Я тебя прощаю

На стене в зрительном зале появился календарь, где красной помадой кто-то отметил день премьеры постановки, и в этот момент все наконец поняли, насколько же этот день близок. Каждый, кто заходил в зал, сначала удивлялся появлению календаря, затем вслух осознавал (часто с помощью уже просвященных), что за день Х там отмечен, а после начинал громко суетиться и волноваться, бросаясь делать одновременно тысячу дел. Алиса, которой из-за всеобщей неврозности не удавалось собрать актеров до кучи, сначала терпеливо, а затем и шумно наводила порядок в рядах, в чем ей усиленно помогал Антон, чье вечно невозмутимое доброе лицо имело какое-то особенное влияние на людей. Примерно в это время в зал вошёл Арсений, и как раз поймал момент, когда Шастун задорно подбивал улыбающихся и за редким исключением мнущихся актеров петь Alabama Song. — Доброе утро начинается с песен про виски, — сказал громко Арсений. Антон оглянулся на него и подметил, что сегодня, похоже, Попов снова какой-то задумчивый и словно бы не здесь, хотя и очень старается этого не показывать. Нашел кого обманывать. — Все в сборе, — объявила Алиса, — Давайте по местам, ребят, времени осталось не так много… Подбадривающе хлопая актеров по плечам, Антон каким-то непонятным образом оказался оттеснен в сторону, и, поворачиваясь, наткнулся на точно так же подвинутого с маршрута Попова, который выглядел едва ли не более удивлённым таким совпадением, чем Шастун. — Привет, — от неожиданности поздоровался Антон, неловко уступая ему дорогу. — Привет, — пробормотал Арсений, не двигаясь с места, взирая на него как-то вопросительно и даже виновато, — Как ты? Антон не успел ответить — его позвала Алиса, ведь пора было начинать репетицию. Хотя, черт, что он мог бы ответить? Хорошо? Без тебя было плохо? Было супер, пока ты не пришёл? Спасибо за зефир, я абсолютно счастлив и вот-вот покроюсь красными пятнами от сожранного в таком количестве сахара? Блядство, а не работа. Как тут думать о работе, скажите на милость? — Что с Арсением? — притворно без интереса спросил он Алису, делая вид, что разыскивает в телефоне тексты. — А что с Арсением? — отозвалась та, подозрительно покосившись на него. Парень мысленно чертыхнулся — ну вот кого он пытается обмануть? Главного шиппера их дебильной парочки с самого первого курса? — Не знаю. Ты мне скажи, — Антон как можно более спокойно ответил на её взгляд, изогнув бровь. Что с ним? Да, блять, выглядит слабым пиздюком, а это так-то не норма — ни для Попова, ни для Курта, — Он в роль входит с трудом. — Иди помоги ему настроиться, — посоветовала режиссер, — У тебя есть полномочия на это, ты же понимаешь роль. — А ты? — Я уже с ним вчера поговорила, мне хватит, — буркнула Алиса, и больше Антон ничего из неё на тему Попова вытянуть не смог. Вряд ли ему следовало знать, что вчера Алиса в сердцах рассказала Арсу одну историю, произошедшую чуть больше года назад в этом самом зрительном зале… Год назад. В зале играла The Doors — The End, ритмичная мелодия билась между кирпичных стен, утекая через раскрытые двери куда-то по холодным коридорам в отдаленные помещения. А пьяный в жопу Антон сидел на сцене-островке, свесив ноги, и с чувством подвывал песне, даже попадая в ноты. Такая картина была представлена Алисе, когда она, как обычно в половину двенадцатого, открыла театральный сектор завода и переступила порог, изумленно озираясь и на всякий случай держа наизготовку в целях самозащиты зонт. Обнаружив, что в зале больше никого, кроме Шастуна и его похмелья, не было, она опустила зонт, потрясенно крутя головой: — Ты чего тут устроил?! — Of our elaborate plans, the end, Of everything that stands, the end, No safety or surprise, the end, I'll never look into your eyes… again…, — нежно стонал в потолок Антон, с чувством прижимая ко лбу полупустую стеклянную бутылку. — Охренеть, — пробормотала режиссер, подбираясь к пульту и вырубая музыку. — Эй, — мигом отозвался Антон, глупо замотав головой, кажется, только сейчас осознав, что он в зале не один, — Песня же только началась! — Для тебя закончилась, Антон! Ты что тут делаешь? Ты всю ночь тут проторчал? Шастун закатил глаза и громко выразительно цокнул языком. — Имею право. Вернее, ой, ты имеешь право. Уволить меня теперь. За распитие вот этих самых напитков, — он помахал бутылкой в своей руке, — на рабочем месте! — Ты крышей поехал? — на удивление спокойно спросила режиссер, скрещивая руки на груди, — Это из-за Арса? Когда закончишь дурью маяться? — Ой как много вопросов, — Антон с грохотом поставил полупустую бутылку рядом с собой, и лениво взмахнул рукой, — This is the end, my only friend, the end. — Так, — Алиса сжала пальцами виски и зажмурилась, прежде чем начать распоряжения в своей привычной манере, — Мы сейчас же вызываем такси, ты едешь домой, отсыпаешься, приходишь, блять, в себя, и завтра я жду тебя с извинениями здесь в двенадцать дня как штык без опозданий. Это тебе ясно? Антон соскочил со сцены, умудрившись сохранить равновесие, и с неожиданным напором прошагал к ней ближе, схватил за плечо и с отчаянием выпалил ей в лицо, обдав похмельным дыханием: — Я, блять, больше ни шагу в этот театр не сделаю. Потому что без Арса это не тот театр. Не, блять, тот!.. Сейчас. Кое-что в Антоне было сильнее обид и презрения. Ответственность. Однажды, когда Алисе ещё удавалось выводить его в роли на спектаклях, он проебался с текстом, превратив сценический диалог в какой-то сюр, и с тех пор до аллергического удушья ненавидел любые отхождения от сценария. Касались они текстов или настроя актера — не важно. А трижды проклятый Попов сейчас выглядел как тот, кто готов запороть свою роль вот прямо сейчас, без перерыва на обед. Выключаем предрассудки, врубаем на полную профессионализм. И чуточку жестокости — ровно столько, сколько нужно Курту. Жестокость Антон, всегда мягкий и добрый, предпочитал всему. Всё-таки когда-то это была их любимая сценическая игра. — Арсений. Попов оглянулся, приняв удивленное выражение лица. — Антон? — Проблемы? — сквозь зубы спросил Шастун. — Угрожаешь? — недоуменно переспросил Арсений. Антон почувствовал, как вокруг них образовывается своего рода «мертвая зона» — разговоры замолкают, все взгляды устремляются в их сторону. — Нет, стремлюсь помочь. — Как-то жестко у тебя это получается. — Четыре года длился бой, А мир не наступал. Солдат махнул на все рукой И смертью героя пал, — хмуро продекламировал Антон, пристально глядя Попову в глаза, — Так и будешь стоять молчать? — Нет, — от неожиданности брякнул Арсений, — Однако шла война ещё… — Однако шла война ещё! — с напором рявкнул Антон, — Был кайзер огорчен! — Ты чего творишь? — Ты воинственная страна или кто? Хватит мямлить! — не унимался Шастун, войдя в знакомый горький раж, — Ну! — Был кайзер огорчен, Солдат расстроил весь расчет, Не вовремя умер он, — с какой-то вопросительной ноткой выдал Арсений, продолжая пялиться на Антона с таким вопросом во взгляде, будто совершенно выпал не только из роли, но и из реальности. — Убивать с таким же лицом будешь? — прошипел Антон, внезапно оказываясь прямо напротив и пихая его рукой в плечо, чего окончательно охреневший от происходящего Попов, кажется, даже не заметил, — Ты должен захватить мир, а не заставить его умиляться твоей неполноценности! — Ты офигел?.. — НА КЛАДБИЩЕ СТЕЛИЛАСЬ МГЛА! — рявкнул с неожиданной силой Антон и снова угрожающе толкнул его, раздраженно скалясь. — Он спал в тиши ночей! — крикнул в ответ Арсений, всё же нашедший в себе силы стереть с лица удивление. — Но как-то раз к нему пришла! — Комиссия врачей! — Можешь же, когда хочешь, — отозвался, не понижая тона, совсем уж разошедшийся Шастун, — Продолжай, если хочешь заслужить мировое господство, фашистская мразь! — Вошла в могилу сталь лопат, Прервала смертный сон, И обнаружен был солдат, И, мёртвый, извлечен, — дыша чуть тяжелее, чем обычно, объявил ему словно по секрету Арсений, сверкая бешено расширенными глазами. — Ха! — гаркнул в потолок Шастун, — И что же, что же? — Антон, — тихонько окликнула его кто-то из актрис, кажется, Оля, но он властно отмахнулся, ведь для него сейчас существовал только и только проклятый черт Арсений мать его Попов. — Врач осмотрел, простукал труп, И вывод сделал свой… — Арсений неспешно двинулся к нему ближе стелящимися шагами, будто подкрадываясь, приподняв лопатки и скрючив пальцы на подобие когтей, ухмыляясь, скалясь, будто зверь. Зыркнув друг на друга, они хором выпели: — Хотя солдат на речи скуп, Он всё же годен в строй! Дикий клокочущий хохот, ледяной, как воды Байкала, вознёсся к потолку, отбиваясь от кирпичных стен. — Алис, это то, о чем я думаю? — тихонько спросила реквизитор Юля. Режиссер, не отрываясь глядящая на происходящее, только повела плечом в ответ. А безумная постановка тем временем продолжалась, и, подчиняясь если не сценарию, то тексту баллады, Арсений и Антон схватились за плечи друг друга в страшном гротескном проявлении объятий, и продолжили, уже злым хором: — И взяли солдата с собой они. Ночь была голубой! И если б не каски, были б видны Звезды над головой! — Там, блять, не только ночь была голубой, — пробормотала Юля. — В прогнившую глотку влили шнапс! — рявкнул Арсений, вышагивая вперед полупьяной походкой. — Качается голова-а-а-а-а! — подхватил Антон, не опуская руки с его плеч, и даже словно бы сжимая ещё сильнее, до боли. — Ведут его сестры по сторонам! — И впереди — вдова-а-а-а-а! Бешеный хохот вновь разбил стеклянный купол напряженной тишины актеров-наблюдателей, и окружающие их страны-поколения принялись смеяться в ответ — кто визгливо, кто вежливо, кто сквозь слезы, обращая звуки в зале в вакханалию ада. Алиса, замеревшая посреди всего этого, только переглянулась с Юлей, не зная, стоит ли останавливать этот ужас. И решила позволить парням закончить. — А так как солдат изрядно вонял — Шел впереди поп! — вывел Антон, дико усмехаясь, заглядывая Арсению в лицо. — Который кадилом вокруг махал, Солдат не вонял чтоб! — отозвался Арсений, и они вновь расхохотались, буквально до упаду, блестя глазами — то ли слезами, то ли смехом, то ли ужасом от произнесенных слов, и оба рухнули на колени, не выпуская друг друга из своих рук. — Стоп! — не своим голосом завопила очнувшаяся режиссер, кидаясь к ним, — Хватит! Будто по сигналу, оба откатились друг от друга, заливаясь горьким смехом и внезапно выступившими слезами, стуча кулаками по полу, выкрикивая строки баллады и нечеловечески кривя лица в муке, схваченные в плен паникой, порожденной ими самими. — Шумливой толпою прикрыт его путь, — негромко, как-то жалко выдал Антон, с трудом поднимаясь на ноги, придерживаемый с двух сторон актерами. — Кругом загорожен солдат, — подхватил Арсений, самостоятельно встав, продолжая метать в него острые взгляды. — Вы сверху могли бы на солдата взглянуть, — вывел Шастун, мягко и будто бы нежно, как колыбельную, что после криков и паники казалось какой-то страшной, леденящей кровь насмешкой. — Но сверху лишь звезды глядят… — прошептал Арсений, прикрывая глаза и тяжело выдыхая. Его лоб покрыла испарина. — Но звезды не вечно над головой, — размеренно, беззлобно пропел Антон, аккуратно высвобождаясь из-под чужих рук, но не предпринимая попыток приблизиться. — Окрашено небо зарей, — пробормотал вопросительным голосом Арсений. — И снова солдат, как учили его… Умер как герой? — Умер как герой, — безжизненно подтвердил Попов, всё же решаясь взглянуть на него каким-то долгим, нечитаемым, но беззащитно открытым взглядом…