, и Антон отпрянул, обходя его кругами, поглядывая на режиссёра, которая с восторгом наблюдала — за Поповым, и только за Поповым. — Давай сразу на переход, — скомандовала она. Арсений с готовностью распластался на полу, мучительно извиваясь, и Антону вдруг подумалось, что ему совсем-совсем не нравится видеть Попова поверженным. В роли Германии тридцатых — да, ведь весь мир ожидал её падения. Но видеть его искаженное мукой лицо у своих ног — слишком. Он ведь простил его. Да? Внутри ничего не осталось, кроме огромного черного вопросительного знака. — Была-а-а-а-а слаба-а-а-а-а, — чуть запрокинув голову, выпел Антон, зачарованный сладким эхом. Неужели у него такой голос? — Бегу-у-у-у… Родная-я-я… Я от тебя-я-я-я… Прощай, сестра! — Стоп! — крикнула восторженно Алиса, замахав руками, бросаясь между ними, — Супер! Просто восторг. Арс, ты крут, — она подала ему руку, помогая довольно скалящемуся парню подняться. Спохватившись, она добавила: — Антон, классно пел. Я прям пересмотрела взаимоотношения России и Курта. — Роль Курта моя? — осведомился Попов. — А в Учебном ты кого у нас играл? — Алиса пощелкала пальцами. — Фредерика. Тогда Норвегия ещё была мной, — усмехнулся Арсений. — Крутой поворот сюжета, скажи?.. Завтра обрадуем Лёшу. Ему чертовски неприятно играть военную Германию, и это очень видно на сцене, — пояснила Алиса, — Антон, что там ещё у нас из подвешенного осталось? — Швейцария, — отозвался тот, сидя на островке на отдалении, — Таня уходит из театра. — Значит, завтра проведем пробы Лёши на Швейцарию, — распорядилась режиссер, — Так, на этом, думаю, всё. Всем спасибо за участие и присутствие. Арс, добро пожаловать домой! — Спасибо за удон, — проговорил Антон вполголоса, спрыгивая на пол и быстрым шагом направляясь прочь. У Алисы новый любимчик. Вернее, старый. Она его боготворила ещё в университете… да и, в принципе, Антон тогда от неё тоже далеко не ушел. *** Доброе утро случилось со звонком входной двери. Студия Антона наполнилась противным звоном, от которого было не скрыться под подушкой, поэтому он был вынужден подняться, чтобы прекратить эту пытку, наспех натянуть фланелевые домашние штаны и рвануть к двери, шепотом матерясь. Не дай бог опять свидетели Иеговы, не дай бог, тогда он точно достанет с полки Сатанинскую Библию ЛаВея и отмудохает их со всего размаху!.. За дверью оказался Арсений. Как всегда превосходно одетый, с каплями дождя на плечах пальто, ухмыляющийся, свежий и страшно довольный жизнью. Антон, приоткрыв дверь, взглянул на него поверх цепочки, щурясь от яркого подъездного света. — Доброе утро! — Ты что тут забыл? — сиплым со сна голосом спросил Антон, не торопясь снимать цепочку. — Кофеек принес, — невинно предъявил картонный поднос с двумя стаканами Арсений, — И Алиса просит перед пробами прогнать диалоги. Я решил, что чем раньше мы начнем, тем лучше. — Ты совсем охренел? — Антон зло закатил глаза и захлопнул дверь. Ей-богу, надо было сменить адрес, как только они расстались. В дверь снова упорно зазвонили, оттуда донеслось приглушённо: — Я могу и отсюда стихи читать, но в семь утра твои соседи спасибо не скажут. Блять, подумал Шастун, упираясь лбом в дверь. Ну какой же урод. — Подожди, я сейчас выйду! — недовольно гаркнул он. Звонок покорно замолчал. Чертыхаясь на чем свет стоит, Антон переоделся в джинсы и толстовку (вновь позабыв, что будет выглядеть как чучелище рядом с этим модным хреном), наспех умылся, прополоскал рот, влез в кроссовки и канареечно-желтую куртку и с самым недовольным видом вышел из квартиры. Арсений стоял с кофе чуть на отдалении, читал объявления на подъездной стене. — Ты чего добиваешься? — накинулся Антон на него с порога, запирая дверь, — По-твоему, нормально исчезнуть на год, вернуться и делать вид, что все окей? — Ты что себе там напридумывал? — невинно поинтересовался Арсений, — Я тут только ради роли. — Поехали в театр, — огрызнулся Антон, — Нехрен тут топтаться. — Ну ничего себе, какой ты нервный. Не выспался? — Арсений протянул ему кофе, Шастун этот его жест проигнорировал, вызывая лифт, — Поздно лег? — Чего тебе надо? — Просто поддерживаю разговор. Ну, если хочешь неловко помолчать, помолчим. И Попов действительно молчал в тряпочку весь их путь на троллейбусе, метро и своих двоих до старого кирпичного завода, преобразованного в арт-пространство, где в северной части располагался их маленький независимый театр. Антон периодически даже забывал, что идёт не один, но волны знакомого (сука) парфюма не позволяли ему расслабиться. Ну что за человек, что за скотина такая самоуверенная? Начерта он лезет? Что надо? В их секторе завода ещё никого не было, повезло, что Антон догадался прихватить с собой ключи. Или не повезло? Можно было бы развести руками и предложить разойтись по домам до начала рабочего дня, то есть до двенадцати, и прожить ещё три часа на отдалении от Попова. Но раз уж так всё сложилось, Антон, соблюдая невозмутимое выражение лица, вошёл в прохладный зал, по-хозяйски сразу направляясь к обогревателям и включая их. — Разрешите заговорить с вами, господин помощник режиссера? — издевательски пропели за его спиной. — Что тебе надо? — устало спросил Антон, грея руки в теплом потоке воздуха. — Ты не выпил кофе. Я выпью? — Пожалуйста, — Антон прикрыл глаза, млея от тепла. Театр на заводе приятно пах — деревом, сыростью, почему-то гарью, людьми. Если бы ещё не этот назойливый голос за спиной, от тембра которого сворачивались кишки, совсем как в том году… — Гонимы оба, и к одной стремимся цели, — продекламировал Арсений, отпивая кофе, — Знаешь такой стих? — Нет, — терпеливо отозвался Антон. — Так знай, что эта цель в самом пути, И если силы у другого ослабели, И спутник даст ему упасть, спеша дойти, Она навек исчезнет без возврата, — Кого спросить, вдали не различая? — Ты вообще не повзрослел за этот год, да, Арсений? — Шастун нехотя оглянулся на него, продолжая греться в уютном тепле. — Я человек искусства, — фыркнул Арсений, отпивая давно остывший кофе, — Изъясняться стихами — мое кредо. Пусть даже и чужими. — Или кишка тонка выразить всё своими словами? — лениво предположил Антон. Сквозь гул обогревателей он услышал, как тихонько ставится на донышко картонный стаканчик, и как тихие шаги неумолимо приближаются к нему со спины, — Я тоже умею стихами изъясняться, — чуть повернув голову, сказал он, и нараспев проговорил: — Вместо головы — солома, Вместо сердца — пустота, Ты трусливо просишь слово, Слышишь вежливый отказ. Шаги замерли совсем близко. Если бы не дующий теплый ветер, Антон бы, наверное, почувствовал запах парфюма. Ну и черт с ним. — Отказываешь мне в разговоре? — грозно, но совсем негромко, как отдаленные звуки шторма, поинтересовался Арсений. Когда-то такой его голос выбивал Шастуна из колеи на долгие минуты дрожи и сбитого дыхания. Сейчас же он не ощущал ничего, кроме усталости. Да ведь? — Курочкина можно понимать как хочешь, — сказал он. Конечно, отказываю. Потому что пошёл ты, — Иди репетируй, раз пришёл. Не трать время понапрасну. — Поможешь? — мягко спросил Попов, и отчего-то Антону показалось, что он коснулся его волос. Фу, как же низко. — Помогу, — неживым голосом профессионала отозвался он, всё-таки поворачиваясь к нему лицом и не узнавая выражения на нём. Это мольба? Это страх?.. — Я буду Фредерикой. На исходную. *** К моменту, когда в зал начали подтягиваться остальные театралы, уже не только Арсений знал свою роль до последнего слова, но и Антон легко смог бы заменить Марину в роли Фредерики (чего он, разумеется, боялся как огня). Увидев Алису, он тут же кинулся в ней и с чувством обнял под всеобщий смех, радуясь, что больше в этот день не будет играть больше ни одной роли. Осточертело глядеть в голубые глаза. Черт с ними, пусть теперь Марина с Олей отдуваются. Так что остаток дня до самого вечера Антон просто таскается за режиссером, делая всё возможное, чтобы погрузиться в работу и не замечать на себе (а они были) заинтересованные хищные взгляды чистых ледяных глаз.