Я тебя прощаю

«Если я сейчас заплачу от счастья, кто-нибудь удивится? Ведь моё лицо совершенно точно светится, как будто я проглотил солнце» И дело ведь вовсе не в текиле. И не в разговорах о высоком. И не в том, что они живут последние дни до премьеры, где морально умрут на сцене вместе с ещё десятком человек. А в том, что он сейчас сидит за столиком, улыбаясь, как дурак, и смотрит на человека, увлеченно и совершенно не понятно рассказывающего ему про теорию эмпирического театра, думая лишь о том, насколько это сто лет знакомое лицо прекрасно в зеленоватом сиянии барной подсветки. Боже, Антон, ты безнадёжен. Пальцы бездумно очерчивают кромку стопки, счищая налипшую соль. Да Арсению ж можно все простить, когда он смотрит этими своими блестящими от алкоголя и эмоций глазами, когда он так рьяно жестикулирует, совершенно как на первом курсе, когда они впервые встретились. — Вот поэтому я не люблю, когда ломают четвертую стену, — заключил Арсений, разведя руками и томно поклонившись, будто бы выслушивая аплодисменты. Его дурачливость была так четко вымеряна, что он казался не живым человеком, а чистым воплощением божества театра. — Ты красивый, — словно бы сквозь воду сказал Антон, чувствуя соль подушечками пальцев. Черт, Алиса их точно убьет. *** Шастун сбежал из бара, как только малость протрезвел, осознал и ужаснулся, запрыгнул в первое попавшееся такси и исчез с Лиговского, делая вид, что не слышит, как его удивлённо окликают. В салоне машины он с силой ударил стекло, не зная, как выплеснуть эмоции, и не желая искать более подходящие варианты, огрызнулся на что-то рявкнувшего водителя, и весь путь до дома сидел, скрючившись на сиденье, уткнувшись лицом в ладони. Не плакал, нет, конечно нет. Просто ненавидел. Себя, текилу, Арсения, свою слабость перед ним, блядский театр, чёртову постановку, проклятый диалог с Куртом, ненавистные глубокие голубые глаза, сияющие всякий раз, когда речь заходила об актерстве… Да что ж это такое, Господи, за что, в кого он такой слабый и ведомый? Телефон вибрировал звонками и сообщениями, но Антон страшился туда заглядывать — себя он знал прекрасно, и подозревал, что, увидев там вопросы и просьбы от Арсения, непременно сорвётся обратно в бар, сделав вид, что просто отъезжал по делам, но уже вернулся и готов продолжать разговор и мирную попойку. Черта с два. Никаких больше Арсениев. Сколько можно прогибаться? Год тебя ничему не научил? Снова хочешь после его ухода месяц валяться в кровати, не имея сил и желания даже проклинать весь мир? Забыл, как это было? К черту, к черту, к черту. Бегу-у-у-у… Родная-я-я… Я от тебя-я-я-я… Прощай, сестра. *** Арс положил телефон экраном вверх, не глядя на гору отправленных сообщений, и поманил пальцем официантку, чтобы сделать очередной заказ. Видит бог, Антон не вернётся. Эта драматичная скотина не в первый раз такое вытворяет, и, в общем-то, это был лишь вопрос времени. Послезавтра они все равно встретятся, хочет Шастун того или нет — он слишком ответственный, чтобы не прийти на премьеру по надуманной причине. Они встретятся в самом конце постановки, и… И… Что? Да черт с ним. Всё будет хорошо. Или, вернее, будь что будет. Черт, доехал ли до дома этот драматичный засранец? Арс обеспокоенно поскреб ногтями столешницу. Выпив ещё двух «черных полковников», он сцепил с вешалки пальто и покинул бар, вызывая в приложении такси. *** Дверной звонок. — Антон. Снова трель. — Антон, ты здесь? Звонок. — Просто скажи, что ты здесь, и я уйду, обещаю. Стук. — Шастун, серьёзно, я дверь выломаю. Ну во всяком случае попытаюсь. Снова звонок, долгий и раздражающий. — Я не знаю, что там с тобой, но клянусь тебе, что сейчас вызову скорую, чтобы тебе было стыдно! Щелкнул замок, зазвенела цепочка. В щель приоткрытой двери взглянули знакомые глаза, и Арсений облегчённо вздохнул. — Отлично, ты жив и дома. Разговаривать ты со мной не станешь, я так понял? — Мне надо подумать, — неожиданно трезвым голосом объявил Шастун, прежде чем захлопнуть дверь, оставляя Арсения топаться на месте в полнейшей прострации. Подумать? О чем? О сломе четвертой стены?.. *** Утро дня премьеры началось как обычно — солнце встало, капал привычный дождь, кофе снова убежал из турки, на заводе пахло сыростью, деревом и нерасказанными историями. Правда, в зале почти что царила тишина — полуодетые в сценическое, актеры бродили, вживаясь в роли, нервно перечитывая тексты, статьи и новости стран, роли которых играли, слушая музыку, кто-то занял пустые помещения с лучшей акустикой, чтобы распеться — разве что разговоров слышно не было. Антон чувствовал себя как в клинике для душевнобольных, и в принципе был одним из них, ведь шатался по залу точно так же, плавно передвигаясь между островков-сцен. Он никого не видел. Никого и не хотел видеть. Очнулся от этого состояния он только один раз — когда Алиса словила паническую атаку за час до спектакля, и он пытался её успокоить, сочувственно обнимая. В этот промежуток времени он волей-неволей встретился взглядом с Арсением, и его отнюдь не пустые, как у Курта, глаза заставили его вздрогнуть и вновь спрятаться в безопасный панцирь роли. К черту, к черту. Пожалуйста, не надо. Пожалуйста. Зал был полон. За постановкой, пользуясь тем, что до его выхода ещё далеко, он следил сверху, через импровизированные стрельчатые окна в кирпичных стенах. Рядом стояла Алиса, шепотом отдающая распоряжения по наушнику и порой осторожно подбадривающе похлопывающая его по плечу. Антон был в сценическом — в рубашке с кучей блестящих значков и пинов на левой стороне (большинство из них были гербами различных республик), строгих брюках и удобных кедах, ему подвели глаза, уложили прическу, но он всё равно смотрелся чучелом в сравнении с Арсением, над которым гримеры потрудились хоть куда — его взгляд, обведенный черным, пронзал насквозь, а мелькающие под пиджаком подтяжки приковывали взгляд. Антон не отводил глаз от него, до боли закусив губу, вслушиваясь в декламируемые стихи. — Если мне доведется услышать, Что вы воюете на Северном полюсе, И Индии, в Трансваале, Значит, буду я знать, Где ваши могилы! В диалог вступает Марина в льяном платье и с автоматом на плече, и Антон теряет интерес, обращая больше внимания на значки на своей груди, нежели на обличающие слова Фредерики. — Антон, — Алиса толкнула его в плечо, и он встрепенулся, поняв, что задумался уж слишком глубоко — уже давно сменилась сцена, — Это Оля. Он взял протянутый телефон с удивлением и непониманием, но силой заставил себя придать голосу невозмутимую жизнерадостность: — Ольчик, привет! Как ты себя чувствуешь? — Пока что жива, — отозвалась Оля хриплым, скрипучим голосом, — Ставят воспаление лёгких. Я ужасно виновата перед тобой, Антош. — Брось. Бывает. Конечно, виновата. Ты охренеть как меня подставила. Ладно бы Курта играл Леша или кто угодно другой, но ты меня поставила в пару с Арсением! Это подстава. Жесточайшая подстава. Но винить тебя в твоей болезни — низко, поэтому я сделаю всё, чтобы ты никогда в жизни не догадалась об этом. Антон мысленно чертыхнулся. В нем говорила роль. Или это он сам? — Я хотела пожелать тебе и только тебе удачи и сил сыграть эту роль, потому что только тебе это удастся в таком формате, как задумала Алиса, — твердым голосом произнесла Оля, — Послушай мой совет. Не играй за меня. Играй сам. — Я знаю, Оль, — как можно мягче ответил Антон. — И не позволь Арсу выбить тебя из колеи, — внезапно добавила она, и Шастун вздрогнул, выпрямляясь по струнке, — Помни, что Курт проиграл. Помни, что Курт проиграл. Помни, что Арс проиграл. И куда бы ты ни пошёл, куда бы ты ни взглянул, везде ты видишь лишь его виноватое лицо. Полная и абсолютная капитуляция. — Спасибо, Оль, — сказал он медленно, чувствуя, как покалывает кончики пальцев малознакомое чувство, — Я думаю, это то, что мне нужно было услышать. — Ты очень много думаешь, Антон, — теплым, несмотря на хрипотцу, голосом сказала актриса, — Я держу за тебя кулачки. Ни пуха. — Антон, — прошептала Алиса ему в свободное ухо, — Пошли вниз, скоро твой выход. *** Сквозь тревожную инструментальную музыку Антон выплыл из темноты прохода медленно, будто сквозь ветер, поводя руками в воздухе, ловя на себе сотни взглядов, блестящих от слез. Актеры и актрисы покорно расступались по обе стороны от него, кто-то из них выкрикивал что-то оскорбительное, кто-то о чем-то молил, но он оставался молчалив и неприступен, пока вышагивал в центр зала, где стоял, вытянувшись по струнке, Арсений. По его лицу стекала струйка бутафорской крови, отсвечивающая в свете софитов, а во взгляде светилась непонятная отчаянная радость, надежда, истеричная и полная ужаса. Антон никогда не видел его таким — бесподобно жуткий Курт был готов стать на колени ради прощения, но продолжал презирать, продолжал ненавидеть. Неисправимая тварь. — Семь лет в соседстве с подлостью и злобой Я за столом сижу плечом к плечу! — рявкнул Арсений с отчаянной оскорбленной яростью, шагнув навстречу. Музыка смолкла, и мир вокруг исчез. Антон прикрыл глаза, опуская голову. — И став предметом зависти особой, Твержу: «Потом, оставьте, не хочу!» Зазвучало нежное, будто церковное, пение Фредерики, вплетаясь в его слова, будто ленты в мягкие волосы. Антон повел рукой, позволяя продолжить, ощущая, как пронзают его насквозь сотни взглядов — но отвечая только одному из них. Жестоко. Диковато. Всепрощающе. — Хлебаю свой позор из вашей чаши, Из вашей миски — радости свои, — сладко заискивал Арсений, не сдерживая дрожи в руках, не пряча страха скорого возмездия во взгляде, — На остальные ж притязанья ваши я говорю: «Потом, друзья мои!» Он рвется вперёд, будто рассчитывая напасть, но под жёстким взглядом Шастуна и его властным движением руки со вскриком падает на колени. Он тяжело дышит, взирая на Антона снизу вверх, смиренно, без уважения — лишь просяще, и Шастун прижимает к его губам палец, желая тишины. Арсений отшатывается, едва не теряя равновесие, и бешено шипит, сверкая глазами: — Такая речь не возвышает душу, Себе в ладонь я дунул, и наружу пробился дух гниенья! Что за черт! Он жалобно выстанывает, и это звук теряется где-то в сердце Антона. Он уже совсем забыл о своей роли. Было больно за него. И совсем не жаль. Так было нужно. За ошибки нужно платить. Курт проиграл. Арсений проиграл. Теперь черед Шастуна. Антон царственно кивает, выразительно строго взглянув на воплощение воинственно настроенного СССР. Понимание. Сочувствие. Искренность. Жестокость. И вновь на Германию, позволяя ему закончить свою малоискреннюю исповедь. — Тогда я понял — вот конец дороги. С тех пор я наблюдаю без тревоги, Как век мой краткий медленно течет, — доносится до него подобострастным шепот, и глаза, полные доверия и мольбы, прикрываются. Антон помнил, как приятно щекочут эти длинные черные ресницы кожу. Зазвучала последняя мелодия, и Фредерика смолкла на долгом вопросительном звуке. Все ждут вердикта, и РФ готова его вынести. Антон опускается на одно колено перед своим пленником, обводя контуры застывшего, как гипсовая маска, лица невесомыми прикосновениями. Он уже знал, что будет петь. И знал, как. — Целует утро в спину, Твой лоб уткнулся мне в ладонь, Скорей умру, чем двинусь, Если только осторожно… Антон слышал свой голос и не узнавал. Он перетекал, словно ручей, обвивая, душа, захлестывая. Боже, сколько можно, сколько можно видеть это лицо перед собой, петь ему, и больше не быть честным с ним? — Я не могу понять, когда зачем и как Ты стала мне близка… Глаза-Байкалы распахиваются, и горло Антона раскрывается как никогда, выпуская живой трепещущий звук прощения. Песня текла, а Антон обводил такое любимое тело руками, не упуская ни единой детали, припадая пальцами к полу, не забывая ничего, не помня ни о чем. Запах театра, его тишина, молчание зрителей, музыка — всё это было так далеко, что не хватало сил остановить падение. Нет, не падение, полет! Полет по разбитым зеркалам, отражаясь в каждом каким-то особенным воспоминанием о заботе, любви, смехе, ссоре, злости, помощи… Всё о них двоих. О Германии и РФ. Он прикладывает холодную руку к взмокшему лбу Курта, размазывая кровь, мягко нажимая, заставляя прогнуться, одновременно наклоняя своё лицо ближе, чувствуя, как резонирует песня в каждом зрителе, в каждом кирпиче, в каждом вопросительном знаке, нарисованном черным углем. — Была-а-а-а-а слаба-а-а-а-а… Улыбки. Взгляды. Прикосновения. Смех. Ругань. Шутки. Страницы. Рифмы. Кофе. Кошки. Бег. Ступеньки. Кляксы. — Бегу-у-у-у… Родная-я-я… Музеи. Каналы. Битое стекло. Крики. Восторг. Шум. Музыка. Поцелуи. Огонь в глазах… — Я тебя прощаю, сестра! — придушенный всхлип откуда-то со стороны столпившейся в ожидании экзекуции труппы смешался с финальными аккордами и шумом рухнувшего на пол тела Арсения. Улыбающегося. Обессиленного. Прощенного. Антон медленно выпрямился в тишине, оглядывая зал, пробегаясь взглядом по лицам, лицам, лицам… — Я тебя прощаю, — прошептал он. Он не слышал аплодисментов, когда, наплевав на сценарий впервые в своей чертовой жизни (ах нет, уже второй раз) ложился на пол рядом с Арсением и закрывал глаза, отдаваясь воле случая.