Группа крови на рукаве

      Сентябрь прошёл, настал октябрь. Холодный, привычные -20 ощущались как -40. Хотелось свить кокон из одеяла и впасть в спячку, словно медведь, проспать до самой весны, а желательно до тёплого, раззеленевшего мая. Но пока человеческий организм был на такое не способен, приходилось каждое утро высовываться в окно, чтобы определить точную температуру и как лучше одеться.       И Дмитрий всегда радовался, когда ему удавалось подстроиться под придирчивую погоду. Одежда чуть толще, правильно выбранный темп ходьбы, чётко составленный план маршрута и вуаля! Добрался до нужного места без намёка на дрожь во всём теле и обморожение. А самой его любимой деталью во всём этом был... Шарф. Широкий, длинный, с рядками кисточек-косичек на концах, из колющей, но в то же время согревающей шерстяной пряжи. И он точно помнил: его связала бабушка. Помнил, как она эту самую пряжу подбирала, пыталась угадать с цветом (и не прогадала – тëмно-бордовый всегда был Сеченову к лицу), и шла петля за петлёй, вырисовывая причудливый, ажурный узор. Только с длиной немного прогадала,этим шарфом можно было обмотать шестилетнего Диму с ног до головы как мумию, причём из этого получилось бы 2 слоя минимум. Но ребёнку на это было как-то всё равно, обмотал вокруг шеи и пошёл, почти каждые три шага наступая на край и падая. Зато тепло.       И сейчас академик утыкается в него чуть подмëрзшим носом, пытаясь согреться. Ничего, осталось совсем немного, ещё пара метров и...       И тут сбоку раздаётся хрип. Слабый, еле слышимый, что приходится остановится и подумать "А не показалось ли?". А потом слышишь его ещё раз и уже различаешь притаившееся за ним мяуканье. Дмитрий это слышит и идёт к кустам, из которых этот звук и доносится. Под ногами хрустят промерзшие листья и ветки, свет фонаря рассеивается, видимость ухудшается, но ему всё же удаётся рассмотреть под кустом серый клубок. При звуке шагов у клубка появляется голова, ушки подрагивают, пытаясь уловить каждый шорох, животное принюхивается, а после хрипло мяукает, стараясь привлечь к себе ещё больше внимания. Кошка. Перед ним самая обыкновенная кошка.       Академик садится на корточки, тянет руку, ладонь встречает тёплое дыхание, потом – в неё устало тычется голова, прося ласки. Сердце начинает покалывать, а нос неприятно щиплет. Как бедняжка здесь оказалась? Как долго она тут? Был ли у её хозяин? Дмитрию сейчас не до этих вопросов, он стягивает шарф, заворачивает в него кошку, как может и бежит так быстро, как может.

***

      Одной из самых любимых затей у маленького Димы была игра с бабушкиным котом. Да и сам кот вообще казался ему самым любимым существом в мире. Огромный добрый толстяк с чёрной, местами выгоревшей из-за любви к частому сну под солнцем шерстью. Мятные глаза были вечно прищурены и смотрели на весь мир с излишним лукавством, что придавало Фёдору ещё больше выразительности. А как он мурлыкал! Бывает, сядет на колени, дождётся поглаживаний и затарахтит на весь дом, словно маленький трактор. И самым прекрасным было то, как он ел с рук. Аккуратно, стараясь лишний раз не куснуть, подхватывал кусочки колбасы с Диминых рук, довольно прикрывая глаза от поглаживаний по голове.       И вот сейчас он также, как и в детстве сидит перед креслом и кормит кошку с рук. Только с небольшим отличием: на руке не крупные ломти-полоски, а мелкие кубики, перед ним не бабушкин Фёдор, а пока что безымянная кошка.       Та более-менее отогрелась, лёжа в кресле, которое Сеченов заботливо подвинул ближе к батарее. И сама она казалась породистой: плюшевая серая шерсть немного отливала голубизной, мордочка была немного приплюснутой, из-за чего в профиле сильнее выделялись пушистые щёчки, золотистые глаза с интересом наблюдали за каждым движением человека, словно она понимала, что происходит и зачем. Прелесть, а не кошка. И в голове совсем не укладывалось, как она могла оказаться на улице. Нет, к бывшему хозяину, если он есть, та больше не вернётся. И сейчас, сделав все дела, Дмитрий берёт новоиспечённого питомца на руки и несёт в спальню, ложится на кровать, укладывает её себе на грудь и укрывает их обоих одеялом.       — Чтож, добро пожаловать в семью... Феодосия.

***

      Проблем возникло больше, чем он ожидал. Во-первых, Феня не выносила одиночества. Стоило академику закрыть входную дверь, как за ней сразу же раздавался жуткий вопль, требующий вернуться обратно. Во-вторых, у неё по всей видимости не только шерсть была с голубым отливом, но и кровь. Миски должны быть наполнены до определённого уровня и стоять исключительно возле холодильника, лоток будет находиться там, где она сама нагадила захотела (а конкретней в небольшом промежутке между книжным шкафом и стеной), самостоятельно в игрушки играют только холопы, её в игру должен затягивать непосредственно хозяин, и то не факт, что он сможет заинтересовать.       Но как же хорошо, что у него был хороший друг, Харитон Радеонович Захаров, кошатник всея СССР номер 1, гений кошачей мысли, отец пушистой демократии, способный на всё, ради братьев наших меньших. Даже взять в пример его Мусю. И расчëсывает, и купает, играет несколько раз на дню, с ложечки кормит, делает в общем всё, только под хвостом не целует хотя кто его знает.       И решения части проблем он смог найти. Чтобы кошка не орала от одиночества, можно брать её с собой на работу. Сначала было не привычно, постоянно было боязно потерять её по пути или забыть в кабинете, но с каждым днём становилось легче. Прихоти нужно было перетерпеть. У бедного животного стресс, оно просто защищается. И да, кошка постепенно начала сама втягиваться в процесс игр, не обращала внимания на то или иное положение мисок (неизменным остался только лоток, но это уже мелочи). И вроде всё стало налаживаться, как возникло одно "но"... Феня никого к себе не подпускала, кроме Дмитрия. На Харитона смотрела, как на кучу грязи и злобно мявкала при каждой его попытке погладить, сотрудников, приходящих в его кабинет, ждала порция едкого шипения и плотно прижатые к голове ушки. На Серёжу она и вовсе накинулась и разодрала ему ногу в кровь, хоть тот просто проходил мимо. И сейчас произошло самое страшное — кошки не было в кабинете. Конечно, никто не стал врубать тревогу, но найти её нужно было как можно скорее.       И часовые поиски привели Сеченова к... Кабинету Михаэля. Вместо ожидаемого кошачьего безумства и вжавшегося в угол немца, Дима увидел... Ничего. Кабинет был пуст, ни кошки, ни самого Штокхаузена. Он собирался уже уходить, как вдруг со стороны двери послышался знакомый голос.       — Вот, лапки отмыли, тепхерь всё пхрекхрасно, да? Только в следующий раз, если захочешь посидеть на столе, то намекни, а не пхрыгай мне в кру... — Михаэль встал как вкопанный, держа на руках мурчащую пропажу, — Д-дмитрий Сергеевич, я могу всё объяснить, я н-нашëл её в коридоре и принёс сюда, и...       — Не волнуйся, Михаэль, это моя кошка, — академик подошёл к нему и аккуратно взял мурлыку. Та в свою очередь широко зевнула и удобней устроилась на хозяйских руках, — Так что она учудила?       Шток лишь кротко кивнул в сторону стола. Среди стопок бумаг сиротливо пристроилась кружка. В ней покоилась необычайно красная жидкость, в которой плавало несколько шерстинок.       — Дайте угадаю: каркаде? Мой любимый.       — Мой тоже, — вот та самая ниточка, которая нужна была Дмитрию, осталось только схватится покрепче и не отпускать. Хотя этого и не потребовалось, она сама обвила его руку, — Я бы с радостью Вам пхредложил, но он закончился. Однако... Если хотите, то можете зайти ко мне п-после работы. У меня дома завархной есть, он лучше того, что в пакетиках...       — Почему бы и нет, хорошая идея. Ничего, если я захвачу с собой это чудо? Она не любит оставаться одной, — в ответ на это послышался невнятный бубнëж и кошку неуверенно погладили. Значит не против, — Чтож, тогда до вечера.       И Дмитрий идёт, внешне спокойный, однако внутри бешено колотилось сердце, ещё чуть-чуть и оно сломает рёбра. И сейчас он резко останавливается в дверях. Остался ещё один нерешённый вопрос.       — Кстати, Михаэль, может перейдем на "ты"? Всë-таки не первый год работаем вместе, уже не чужие друг другу. Что скажешь?       Казалось, что прошла вечность. На самом деле прошло 10 секунд.       — Хорошо, Дми... Дима.