Я тебя прощаю

— Антон. Шастун оглянулся, снова отталкиваясь ногой от пола, мерно раскачивая качель в кирпичном тупике с разрисованными стенами. Можно было и не смотреть, кто пришел по его душу — эти тихие интеллигентные шаги и этот негромкий, чуть хрипловатый после криков и песен голос он бы узнал где угодно. К сожалению. Или нет, черт с ним. — Пришел в себя? — Да, давно не входил в роли, — признался немного смущённо Антон, не предпринимая попыток встать с качели, — А ты? — Ненавижу Курта ещё сильнее, чем раньше, — Арсений приблизился и опёрся о стену напротив него, внимательно рассматривая его лицо, — Мне кажется, я почти довел до слез Марину. Но она в этом никогда не признается. — У тебя ещё были силы после этого кошмара репетировать? — Это моя работа, — серьезно, без улыбки пожал плечами Арсений. Помолчали, только и слышно было, как поскрипывают крепления качели. Затем снова тихо зазвучал в кирпичном тупике голос: — Мне понравилось. Напомнило студенческие времена. Я не знал, что ты знаешь Балладу о мертвом солдате наизусть. — Я слушаю её в твоём исполнении каждый божий день раз по девяносто. Тут сложно не выучить, — едва шевеля языком, ответил Антон. — Тексты остальных ты тоже знаешь? — Только некоторые, — поняв, что спалился, Шастун опустил голову и хмыкнул, — Да, это… странно. — Я понял, что ты хотел сказать, — сообщил ему Попов, доверительно улыбнувшись, хоть Антон и не увидел этого — в голосе почувствовал, — Там, на сцене. Что мы с тобой пытаемся выкопать мертвого солдата и заставить его маршировать как прежде. — Это всего лишь твой текст, — вскинул голову Антон, — Я не вкладывал в него ничего более, чем мог бы вложить Курт. — А… — осекся Арсений. — Если бы я хотел поговорить о нас, я бы выбрал другое произведение, — продолжил неожиданно для него и себя Антон, спрыгивая на пол и отходя к стене с банками с мелом и углем, — Но пока что я не хочу его исполнять. Если хочешь — подожди. Не хочешь — иди дальше. Я не против. Я уже всё пережил. — Ты так драматичен, — с грустным смешком покачал головой Арсений, наблюдая, как Антон черным угольком рисует на кирпичной кладке знак вопроса. Шастун хмыкнул вместе с ним, — Скажи хотя бы, кто автор этого твоего произведения? Я выучу его заранее. — Ты его и так знаешь, — уронив уголь обратно в банку, Антон вышел из тупика, направляясь в сторону горящих ламп. Да, драматичен, этого не отнять. Профдеформация, чтоб её. *** Дни до премьеры перелистывались быстрее книжных страниц. Антон, и раньше не слишком бездельничающий, внезапно поймал себя на том, что не имеет практически ни единой свободной минутки, без конца штудируя уже выученный наизусть сценарий, репетируя с отдельно взятыми актерами и актрисами, изучая плейлист, тестируя возможности электроники — вечером его хватало только на то, чтобы приготовить себе на ужин и на завтра что-нибудь съестное и завалиться спать. Случайно выпадавшие выходные он проводил частично тоже в театре, частично в разъездах по барахолкам вместе с Юлей и продюсерами Аней и Машей в поисках предметов одежды, украшений и мелких деталей для постановки, и видит бог, за это время он выпил столько кофе, что латте вот-вот начнет литься из ушей. Одно радовало — в эти дни он почти не пересекался с Арсением, ведь после яростных песнопений в обнимку на глазах у всех и откровенного разговора наедине в тупике смотреть Попову в глаза казалось чем-то богохульным. Напряжённое молчание, зависшее между ними, нельзя было нарушать, чувствовал Антон — всё решится само. Один из них сделает шаг, и стекло разлетится вдребезги. И он не хотел быть этим самым «одним из них». Потому что внутри его головы всё ещё, блять, бегал маленький Антон Шастун годовой давности и кричал навзрыд, совсем как тогда, на плече у Алисы, что всё ещё не простил. Как ребёнок. Как обиженный ребёнок, не готовый дать второй шанс. Ведь вторые шансы придумали предатели. Блядство! Вытряхнуть бы из этой башки всех этих маленьких тараканчиков-Шастунов, и залить в уши белизну!.. Так что, хорошо, что у них не было времени даже на то, чтобы переглядываться. Арсений практически не выходил из роли Курта, Антон сохранял безвраждебно-веселое выражение лица и подбадривал всех подряд, от SММщиков до режиссера. Профессионализм в чистом виде. К тому же заняться им всем было чем — от костюмов и декораций до оформления билетов и количества стульев. В один из таких дней Оля сказала невзначай Алисе, что чувствует, как её горло начинает вести какую-то двойную игру. Услышавший это Антон посоветовал ей пить чай с медом, и на следующий день даже заботливо притащил таблетки от боли, но не придал того значения, какое следовало бы (о чем после жутко сокрушался). При своем музыкальном слухе он, конечно, слышал, что Оля начала непривычно часто давать петуха во время пения самой важной песни за весь спектакль (от «Фариды», кстати, единогласно решили отказаться), но она быстро исправлялась, и всё же позволял ей практиковаться дальше. Позже он понял, как сильно ошибся и как сильно переоценил возможности организма юной актрисы. Потому что, когда за три дня до премьеры Алиса объявила всем заслуженные выходные, чтобы актеры пришли в себя и настроились (Антон в этот момент, наверное, единственный внутренне запаниковал: остаться без работы означало снова упасть рожей в мысли о том, о чем думать не следовало бы)… Оля упала в обморок. Прямо посреди зала. До скорой дело не дошло — она довольно быстро очнулась и с виноватым лицом призналась, что мучается от высокой температуры уже двое суток. На неё даже никто не ругался — просто снарядили её в путь домой вместе с Мариной, чтобы не упала где-нибудь по дороге… и после их ухода просто молча понимающе переглянулись всей труппой. Устало. Испуганно. С ужасом. С трауром. Через три дня спектакль. Когда кто-то заболевает перед спектаклем, это обычно по причине мандража, когда организм настолько боится выступать, что грохает сразу весь иммунитет и заболевает всем одновременно. А как показывает практика, это обычно надолго. Во всяком случае, если температура уже ближе к сорока… Вечером Антон узнал, что Олю положили в больницу. И примерно через час после этой новости ему поступило короткое сообщение. Алиса Гольдман Антон. Ты должен заменить Олю. Это не просьба. Прости. Он не ответил ей. Просто отложил телефон и накрыл лицо руками, громко отчаянно простонав. *** Они стояли друг напротив друга в тишине пустого зала — кроме них здесь была только уставшая Алиса за звуковым пультом. Но на неё легко было не обращать внимание, как и на недоделанные декорации и отсутствие сценических нарядов. Ведь сейчас они были Германией и Россией — малознакомыми, но много наслышанными друг о друге врагами по крови. — Хлебаю свой позор из вашей чаши, Из вашей миски — радости свои, — жалко кривлялся Арсений, заискивая перед молчаливо следящим за ним Антоном, медленно качающим головой в ответ на его слова, — На остальные ж притязанья ваши я говорю: «Потом, друзья мои!», — отчаянно рванулся Попов, но под взмахи руки Шастуна покорно рухнул на колени, выгибая спину, сцепляя руки на пояснице. Антон приблизился, и осторожно приложил палец к его губам, призывая к молчанию. Скорбь на его лице смешивалась с самоотречением. Он никогда ещё не чувствовал себя настолько слабым актером — несмотря на одобрительные слова Алисы, он ощущал, что мало, мало может высказать о том, что чувствует в образе своей страны. Ему не хватало ни смелости, ни мастерства говорить за неё. — Такая речь не возвышает душу, — наклонил голову Арсений в притворном повиновении, — Себе в ладонь я дунул, и наружу пробился дух гниенья! — жалобно воскликнул он, рванувшись вперёд, — Что за черт! Антон медленно, размеренно кивает. Понимание. Сочувствие. И немного такой необходимой жестокости. Как в скальпеле, отрезающем гнилую плоть. — Тогда я понял — вот конец дороги. С тех пор я наблюдаю без тревоги, Как век мой краткий медленно течет, — шепчет Арсений, в подобострастном послушании заглядывая Антону в глаза. Вот, сейчас. Сейчас все свершится. Он набирает воздух в лёгкие, чуть запрокинув голову… И поёт куда-то в века, кому-то оттуда — хотя слышат его здесь. Самый важный человек, доверительно стоящий перед ним на коленях, играющий самую ужасную роль из всех, что мог бы создать человеческий разум. — Доверяя как себе Нездоровой худобе, До конца не понимаешь, кто тебе нужен… Можно подумать, ты сам понимаешь. Сколько можно, Антон? Сколько можно мучиться? Сколько можно мучить его? — Я не буду притворяться, будто мы с тобой друзья! Я и ты теперь чужие! Ты довольна? Я одна-а-а-а! Нежное отчаяние звучало в этих строках — и по окаменевшему восторгом лицу Арсения было понятно, что он более чем понимает, какой смысл вложен в эти слова. Курт рассчитывал на прощание. Арсений — на прощение. — Была-а-а-а-а слаба-а-а-а-а, — со всепрощающей любовью выпевал Антон, почти касаясь пальцами такого знакомого лица, ощущая, как собираются в уголках глаз слезинки от того, с каким доверием на него смотрели, хоть и знали, чем закончится эта песня, всегда знали, — Бегу-у-у-у… родная-я-я… Я от тебя-я-я-я… Прощай, сестра! С глухим стуком тело падает на пол, извивается в муке, безмолвно молит о пощаде, пока Антон заканчивает песню, обходя его кругом, бросая, оставляя, прощая, прощаясь. И последний звук замолкает в вышине кирпичных стен, а за спиной слышится хриплый довольный голос: — Ты прекрасен в этой роли. И дыхание прерывается. *** — Не хочешь прогуляться в районе Моховой? Как в старые добрые. Фонтанку навестим. Антон, как раз в этот момент стягивающий с себя сценическую одежду (мало чем, впрочем, отличающуюся от его повседневно-праздничной рубашки и брюк с кедами), замедлил движения пальцев и обернулся. Он-то думал, что один в гримёрной. — Я переодеваюсь. — Чего я там не видел, — нетерпеливо отпарировал Арсений, — Ну что, съездим? У нас меньше двух дней до премьеры. Нужно успеть пожить, на случай, если после нашего провала Алиса запрет нас всех в зале и подожжет завод. — Какого такого провала? — отозвался из глубин помещения угрожающий голос режиссера. Арсений, сделав большие глаза, прижал палец к губам, шкодливо улыбаясь, и Антон сам не удержал улыбки — наверное, в большей степени нервной, нежели искренней, — И не смейте напиваться! — Есть, Алиса Давидовна, — браво отчитался Арсений, дурачась, — Служу театру и культуре! — Дай мне пять минут, — попросил его Антон, намекающе цепляясь пальцами за пуговицы, замечая, как взгляд Арсения с мелькающими в нём чертами задумчиво скользит вдоль них вниз, и явно не собирается уходить, — Вызови пока такси, шиканем напоследок. — Ладно, да, сейчас, — будто очнувшись, кивнул Попов и покинул помещение, явно сделав над собой кошмарное усилие, чтобы не оглянуться. *** Родной район университета встретил своих выросших сыновей как обычно тепло и ветрено, с кучей творчески настроенных студентов на улице, запахом кофе и приятным чувством ностальгии. Парни, взяв по стакану капучино (во времена их учебы это был самый дешёвый кофе, и они постоянно перебивались им, пользуясь тем, что бариста жалела милых харизматичных мальчиков), прошлись вдоль улицы, оглядывая знакомые барельефы и ступеньки, истертые сотнями ног, почитали давно выученные наизусть памятные таблички, поздоровались со знакомыми лицами… Антон почувствовал, как ему легчает на душе, как будто тяжёлая кирпичная пыль завода выветрилась наконец из лёгких — ведь здесь, на Моховой, они не играли действительно тяжёлых спектаклей, как сейчас. — Помнишь, мы «Вешние воды» ставили? — спросил он Арсения, который, непривычно тихий, задумчиво разглядывал сизое тяжёлое небо. — Да, — кивнул Попов, возвращаясь на асфальт из облаков, — Кажется, это было так давно. Препод гонял нас как собак. — Ты был хорош в роли Санина, — пробормотал Антон, утопив взгляд в кофе, — Хоть я и охренеть как не люблю этого персонажа. — У тебя вроде бы вообще любимых персонажей никогда и нигде не было, — беззлобно фыркнул Попов, — Или дело было в том, как я их играл? — На комплименты набиваешься? — Всегда! — Да я и своих персонажей не всех любил, — задумчиво протянул Антон, — Все они были такие, знаешь… слишком люди. Не хорошие, не плохие. Это почему-то раздражает. — Потому что их реальность означает, что всё, что они творят, может произойти на самом деле, — пожал плечами Арсений, как будто у него на всё был заготовлен ответ, — Сколько твоих персонажей убило, предало, обмануло, через скольких переступило? Вот тебе и ответ. Тебя бесит, что они — отражение реальности человечества. — В чем тогда смысл играть то, что зрителю и так понятно? — Предупредить, — просто ответил Арсений, останавливаясь на пешеходном переходе и заглядывая Антону в глаза, — Ты разве пропускал лекции по теории театра? — Возможно, — Антон прищурился, — Но скорее всего мы это делали вместе. Правда, ты почему-то всё равно знаешь больше меня. — Это на меня похоже, — подтвердил, рассмеявшись, Попов, игриво толкнув его в плечо, — Ну что, в бар на Лиговском? — Алиса запретила напиваться, — заметил Антон, уже чувствуя, как предвкушающе растягиваются в усмешке губы. Арсений закатил глаза и толкнул его вперёд, навстречу зеленому свету светофора: — Да пошли уже!