Группа крови на рукаве

      — Миша, пожалуйста, выслушай!       — Fahr zur Hölle!       — Всё не так, как ты думаешь!       — Halt die Fotze!       — ПОЖАЛУЙСТА! ПРОСТО ДАЙ МНЕ ОБЪЯСНИТЬ!       — VERPISS DICH! VERRÄTER!

За несколько часов до этого

      Луч холодного ноябрьского солнца неприятно бил в лицо, но Михаэль продолжал стоически стоять у плиты, щурясь и переворачивая ломти колбасы и томатов. Это уже стало их традицией. Он вставал за час до будильника и готовил завтрак, Дима просыпался за полчаса до будильника и варил кофе. Полная гармония. И сейчас он чувствует, как его обнимают за талию, прижимают к себе, борода неприятно колет шею, но ту сразу начинают покрывать поцелуями.       — Доброе утро...       — Доброе, mein lieber, — для домашнего Димы он всегда говорил без акцента, однако в качестве компенсации много выражался по-немецки. Для рабочего Димы концентрация немецкого была снижена, зато акцента — хоть отбавляй. Как и когда они к этому пришли достоверно неизвестно, но обоих всё устраивало, — Не выспался?       Тот сдержанно кивает и широко зевает, в конце смачно клацнув зубами. Это чудо, а по-другому Дмитрия назвать не возможно, проработало допоздна и умудрилось притащить часть бумажной волокиты домой. И ладно бы, как нормальные люди, часть сделать – часть оставить на завтра, нет, он дождался, пока Шток заснёт и выскользнул из кровати и засел на кухне. Не мудрено, что из полусонного состояния его вывел не хилый подзатыльник и отборный немецкий мат. Главное, что над ним сжалились и участь бариста на себя взял Миша и теперь остаётся только привести себя в чувства кофеином и нормально поесть.       Завтракают они в тишине. Слов в принципе им и не нужно. По кухне разносятся пошкрябывания вилок о тарелки, глотки кофе, мурлыканье, сопение, которое тут же прерывается фырканьем и бубнежом. Тарелки тоже моет Михаэль, ибо "вот заснёшь и утопишься в этой раковине, что я делать тогда буду?". Дмитрий в благодарность целует его в висок и ползёт обратно в спальню, пора собираться.

***

      Морозный воздух ободряет, при слишком глубоком вдохе сдавливает горло, режет глаза, из-за чего те постоянно слезятся. А ещё ты постоянно дрожишь.       — Тебе холодно? — эта дрожь выдаёт Штокхаузена с потрохами. Он отмахивается, хочет сказать, что всё нормально, но стоит открыть рот, как как зубы отбивают пулемётную очередь. Сеченов качает головой и тормозит его. Недовольная кошка и портфель с документами отправляются на землю, неизменный шарф бордовой змеёй сползает с шеи и перебирается на шею недоумевающего немца, —Вот так-то лучше.       Академик пользуется моментом и притягивает любимого за плечи, оставляя невесомый поцелуй на лбу. На щеках растекается румянец и дрожь мигом проходит.       — Не слишком ли много поцелуев за утро?       — Не-а, передоза от такого количества у тебя пока нет, значит можем продолжить, — спускается ниже, касается переносицы, идёт к кончику, от него — к скуле, к щеке. Михаэль заливается краской ещё пуще, чем-то напоминает иголки подаренного Димой кактуса, упирается руками, требуя отпустить и недовольно фырчит. Почти как ёжик, — Ладно, расслабься. Тебе же самому это нравится, игельштон... Ингелтшон... Игленшт...       — Igelschnаuzchen? Боже, Дима, куда тебя занесло? На первое время простого igel будет достаточно, — "ёжик" кротко улыбнулся и зарылся носом в шарф. И вправду стало не так холодно. День обещал быть прекрасным и ничто не сможет испортить его... Так ведь?

***

      Странности начались сразу же. Сеченов был... Дëрганым? Нервным? Излишне скрытным? Всё это. Он был не таким и Михаэль это заметил. Да вот только узнать причину этого состояния он никак не мог. Академик словно прятался от него. И от этого становилось как-то больно, в груди неприятно тянуло, а живот скручивало, как при приступе рвоты. Ладно, надо расслабиться и всё взвесить. Дмитрий всё-таки не абы кто и занимает должность далеко не последнюю, он просто устал. Ладно, когда-нибудь Миша уговорит его взять отпуск. А пока надо заняться работой.       Дима тем временем нервно ходил по своему кабинету (точнее он выбрал небольшой отрезок возле стола и ходил чётко по нему туда-сюда) и бормотал себе что-то под нос. Сидящий рядом Сергей вообще абстрагировался от мира и, откинув голову, усиленно пытался уравновесить на своём носу карандаш.       — Понимаешь, мне кажется, что он поймёт и расценит это ни так, как надо. Я, конечно, рассчитал все риски и возможные варианты, но... Сынок, ты меня вообще слушаешь?       — Да, ДимСергеич, я вас слушаю, — П-3 наконец-то смог уловить нужный момент, чётко определил длины обеих сторон и отвёл руки в стороны. Карандаш балансировал идеально. Но момент триумфа нагло прервали и канцелярия вернулась в стаканчик.       — Ну и о чём я говорил?       — О том, что вы вы рассчитали всё риски, ни в чëм не уверенны и бла-бла-бла... Ну серьёзно, шеф! — майор резко подался вперёд и упёрся локтями в колени, — Рядом с Вами в качестве не просто подчинённого или коллеги хочет быть чуть ли не половина предприятия, если не больше! Он обязан будет всё понять, не маленький уже.       — Ты думаешь?       — Я уверен, так что расслабьтесь. Он всё поймёт, как надо.

***

      Глаза начинают слипаться, буквы плывут перед глазами, пальцы отказываются держать ручку и выводить слова. Шток откладывает ту и откидывается на спинку кресла, спина начинает неприятно болеть, позвоночник хрустит и скрепит, как плохо смазанный механизм. Ещё чуть-чуть, осталось совсем немного. Всего пара подписей, ещё несколько предложений для полноты, несколько деталей. Готово! Листы бумаги отправляются в папку, та в общую стопку, осталось только отнести. Он уже собирается идти, как резко тормозит и хлопает себя по лбу. Чуть не забыл! Рука тянется к ящику, открывает и выуживает оттуда небольшую коробочку. Открывает. Внутри серебряная (почему-то он был уверен, что Диме нравится именно оно) подвеска крупного плетения с кулоном-филином, в брюшко которого находился крупный кусочек янтаря с покоившейся в нём незабудкой. Символом истинной любви.       Коробочка закрывается и отправляется в карман, в руках оказывается стопка бумаг и он летит по заученному до корней зубов маршруту. Сердце трепещет, бьётся о рёбра. И настороженно замирает, когда кабинет оказывается пустым.       — Дмитрхий Сергхеевич? Дима?       Ответа нет. Идёт к столу, избавляется от тяжести бумаг, скользит взглядом по всему столу в поиске ответов. Записка.

"Если меня здесь не будет, то ищи в ближайшей комнате отдыха Дима♡"

      От маленького сердечка в конце в груди растекается тепло, по бронхам попадает в лёгкие, от них, как кислород с кровью, по лёгочным венам, затекает в левое предсердие, из него бросается в левый желудочек, по аорте в дугу, от дуги идёт по всем артериям, бьёт ключом, и на самых концах перекликается с венами, попадает в них и бежит обратно, по полым затекает в правое предсердие, в правый желудочек и по лёгочному стволу в лёгкие. И это меньше, чем за минуту.       Маршрут перестроен, он идёт уверенно, почти не спотыкается. Вот что любовь с людьми делает! И вот заветная дверь. Открывает, заходит и...       Один удар, второй, третий... Сердце пропускает их, сжимается, а после, на четвёртый, болезненно ударяет о рёбра, хочет сломать, порезаться об осколки и умереть. Но только бы не видеть это.       Дима стоит, уперевшись копчиком в стол, руки вцепились в его край, ещё немного и точно сломает. И к нему, уложив ладони на плечи, неприлично близко жмётся какая-то лаборантка. А больше по глазам бьёт отпечаток алой помады у губ академика.       Он смотрит на них, они смотрят на него. Ему больно, очень больно.       — Я вам помешал? Прошу прощения... — и разворачивается одним движением, выходит, пара секунд – срывается на бег, врывается к себе и захлопывает дверь, стекает на пол, скрежет зубов набатом раздаётся в ухе, слëзы текут, в голове только одно

Предательпредательпредатель

Настоящее время

      Да, конечно, он просто не так понял! Ему просто всё привиделось! Как же! И стоит же, падла, до последнего. Михаэль ждёт, когда тот наконец-то уйдёт, перестанет маячить по ту сторону. И спустя несколько минут, а может даже и часов, слышит долгожданные удаляющиеся шаги. Когда всё затихает, он вскакивает, быстро натягивает куртку и выходит, спотыкается, из-за слëз почти не видит пути. На улице холодно, его трясёт, шарф он так и не отдал, но и не забрал его. Плевать, абсолютно. Главное добраться до квартиры.       Его кто-то окликивает, кого-то он задевает плечом, извиняется и идёт дальше. Поворот. Не туда. Слишком рано. Трëт переносицу и зажмуривает глаза. Как он устал. Так, хорошо, вдох-выдох, просто развернуться и идти дальше. Разворачивается.       Михаэль чувствует, как что-то внутри рвётся. Боль сковывает движения, он хочет кричать, а не может. Боль усиливается, когда из него что-то выходит. Нож.       — Дружелюбней надо быть, Фриц. И отвечать, когда тебя зовут, — тот голос, что его окликнул. Тот, с кем он столкнулся.       После двух быстрых ударов Шток понял, что живым отсюда уже не уйдёт.