Группа крови на рукаве

      Утро встречает его острой головной болью. Она растекается по голове, сквозь поры кожи просачивается в тело, через швы черепа идёт к мозгу и ползёт меж борозд и извилин. Налитые свинцом веки нехотя размыкаются, перед глазами всё плывёт, в адском танце бьются цветные мошки. Только спустя минут пять к нему вернулась хоть какая-нибудь способность ориентироваться в пространстве. Над ним потолок его спальни, лежит он на своей кровати. Хорошо, он уснул дома, не где-то в подворотне. Холодно. Окно открыто, морозный воздух струйками сочится в помещение, перебирая складки занавесок. Хочет встать, удаётся только привстать на локтях. Что-то лежит на груди, давит обратно на кровать. Это что-то придавило и руку, сжал ладонь – неприятно закололо, в голове всплыли серые шипящие помехи старого телевизора. Поднимает голову, ищет причину дискомфорта, нос утыкается во что-то мягкое. Феня? Принюхивается, Нет, не Феня. Кошка пахнет осенней сыростью и мылом, после перекуса – ещё и колбасой. У дискомфорта запах непонятный, неизвестный, отдаёт травянистым, пряным, чем-то родным. Открывает глаза ещё шире – перед ним что-то тёмное и курчавое. Феня плюшевая и серебристая. Точно не она. Рука фантомно ощущает, словно перебирает нечто мягкое, шёлковое, нежно распутывает, а оно опять стремится связаться воедино, в один узел. Откидывается на подушку, глубоко вдыхает. Пахнет спиртом. Он вчера пил. А почему и зачем? Неизвестно. Руку сводит ещё сильнее и Дима наконец решает узнать причину его состояния. На его груди, и вместе с тем частично на руке, спал... Миша. Он. Михаэль. В одной кровати. В его квартире. Спят в обнимку.

Какого хуя?

      А тем временем события вчерашнего вечера потихоньку всплывали в памяти.

***

      — А вот так сойдёт? Как думаешь? — Дима повернулся к Феодосии, ожидая оценки. Кошка лишь разочарованно отвернула голову. "Выглядишь, как чепушило" — жест означал именно это. Мужчина удручëнно вернулся к шкафу и упёрся в него лбом. Вроде просто идёт пить чай к своему заместителю, а по ощущениям – к самому батюшке Ленину на поклон. Но делать нечего, идти надо. И для этого надо соответствующе одеться, что как раз и вызывало столько проблем. То слишком сложно, то слишком просто, то слишком официально, то слишком по-домашнему, то как-то невзрачно, то академика можно будет путать с фанатом рептилоидов и шапочек из фольги. И краем глаза он видит себя в зеркале: строгий чёрный костюм, такой же чёрный галстук и нереально белая рубашка. Как на похороны, ей-богу.       Пиджак и галстук летят на кровать, к так же не прошедшим отбор сородичам. Дверцы заметно опустевшего шкафа открываются, на полках осталась исключительно домашняя одежда. Хочется взвыть, захлопнуть это вместилище боли и агонии и отменить встречу к чертям. При мысли о последнем внутри что-то рычит, скалится. Нельзя, Дима, нельзя, надо идти до последнего. Он хочет, он правда хочет, но морально перестаёт вывозить. И тут взгляд случайно падает в самый дальний угол и появляется заметное облегчение. Кажется, он нашёл это.       Рубашка летит следом, брюки он решил оставить те же. В считанные минуты он встаёт перед зеркалом в новом образе и понимает : вот оно. Вельветовый серый жилет идеально сидит, почти как вторая кожа, и прекрасно смотрится на фоне чёрных брюк и такой же чёрной рубашки. Та, в свою очередь, не сковывает движения, но и не выглядит, как балахон. Свобода и лёгкость вкупе с красотой и изяществом. А главная деталь – замшевая вшейка. Начиная воротником, переходя на плечи и от них идя вниз, до конца, постепенно сужаясь. Идеально, просто идеально.       — А на это что скажешь? — Дмитрий вновь оборачивается к кошке. Та перестаёт умываться и смотрит. Вместо очередного разочарованного отворота она навостряет уши, смотрит внимательно, с интересом, чуть склонив голову в бок. "Да, сойдёт"       На часах без пяти восемь. Они договаривались на восемь ровно или полдевятого, если Сеченов начнёт задерживаться. Что же, у него есть ещё время. Вещи с кровати возвращаются обратно в шкаф, на шее Фени появляется белый кожаный ошейник с бантиком, приобретённый как раз для таких случаев. Спустя минут десять он сидит на кухне, по левую руку недовольная кошка, по правую – коробка зефира в шоколаде. Идти пить чай пустым казалось чем-то неправильным. Так он сидит ещё минут пять и решает собираться, ждать смысла нет. По старинке пальто, бабушкин шарф, кошку и зефир в охапку, свет везде выключен, дверь запирается и он уже едет. Адрес он успел выучить наизусть за сегодняшний день. И вот он уже у входной двери, мнëтся с ноги на ногу, Феня рядом нервно дёргает хвостом. А Дмитрий всё не решается, тянется то к звонку, от к двери и каждый раз нерешительно отдëргивает руку. Может всё же по-тихому уйти? У ног раздаётся шипение. "Соберись, тряпка!". И в самом деле, он мужчина или кто? Стучит в дверь, сердце начинает трепетать и, кажется, пропускает удар, когда по ту сторону слышится до жути знакомый голос: "Сейчас!"       Ключ поворачивается, дверь открывается, перед ним стоит Миша. В контраст с тёмным Сеченовым, он яркий: васильковая льняная рубаха в клеточку была ему немного велика, но это даже придавало некого шарма. С ней идеально сочетались светло-бежевые брюки и мятные тапочки. Такой уютный, домашний, глаз не оторвать. И Дима не отрывает. А Михаэль не отрывает глаз от него. Стоят, как истуканы, боятся лишний раз не то, что двинуться, вздохнуть. Всю эту нелепую молчанку прерывает Феодосия, с громким мявом влетая в квартиру. Мужчины наконец-то возвращаются в реальность.       — П-проходи, — Шток отходит в сторону, пошире открывая дверь и приглашая войти. Дима входит, осматривается. Миша контрастирует не только с ним, но и с самой квартирой в принципе. На кофейных обоях вырисовываются причудливые узоры листьев, шкаф с вешалкой из тёмного дерева с одной стороны и подставка для обуви с небольшой тумбой по другую. На тумбе крупный, округлый кактус с чуть загнутыми назад иглами. Мише нравятся кактусы? Надо будет разузнать об этом.       — Вот... Это к чаю, — Дима вспоминает про коробку и тянет её немцу, тот неуверенно берёт, что-то шепчет, а после, спотыкаясь, спешит на кухню, к свистящему чайнику. Начало не задалось...

***

      Они сидят полчаса минимум. Каркаде стынет в кружках, к открытому зефиру так никто и не прикоснулся, весь разговор состоял только из неловких фраз и однозначных ответов. "Пиздец" – думали про себя оба. И, как завелось, их спасает кошка.       Феня запрыгивает на стол, недовольно бьёт хвостом по бокам и принюхивается. Чай, нужно срочно попробовать чай. Уверенно идёт в сторону Штокхаузена, тычется мордочкой в кружку, ту отодвигают и прикрывают ладонью. Шерсти ему хватило и в прошлый раз. Ладонь начинают кусать и царапать. Смотрит на Диму, Дима кивает, немного можно. Из шкафчика выныривает блюдечко, в него отливают немного чая, капая на светлый стол. Ничего, он потом вытрет. Кошка пару раз лакнула и потеряла интерес. И ради чего всё это?       — Какое интересное создание, — Михаэль подпирает рукой голову и смотрит, как Феня сворачивается клубочком на соседнем стуле, — А как она у тебя появилась?       — Шёл домой и нашёл под кустом. Не смог пройти мимо, — ему не привычно слышать Мишу без акцента, но он старается не обращать на это внимание. Миша так говорит, значит так надо.       — Вот оно как. Теперь понятно, почему она так к тебе привязалась, — берёт одну зефирку и откусывает, — О, они со вкусом клубники, мои любимые, спасибо! — немец улыбается и Дима готов поклясться всем, что не позволит этой улыбке исчезнуть. Он готов сделать всё, чтобы видеть её чаще. Чтобы видеть счастливого Михаэля чаще.       —Я как-то пробовал их с ликёром, прекрасное сочетание! — Сеченов тоже берёт и откусывает. Тёмный шоколад и вкус клубники. Теперь понятно, почему они понравились Штоку, — Жаль, что не взял...       Их взгляды пересекаются, они смотрят, пытаясь понять мысли друг друга. "Ты думаешь о том же?" – проскальзывает в голове. Дмитрий подаёт голос.       — Может ко мне?

***

      Ликëр пьётся легко. Одним глотком, немного жжёт рот, растекается по пищеводу, греет изнутри и проваливается в желудок. Зефир кончился вместе с бутылкой. Дима находит коньяк. Выпили они немного, Мише не очень понравилось. Мише не нравится – не нравится и ему. Откуда взялось вино они уже не знали, но какая разница? Если есть, значит надо пить. И сейчас они сидят в гостиной, вплотную, плечо к плечу.       — Ди-и-и-им, я поговорить должен, — Михаэль жмётся, трётся щекой о плечо, тычется носом в шею, как кот, — Тут такая ситуация возникла... Важная... И я не знаю... Точнее, знаю, но не знаю как сказать... И не знаю, как ты будешь ко мне относится, но... — Его главная ошибка – слишком много жестов. Для Феодосии это призыв к действию. Прыжок, клыки впиваются в кожу, когти царапают до крови, Михаэль верещит, Дмитрий отцепляет зверя.       — Ты в порядке? — Дима тянется к его руке, закатывает рукав. Тот хочет выдернуть, что-то судорожно бубнит, но хмельное тело его не слушает. Запястье оголяется и академик видит то, на что так долго надеялся.

AB (IV)Rh- 0 (I)Rh- С. Д. С.

      — Я так и знал, — Сеченов улыбается, отпускает руку и прижимает Штокхаузена к себе.       — З-знал?       — Да. Ну или надеялся...       Они смотрят друг на друга, долго, томно, Михаэль садится Дмитрию на колени, обхватывает ладонями лицо, целует. Дима отвечает взаимностью, обнимает за талию, жмёт к себе, покусывает за нижнюю губу. Язык проникает в рот партнёра, очерчивает зубы, щекочет нëбо, оглаживает щëки изнутри. Кислорода начинает не хватать, они отрываются друг от друга.       — Мой, — шепчет один.       — Твой, — отвечает другой.       Они перебираются в спальню, лежат на кровати. Никуда дальше поцелуев и касаний они не уходят. "Секс по-пьяни во время первого свидания это не романтично" – говорит Миша. "А у нас разве свидание?" – недоумевает Дима. В ответ короткое "Да" и ещё один поцелуй.       Сегодня Сеченов узнал, что у немца чувствительная шея, особенно в области загривка, и он этим пользуется, переворачивает его на живот, целует кусает, водит носом. Тот извивается, стонет, просит прекратить и спустя пару таких просьб всё прекращается. Дима заваливается на кровать, Миша заваливается на него, укладывая голову на его груди.       — Не делай так больше, — тот злобно пыхтит, чем-то напоминая ëжика       — А не то что? — вместо ответа его кусают за кончик носа, — Миш...        — Меньше издеваться будешь, — на это академик лишь отвешивает лёгкий смешок и нежно гладит любимого (чëрт как ещё непривычно это осознавать) по щеке. Тот накрывает его ладонь своей и сам непроизвольно трётся о неё. Хотелось бы, чтобы этот момент не заканчивался.

***

       И вот следующим утром (хотя лучше сказать уже днём) они сидят на Диминой кухне, как и вчера жмутся друг к другу, пьют чай. Торопиться нет смысла, они и так опоздали уже часа на три точно. Дмитрий разминает затëкшее тело, Михаэль рассматривает местами опухшую после кошачьего нападения руку. И нет, они не чувствуют какого-либо смущения после вчерашнего, даже наоборот, наступило какое-то облегчение. Никаких больше недосказанностей, опасений, ненужных мыслей и прочей шелухи. Есть только они. А ещё недопитая бутыль коньяка, ставшая свидетелем вчерашних действий, кошка, ставшая катализатором этих самых действий, и разговоры, много разговоров. Например, таких, в которых узнаётся, что Мише нравятся кактусы, что он умеет варить глинтвейн и обязательно сварит его для Димы, что у Димы тоже чувствительная шея и что месть не заставит себя долго ждать. И ещё много-много-много всего, о чём говорить могут только они. Ну а пока...       — Мой, — шепчет один.       — Твой, — отвечает другой.