Цветы на песке

NLO22 — Galo

Вэш знает, что это случится. Знает ещё до того, как первые лепестки лёгкими перьями остаются на подушке. Знает задолго до того, как первые капли крови окрасят их в алый. Совсем не удивляется, когда впервые выблёвывает в раковину захолустной гостиницы целую горсть белоснежных крылышек-лепестков вперемешку с кровью и остатками ужина. Для Вэша это было очевидно с первого взгляда. С первой улыбки — скупой, но искренней — адресованной не ему. С первых слов, с безрассудно-храброго желания помочь совершенно чужому ребёнку... Для Вэша это было очевидно. И потому вдвойне мучительно. Не нужно быть гением, чтобы понять: этому чувству, поселившемуся в груди колючим комком, никогда не стать взаимным. Как минимум, потому что они оба — мужчины. Как максимум, потому что Николас Д. Вульфвуд — странствующий священник. Священникам нельзя любить убийц, верно? Вэш мрачно пьёт в случайных барах случайных городов и отчаянно надеется никогда больше не видеть пронзительных серо-синих — как небо перед бурей — глаз. И счастливо улыбается, когда случайно сталкивается с Николасом в бескрайней, чёрт подери, пустыне. Не может не улыбаться, даже когда грудь разрывает от боли, а дыхание перехватывает забившимися в горло лепестками. И до кровавой пены кашляет в своём номере позже, скуля от боли — душевной и физической. Сбегает при первой возможности, растворяясь в песках миражом, петляет по свету словно подстреленный том и всё равно сталкивается с Вульфвудом снова и снова. Так часто, что впору выть. Так близко, что впервые за долгую сотню лет хочется застрелиться. Вэш поправляет очки, сплёвывает на песок кровь и белоснежные — кажущиеся розовыми — лепестки. Покрепче перехватывает лямку заплечного мешка и неспешно шагает мимо полуразрушенных домов почти вымершего без станции города. Присматривает место для ночлега — и чуть не падает, пойманный приступом кашля. В глазах темнеет, с губ срываются лепестки и кровавая пена. В голове вспыхивает дурацкая мысль: «Найвз бы посмеялся: его глупый брат всё-таки умер из-за любви к людям. К одному. Конкретному». Кашель отступает на несколько вдохов, милосердно даёт сползти спиной по обломку стены в горячую пыль. Снова вгрызается в грудь, выворачивая душу и внутренности. Когда Вэша отпускает, одно из двух солнц уже начинает клониться к горизонту, а вокруг — мёртвый район и без того малочисленного городка. Вэш устало прикрывает глаза, упираясь затылком в нагретый камень, и пытается отдышаться. Пытается собраться с силами, чтобы хотя бы встать: голова гудит и кружится так, словно он перебрал, а тошнота вязкой горечью мешается на языке с кислой ржавчиной. Вэш стирает кровавую слюну с губ и с трудом заставляет себя дышать, с каждым вдохом чувствуя острую щекотку маленьких крылышек в тесной клетке рёбер. Устало всматривается в перегретый, дрожащий от жара воздух — в тёмную фигуру Николаса. Почти слышит его коронное: «Привет, Умник», прежде чем снова загнуться в приступе. Уже третьем за последний час, если не меньше. Не сразу понимает, что замерший перед ним Вульфвуд — не мираж и не галлюцинация. Не успевает ответить, уничтоженный болью — приторным запахом крови и лепестков. Кроваво-красных, почти незаметных на разметавшихся по песку полах плаща. Слишком знакомых, чтобы Вэш их смог пропустить. Он не успевает ничего, пытаясь сдержаться, но всё же захлёбываясь крыльями-лепестками. Мучительно откашливая пушистых белых птиц. Теперь уже целых, с хвостами. ...за что?