Приснись мне тёмной ночью
12 июня 2023 г., 23:14
Примечания:
Ребята, мы на финишной прямой, осталось всего две главы!
Приснись мне темной ночью, Приснись холодным днем, Ведь сердце сильно хочет Побыть с тобой вдвоем Lx24 — Приснись мне
«Дима» Он слышит, как нож 28 раз рассекает плоть, рвёт вены и артерии, высвобождая кровь, что заливает собой всё. Он слышит, как хрустят рёбра, как выворачивает запястье, слышит, как кулак соприкасается с носом. «Дима!» В нос бьёт запах прелой листвы и крови. Она везде, она на земле, на одежде, на его руках, на нём, но она не его, она чужая и в тоже время родная. И он бежит, бежит не глядя, в ушах шумит, сердце заходит в безумном танце. Душа кричит: «только бы успеть!». Ещё чуть-чуть, ещё бы одна лишняя минута и… — ДИМА! Голос Харитона возвращает его в реальность так же быстро, как и последующий удар ребром ладони меж лопаток. Воздух выбивает из лёгких, тупая боль пронзила позвоночник. Это в какой-то мере отрезвляет, он поднимает глаза на друга, — Дим, слезами ты его не вытянешь… Сеченов опускает голову, быстро, зажмурив покрасневшие глаза и судорожно выдохнув. Он боится смотреть перед собой. Он боится смотреть на койку. Он боится видеть лежащего на ней человека. Различные медицинские аппараты тихо гудят, физраствор капает в озëрко капельницы, кровь бежит по трубке и попадает в вену, грудь тяжело вздымается и опускается, дыхание тихое и хриплое. Закрывать глаза бесполезно, всё равно он чётко видит, как вправляет кости, сшивает сосуды, органы, кожу, старается делать фактически ювелирную работу, чтобы следов от швов почти не осталось. Он видит растерзанного в темноте переулка Михаэля. И он винит себя. А если бы не пошёл? А если бы не взял Нечаева? Что тогда? Ч Т О? — Послушай, Дим, — Захаров встаёт на одно колено возле стула Сеченова, берёт его за руку, крепко, почти до хруста сжимая ладонь, — Для начала посмотри на меня, — и тот слушается, и смотрит, видит того Харитона, которого не удалось запечатлеть никому. Перед ним не мизантропная язва, не человек, способный одним взглядом довести окружающих до трёх инфарктов разом, не плюющий на свою жизнь во славу науки. Перед ним тот самый Захаров, живой, который ещё не разучился сочувствовать и скорбеть, не забыл, что у него есть люди, которые его ценят не за его статус, а за саму его сущность. И таким он был только для Димы, — А теперь слушай внимательно и пытайся записать на своё серое вещество: ты не виноват, ни в чëм. Ни в том, что порезали Штока. Ни в том, что какая-то шалава тебя зажала в комнате отдыха. Что ты, что он — жертвы обстоятельств, понял? — Понял, — академик кивает и понуро опускает голову, прикрывает глаза, — Что-нибудь стало известно о нападавшем? — Я как раз по этому поводу к тебе и пришёл, благодаря Серёже его удалось разговорить. Зовут Август Аддерли, родом из Англии, учился вместе со Штоком и во время учёбы он был его главным мозгоëбом. Вскоре мозгоëбство переросло в ломаное подобие соперничества, которое быстро рассосалось и эти двое пропали из жизни друг друга. А теперь главное. Помнишь, когда ты искал себе зама, на собеседование должно было придти три человека, а явилось всего два? Так вот, третьим был как раз наш ебанутый месяц лета, который «предвидел» свою будущую должность, напился заранее и всё проспал. И если посчитать, КТО ИМЕННО стал твоим замом, то это покушение было лишь вопросом времени. На этом всё. Дмитрий сдержанно выдыхает, открывает глаза и всё же решается посмотреть на Михаэля. Такой бледный, хрупкий, как фарфоровая фигурка, тронешь — треснет, разлетится на множество осколков, которые потом не склеить. Но он решается и с особой нежностью берёт немца за руку, ладонь не холодная, но и не тёплая, что-то между, большой палец оглаживает костяшки, прощупывает их сквозь тонкую кожу. Сжать крепче нельзя, отпустить боится — бессмысленно, но он всё равно держит. И ждёт, ждёт, что сейчас его ладонь сожмут в ответ, Миша откроет глаза и позовёт его по имени, Дима наконец объясниться и всё будет как раньше. Но нет. Шток до сих пор без сознания, единственный издаваемый звук — хрипы при вдохе, а рука так же безжизненно лежит. От желания вновь лить слëзы его резко отдёрнул голос Харитона и ощущение чужих пальцев на запястье. — Как два сапога пара, ей-богу. Знаешь, я в судьбу особо не верил, но с сегодняшнего дня похоже начну, — с донорской кровью проблемы возникли почти сразу. Четвёртой группы, как на зло, не было, все остальные были сугубо положительные. Казалось, ситуация безвыходная, но решение нашлось само. Дима. Первая отрицательная. Идеальный донор. Если можно было, он бы отдал её всю, но жить самому хочется, поэтому пока ограничились малым количеством. Можно ли это считать своеобразной попыткой попросить прощения? Возможно. Надеется ли он на то, что его простят? Однозначно. — Кстати, ты решил, что делать со Шкурëвой? Ах да, ещё это…***
Шкурëва Мария Геннадьевна Каждый человек на предприятии, который был знаком с этим человеком, хотел или стереть себе память, или пустить пулю в лоб. Причём приходится уточнять, в чей именно лоб. Не пышущая особым интеллектом особа попала на предприятие исключительно благодаря родительским связям и только с расчётом на то, что сможет найти тут идеального кандидата для замужества. Да вот только никому особо не приглядывался ни адский характер истерички-интригантки, ни копна белëсых жиденьких волос на крупном овальном лице с непропорционально мелкими тёмными глазëнками. Но ей было как-то плевать, ибо удачный для неё вариант так (не)удачно нарисовался на горизонте.***
—… и вот значится подхожу я к его столу, бумажки положить, смотрю — рукава закатаны, а там знаешь что? Ш. М. Г! Шкурëва Мария Геннадиевна! Ой, Людочка, всё! Судьба моя это! — Ну не знаю… — Робкова Людмила Игоревна, которую все знали, как Людочку, была полной противоположностью Марии. Тихая, робкая, дружелюбная, идущая сюда со знанием своего предназначения и ради работы, она выстроила образ прекрасного сотрудника и товарища. Чем как раз и пользовалась Шкурëва, — Ты не пойми меня не правильно, я за тебя рада, но… Ты уверена, что это твои инициалы? Группу крови видела? И к тому же, где твоя метка, если у Дмитрия Сергеевича она есть? — Ой, да ну тебя! Вечно всю красоту портишь! Группы эти так, для красоты, да и метки у меня нет, потому что не знает он, что судьба ему меня уготовила. А я вот про него с самого начала знала и метка у него появилась! Люда спорить не стала, ибо это было бесполезно, только махнула рукой и мысленно взмолила всем потусторонним сущностям, чтобы «подруга» не совершала глупостей. А глупость она всё же совершила, начиная лезть к Сеченова в комнате отдыха…***
— Я… Что-нибудь потом придумаю… Сейчас как-то не до этого… Захаров кивает, понимается на ноги, разминая затëкшее колено. Берёт стул, ставит рядом и садится. И теперь они лишь молчат, Дима думает о чём-то своём, а Харитон ждёт. Сейчас говорить нельзя, нужно уловить момент, критическую точку, близкую к точке невозврата и щёлкнуть, прям метко, прицелиться глазами ястреба, дабы слова полетели как птица удод. И ждёт он терпеливо, как хищник в засаде, до онемения конечностей. Проходит несколько минут, может час, он слышит всхлипы. Вот, момент настал, легонько тычет локтëм в бок. — Кстати, я понимаю, что сейчас не время, но… У меня там Муся окотилась, придёшь на котят посмотреть? Всхлипы прекращаются, Дима замирает и чуть приподнимает голову. Слëзы застыли в глазах, а после пары морганий свалились на пол. Кивает, почему бы и нет? Стресс снять надо и это самый лучший вариант.***
Сколько прошло времени он уже не знал. Дни? Недели? Месяцы? Годы? Он совсем сбился. Но со слов Серёжи дело близится к концу декабря, а там уже и к Новому году. И всё было бы хорошо, если… Если бы Миша очнулся… Бывало он что-то мямлил, двигал головой и руками, даже глаза немного открывал. Но это лишь на пару мгновений, после опять падал в небытиë. И Дима каждый раз терпеливо ждал, каждый раз забивался в угол и плакал, сначала просто в пустоту, позже в плечо Нечаева. А тот его успокаивал, мол скоро Новый год, время чудес, может и Шток к этому моменту очнётся. В чудеса академик уже не верил, но свою надежду трепетно хранил, как драконы в сказках охраняют золото. Ждать, надо было просто ждать… А сейчас он лежит в кровати, смотрит на потолок своей спальни, но не видит его. Ночь сегодня такая тёмная, кажется включишь свет, а ничего не изменится, так и будет перед глазами антрацитовая тьма. Но в отличие от своего брата Дмитрий темноты никогда не боялся, наоборот, ту он считал своей помощницей. У художников белый холст и кисти. У него воображение и тёмная материя пространства. Он не рисует, но восстанавливает комнату по памяти, он видит шкаф, комод, стол, люстру, тумбу, идущую в сторону кровати кошку. Феня ложится возле руки, пальцы чувствуют мягкую шерсть, чешут бочок, глаза закрываются, сознание отключается. Наконец-то он засыпает.***
Открывает глаза он в поле пшеницы. Золотые колосья покачивались на ветру, клонились к земле, точно живое существо жались к телу, требуя ласки и внимания. Он откидывает голову и смотрит в небо. Глубокое небо, синее, такое, которого просто не существует в реальности. Он крутится на месте, ищет солнце. Его нет, оно и не нужно, в тёмной синеве он видит… Звëзды. Сотни, для кого-то мало, но ему достаточно, пусть светят, хоть и не греют, как солнца бродяг. Видны даже некоторые планеты. Вот, да, вот Сатурн и его кольца! Вот Марс, красный, чем-то напоминает прыщ. Нет, Марс ему не нравится. Выделяется Юпитер, самый крупный, король этого неба. С Ураном и Нептуном сложнее, они как хамелеоны сливаются, скрываются, не хотят быть увиденными. Венеру и Меркурий он так и не находит, он лишь слышит хруст веток и освистывание. Опускает голову и смотрит по сторонам. Вокруг пшеничного поля сосновый бор, барьер, защитник. Опять кружит, осматривается и видит его… Миша стоит на самой границе сосен и пшеницы. Стоит и улыбается той самый улыбкой, которую так любил Дмитрий. Такая чистая, искренная, которую видел только он. У Штока на голове венок, ромашки, колокольчики и одуванчики сильно пестрят на фоне тёмных кудрей, но Боже, как же они ему к лицу. На лицо падает пара прядей и Сеченов видит шрамы. Сначала тот самый, рассекающий бровь, с которого всё началось. После шрам-подкова на переносице, глубокий, заметный, внутри всё сжимается в болезненный узел. На губе мелкий, еле заметный, но тоже неприятный. Тело прикрывает до безобразия белая рубашка и такие же белые брюки. Белый, как призрак... Нет, Миша не придёт к нему во сне, чтобы сказать, что он умер. Так ведь..? Тот лишь кивает и подмахивает рукой, зовя за собой. Белый силуэт входит в бор, лавирует меж стволов и растворяется, оставляя после себя следы и хруст веток. И Дима срывается на бег, бежит сквозь колосья, маневрирует между деревьев, бежит без остановки, и выходит к... К краю. Он видит горы, зелёную долину, реку, одинокие ели. Небо здесь другое, тоже глубокое, но тут есть солнце, закатное, ушедшее до половины за горизонт. Небо красное, как кровь, к краю оно золотистое, в центре оно фиолетовое и тоже со звёздам, но уже обычными, не такими, как в поле. — Мне же ещё рано, так ведь? — Шток появляется неожиданно, совсем рядом, но Дима не смеет дёрнуться, лишь немного поворачивает голову. Михаэль стоит, смотрит куда-то в ноги, руками осторожно теребит пуговицу рубашки. Такой белый и чистый. Такой родной... Дима еле сдерживает слëзы — Рано чего? — Умирать, — Сеченов не выдерживает и прижимает немца к себе, всхлипывая. Тот обнимает его в ответ и гладит по спине, — Я скучал...***
Счастье было не долгим, его разбудила череда громких ударов в дверь. Кое-как встав с кровати, академик накидывает халат и плетётся в коридор. Ключ в замочной скважине проворачивается, дверь отворяется, не успевает сказать что-то, как его хватают и начинают резко трясти. — ШЕФ, ПОДЪËМ! — перед ним стоит встревоженный и запыхавшийся Сергей, — Шток очнулся...
