Я тебя прощаю

Вечер субботы и всю ночь Антон провалялся, тупо глядя в потолок без сна. Голова трещала и гудела, как улей. Он напряжённо раздумывал над своими отношениями с Поповым впервые за, наверное, год, и отчего-то оказалось, что есть действительно много аспектов, которые следовало обдумать. Хотя в основном он просто плавал в липком теплом бульоне воспоминаний об их стихотворных дебатах в университете, над которыми угорал весь курс и на которые приходил посмотреть весь поток, об их бесконечных прогулках в поисках загадочных дворов, о которых слагали легенды местные, о том, как они на пару из горы осколков разноцветных стекол за одну бессонную ночь сделали декорации (боже, сколько они тогда целовались, лёжа на сцене среди острых ярких кусков стекла), о том, как наперегонки пили текилу в дешёвом баре на Лиговском, о том, как на практикумах своей сексуальной энергией заводили всю мастерскую (как орал тогда на них профессор, смешно вспомнить!), о том, как прогуливали скучные пары по теории в музеях и театрах, о том, как часами нервно шорохались по сэкондам в поисках одежды для учебных спектаклей, о том, как трахались под мостом, зажимая друг другу рты, о том, как разбирались в юридических тонкостях оформления ИП для театра, о том, как… Господи, сколько всего, головы не хватает. Кажется, они действительно были неразлучны. И это пугало. Это был огромный кусок жизни, который Антон собственноручно запер глубоко в памяти, не имея смелости взглянуть на него снова. — Да блять, — шепотом бросил он, ударяя подушку кулаком. Надо ж было тебе, черту, вернуться. Неразменный пятак проклятущий. Не следовало, конечно, ему всё высказывать сегодня. Не нужно было говорить о разбитом сердце. Это ж Попову наверняка как бальзам на душу — что он был любим до смерти, что он до сих пор вызывает эмоции. Но уже никуда не деться. Пусть наслаждается теперь своей значимостью. А с другой стороны, пусть знает, что ему не достаточно просто явиться, и тут же оказаться прощенным. Ничего не вернётся на круги своя. Антон был в этом уверен. Алиса Гольдман Антош, прости, что бросила сегодня, надеюсь, вы поговорили? Антон Шастун В некотором роде. Только больше так не делай, даже если он тебя просит. Это нечестно. Алиса Гольдман Извини :( Просто я уже видеть не могу, как вы ходите вокруг да около. В понедельник придёшь? Или тебе надо пережить разговор? Антон Шастун Приду. Не брошу ж я тебя на растерзание звукарям. Он уснул ближе к пяти утра, устав от воспоминаний и накапливающихся, но непролитых слез. А в восемь зазвенел дверной звонок. Шастун медленно открыл глаза, как зомби, не веря, что этот ужасный звук существует в реальности. Это, блять, что за традиция такая намечается, будить его рано по утрам? Пару минут он притворялся, что его нет дома, рассчитывая, что нежеланный гость в конце концов уйдет, но в какой-то момент из-за двери приглушённо донеслось: — Антон, это Арс. Я знаю, что ты там. Я специально пораньше пришел. Ах специально? Антон громко застонал в подушку. Пора переезжать, серьёзно. И не свалит же, тварь. Придётся открыть. Он выполз из кровати, накинул смешной халат с зебрами, который ему подарила на выпуск из универа Алиса, и, морщась от шума звонка, приоткрыл дверь. Арсений выглядел как обычно свежим и насмешливым, но на этот раз ещё и чуточку пристыженным. — Я кофе принес, — отчитался он, — Поговорим? — Тебе чего-то вчера не хватило? — сипло отозвался Антон, не снимая дверную цепочку. Фига там. — Ты заболел? — насторожился Попов, предпринимая попытку сунуться в дверь. — Нет, блять, я спал, Арсений! Что тебе надо? — Кофе принес. Твой любимый. С миндальным молоком. — Шастуны неподкупны. — И зефир ещё. Антон скептически уставился на него в дверную щель, прикидывая в уме болезненность последствий того, что он сейчас впустит проклятого Попова в свою студию. Затем закатил глаза и снял цепочку: — Учти, у меня бардак. И извиняться я за это не буду. Арсений вошёл, аккуратно поставил на кухонный стол стаканчики кофе и бумажный пакетик, и внимательно огляделся. Антон в это время как раз открывал балконную дверь, чтобы проветрить помещение. — Плакатов прибавилось, — заметил Попов в неприятной тишине. Антон оглянулся на стену, сплошь заклеенную картонками с раритетными плакатами разных расцветок, стилей и размеров. Больше всего было связанных с музыкой. — Да, — согласился Антон, не предпринимая попыток приблизиться и скрещивая руки на груди. Хорошо, что догадался накинуть халат, хотя на мультяшных зебр Попов косился с явным весельем, — Тебе есть что сказать? — Я обдумал твои вчерашние слова, — объявил Арсений, — И пришел к выводу, что ты прав. Я облажался. Женитьба была плохой идеей. Побег в Москву тоже. Как и необъяснение с тобой. Антон кивнул, не мешая и не помогая. Попов замялся. — Прости меня? — рискнул он. — Ты развелся? — Я даже жениться не успел. Бог отвадил, — Арсений широко перекрестился, правда, левой рукой и по-католически. — То есть ты не только меня успел обидеть, но и свою несостоявшуюся жену, — безжалостно подытожил Антон, — И ещё хрен знает скольких девушек, пока доказывал себе, что ты не пидор. — Антон, я пидор. Признаю, — покаянно наклонил голову Арсений, и даже в этом было что-то снисходительное. Ну каков засранец. — Да, причем в обоих значениях. — Я вернулся и полностью признаю свою вину. И готов доказать, что я всё ещё тот Арс, старый, добрый, тобою любимый. Антон сделал вид, что его вот-вот вырвет, и получилось, видимо, так реалистично, что Арсений мигом стёр с лица улыбочку и ринулся к нему, озабоченно хватая за предплечья. — Господи, да пусти, — коротко рассмеялся реакции Шастун, вырываясь. Что ж такое, даже спустя год обид и боли он всё ещё умудряется его веселить, — Говорила мне мама, не встречайся с певицами и актрисами, худо будет. — Что я могу сделать для тебя? — твердо и уверенно спросил Арсений. — Перестать вламываться ко мне по утрам? — предложил Антон, не замечая, что они стоят буквально на расстоянии вытянутой руки. Или даже ближе. Он не замечает, — И, честно, Арсений, я не горю желанием общаться. Я это пережил. И тебе советую. — Ну мне-то можешь не врать, — байкально голубые студёные глаза смотрели пристально, но с улыбкой, привычной, почти родной, зубастой, с каким-то извечным подъебом, — Ты почти не похож на себя. — Я вырос, Арсений. — А я тебя всё ещё люблю, — тихо добавил Попов, будто не услышав его слов. Антон словно заледенел, как от удара, — И именно поэтому хочу, чтобы ты сам решил, когда будешь готов снова сблизиться. — Ты так в себе уверен? — голос сбился, получилось как-то жалко, и Шастун мигом возненавидел себя за то, что снова, снова позволяет Арсению собой управлять, как заблагорассудится. — Я исправлюсь, — пообещал Арсений, — Все заслуживают второй шанс. — Это выражение придумали предатели? — подначил его Антон, уже не отдавая себе отчёта в том, что рассматривает каждую черную ресницу, не в силах оторваться, — Меня зефирками не купишь, Арсений. — Знаю. Поэтому продолжаю действовать. Между ними на неприятно долгую минуту повисла удивительно комфортная тишина. Только толкался в спину Антона прохладный ветерок из распахнутой балконной двери. Шастун был уверен, что сейчас этот черт попытается его поцеловать, за что непременно получит в морду, но Попов не шевелился, продолжая мягко улыбаться, и просто смотрел на него. Как будто ожидая первого шага навстречу. Размечтался, герой-любовник. Эти взгляды, может, сработают на Марине или ещё ком-то. А Антон был чуточку умнее. «Но я тебя немножечко взрослей, поэтому забей, поэтому забей»… О, точно! — Я тут песню вспомнил, — мстительно произнёс он, нарушая магию молчания. Арсений от неожиданности моргнул и малость недовольно нахмурился, — Тоже Электрофорез, как По разбитым зеркалам. Там были строки такие, не буду напевать, но звучат они так: «Хватит думать, может, время все менять? Ты красива — мне на это наплевать. Это мило, но не более того. Ты же знаешь: отношения, — он развел руками, усмехаясь, — говно!» — Очаровательно, — пробормотал Попов, мигом сбрасывая с себя всю напускную загадочность. Ага, вспомнил, с кем связался? Это тебе не девочки-лапочки, в рот тебе заглядывающие, это Антон Шастун, который песен и стихов побольше тебя знает. — Думаю, тебе пора, Арсений, — Антон поднял руку и похлопал его по плечу, — Спасибо, что поднял в восемь утра. — Увидимся завтра на репетиции? — с надеждой спросил Арсений. А ему здорово удается играть роль отчаяния, ему бы Фредерику играть, а не Курта, такой талант пропадает. В неискренности парня он не сомневался — слишком уж быстро меняет тактики: вот позавчера он был уверен в себе и насмешлив, вчера уже сдавал обороты, а сегодня вон вообще внаглую примазывается. Как такому человеку довериться? Как Антон вообще раньше ему доверял?.. Когда Шастун выпроводил своего нежеланного гостя, он не стал прикасаться ни к кофе, ни к зефиру, а быстро разделся и завалился досыпать. Если небеса и Морфей будут к нему милостивы, может, окажется, что этот ужасный, противный, чувствительный диалог ему всего лишь приснился… *** На репетиции в понедельник он откровенно филонил, пользуясь болезненным выражением лица, и Алиса его не гоняла, молчаливо войдя в положение. Антон шарился по залу, в основном мешая, наблюдая за распевками, за хореографом, который повторял движения вместе с актерами, и за гримерами, которые пробовали новые варианты сценического макияжа. Попов сегодня не пришёл, и Шастун даже не стал никого спрашивать, почему. Может, опять какой-то чимбер в голову ударил, и он свалил обратно в Москву. Сапсаном ему дорожка, только б не вернулся. Да уж. Связывая свою жизнь с театром, Антон как-то не ожидал, что в ней будет столько драмы. Арсений явился почти что под конец репетиции, какой-то замотавшийся и тихий, наспех и как-то задумчиво отыграл несколько своих сцен с коллегами, и за всё это время ни разу не взглянул на Антона. Шастун бы почувствовал. Но сегодня он как будто для него не существовал. И это было странно. Но, несомненно, так было спокойнее. Да блин, кого он обманывает? От этого только ещё тревожнее! Вчерашний разговор сработал и Попов решил отвалить? Не похоже на него, ой как не похоже. Может, у него что-то случилось?.. нет, конечно, Антону нет до этого никакого дела. Вовсе никакого. Нет. Алиса наругалась на всех и с психу отпустила на полчаса раньше, взяв с каждого клятву, что они пять часов кряду будут репетировать свои роли перед зеркалом. Шастун уже собрался было идти за курткой, предвкушая, как сожрёт целую миску том-яма и будет до посинения гулять по набережной, когда режиссер попросила его, Олю и Арсения остаться. Предчувствуя беду, Антон медленно обернулся, неловко сжимая и разжимая кулаки. Плохо-плохо. — Толь, не выключай ноутбук, мы прогоним песни России, — попросила Алиса звукаря, мимоходом на прощание обнимаясь с актерами, готовыми отправляться на заслуженный отдых, — Хочу все же попробовать Фариду, — ответила она на незаданный вопрос Антона. Вот оно что. Ну, тут можно было бы обойтись и без Арсения, он-то тут зачем, с неудовольствием подумал Шастун, за руку, пятюнями и объятиями прощаясь с коллегами, которые на сегодня сняли с себя хомуты театра и ринулись на свободу. Но не скажет же он это во всеуслышание. Довольно скоро зал опустел, и остались только актер, актриса, режиссер и помощник режиссера. Алиса ковырялась с компьютером, разыскивая минусовки, пока Оля озадаченно читала текст не знакомой ей песни. — Я попытаюсь её подогнать по смыслу, — с сомнением сказала она, переглянувшись с Антоном, — Но она немного иначе будет звучать в ситуации с Куртом. Она будто бы про потерю, а не про прощание. — Мы просто пробуем, — успокоила её Алиса, наконец включая минус, — Давай. Они около часа слушали «Фариду» — минус, полную версию, караоке-версию, в колонках, в наушниках, замедленную, ускоренную, всевозможные миксы, и всё вроде бы соответствовало сцене, пока петь не начинала Оля. Ещё не отвыкшая от «По разбитым зеркалам», она тянула песню на тот же манер, и получалась какая-то, блять, позорная любовная баллада, от осознания чего у Антона вянули уши — ещё не хватало, чтобы Россия пела Германии тридцатых годов романсы! Их же не поймут зрители! — Строже, Оль, строже! — в очередной раз прерывая актрису, терпеливо сказала Алиса, — Ты не сочувствуешь, ты не умоляешь, ты обличаешь! Ты выносишь вердикт! — Можно, я встану? — послышался голос Арсения, который с начала прогона «Фариды» стоял в роли Курта на коленях перед Олей, заведя руки за спину, — У меня сейчас суставы рассыплются. — Блин, я не могу, — Оля расстроенно уронила руку с телефоном, откуда читала текст, — Не идёт оно мне! Я понимаю умом, что это должно быть что-то строгое, а оно не идёт! Строки не подходят! Видя, что девушка чуть не плачет, Антон вышел из тени, где тихонько заседал, не мешая, и подошёл к ней ближе, ободряюще улыбаясь: — Давай знаешь как? Помнишь что-нибудь из Агаты Кристи? Оля шмыгнула носом. Задумалась. — «Десять негритят»? Арсений сделал вид, что подавился, скрывая смешок. Антон терпеливо ответил ей: — Не из той Агаты Кристи. Ну, помнишь, «Я на тебе как на войне»? — Нет, — помотала головой Оля, выглядящая так несчастно, что Антону захотелось её наконец отпустить домой. Но Алиса точно не согласится, так что придется мудохаться до конца. — Ладно, пойдем с другой стороны, ты же вроде слушаешь PALC? — PALC слушаю, — неуверенно, не до конца понимая, зачем Шастуну эта информация, подтвердила Оля. Антон почувствовал, что на него устремлены молчаливые взгляды наблюдателей — так, что даже под лопаткой зачесалось. Но он продолжал убеждать актрису, переманив все её внимание на себя: — Помнишь мотив Песни номер 8? Особенно переход? «Песик дослужился, долго ждал итог, год за годом только койка и паек»? — Оля помолчала, пошевелила губами. Антон, восприняв это как хороший знак, аккуратно, ненавязчиво допел, вкладывая в тон какую-то странную, диковатую, первобытную смесь горечи, насмешки и жгучей боли, которую хотел слышать от России в её речи в адрес воинственно настроенной Германии: — «Дуло на хозя-я-яев, а палец на курок… ну куда ты побежишь, если отпустят поводо-о-ок?»… Попробуй вот те же чувства вложить. Актриса кивнула, повернулась к Арсению, начала петь, не дожидаясь музыки. Алиса послушала первое четверостишие, и прервала её, качая головой: — Все равно не то. Нужно что-то металлическое, ты все же целая страна, дочь той, что однажды одержала победу. Нужна гордость, нужен запал, Оль. — Оль, — Антон снова возник перед её лицом, — Давай вместе Фариду на мотив Песни номер 8. Просто попробуем. Ладно? Они взялись за руки, и Шастун, проникновенно глядя серьёзно настроенной девушке в глаза, голосом повел её за собой, жалея, что не распелся перед репетицией — не ожидал, что опять придется петь. — Скорбью раздражает сердце Этот город, это место, Не вдова и не невеста Среди грязно-желтых стен! — вытянула с толикой горделивости, поглядывая для усиления впечатления на Арсения, Оля, моментально возвращаясь в роль. Она даже как-то по-особенному наклонила голову, произнося эти слова, и сердце Антона споткнулось от восторга. — Почти! — отозвалась Алиса. Её глаза отчего-то странно блеснули, — Антон, попробуй ты сам, пусть Оля послушает. Арс, на исходную. — Чего опять я? — возмутился Шастун, не выпуская пальцы Оли, будто это был якорь. Да, конечно, чего бы не закончить рабочий день парным пением с Арсением. — Давай, пока я не решила использовать IC3PEAK, — пригрозила режиссер, и уже тише добавила, — чтоб нас всех нахрен посадили. — Господи, Алис, я ведь… — Давай, Антон, — внезапно пришла ей на помощь Оля, сжимая его запястья и с дикой надеждой взирая снизу вверх чуть блестящими глазами, — Ты лучше эту песню чувствуешь. Пожалуйста! А то Алиса нас точно отсюда не выпустит. С сомнением взглянув на неё, Антон всё же сжалился и с замирающим сердцем обернулся к Арсению. Тот тут же с готовностью опустился на колени, взирая на него в свете софитов, будто не он только что жаловался на боль в коленях. Быстро распевшись и взяв пару нот пониже, пробуя голос, Антон встряхнулся, подмигнул Оле, и с металлическим отзвуком в душе завёл, поводя руками в воздухе, будто пробуя ветер: — Ночью, на бетонном поле, Со слезами слабой соли, Сгусток жути женской доли Выскочит искрой из глаз! — Хорошо! — крикнула Алиса. Но он её не слышал — не потому, что Оля подхватила распевку, витиевато выпевая злобливо-игривое «ау-а, ла-ла-ла ла-ла». А потому что Арсений снова ухмылялся, глядя на него невозможными голубыми глазами, сверкающими, как острые осколки стекла, подаваясь вперёд, вслушиваясь в слова, покорно и доверчиво наклоняя голову. И Антон сам шагнул вперёд, принимая его волну: — Поцелуй — и сразу в омут, Ферзь свой цвет считает домом, Иногда его корона Камнем тянет в глу-би-ну! Россия (или Антон?) рывком опустился на колено перед ним, поднося пальцы к лицу напротив, но не касаясь, лишь невесомо отводя контуры, чувствуя, как искривляются его собственные губы, перебирая эмоции — сочувствие, ненависть, понимание, обиду. Курт (или Арсений?) зачарованно наблюдал за ним, не шевелясь, будто боясь спугнуть. И подчиняясь резкому, будто беспощадный удар, движению рук Антона, с готовностью опрокинулся назад, на деревянный пол, выгибая своё красивое тело дугой. — День блеснул опасной сталью Злых, обшарпанных трамваев, А душа не хочет в пятки, Иволгой летит на юг! — Ау-а, ла-ла-ла ла-ла, — отчаянным полуязыческим напором выпевала Оля, и звуки распевки вонзались в сводчатый полоток, блукая там и не возвращаясь, пока Антон, дыша чуть тяжелее, чем обычно, смотрел сверху вниз на поверженного Арсения, глядящего на него с таким покорством на лице, что не хватало воздуха, — Ау-а, ла-ла-ла ла-ла… — Хватит, стоп! — восторженно крикнула Алиса сквозь эхо театра, — Это оно! Я знаю, отстраненно подумал Антон, поднимаясь на ноги, и тут же Арсений, то ли очнувшись, то ли вернувшись из роли, резко отвел от него взгляд, потерянно моргая. Кажется, «Фарида» даже Попова проняла. Ещё бы. Ведь он её знал ещё с первого спектакля в Учебном…