Группа крови на рукаве

      Бежит, бежит, бежит без остановки. Стискивая зубы, удерживая в горле ком, бешено сопя. Он не слышит дикий рёв сердца, он не слышит крики Нечаева, он не слышит, как на неудачном повороте подворачивает ногу и игнорирует боль. К нему, к нему, к нему. У двери палаты он резко останавливается. Точнее его останавливает Сергей, вставший посреди дороги и в чью грудь он буквально впечатался.       — Ебучие пироги, шеф, притормозите! — он меняет положение головы, на кончике носа, неприятно щекоча, застыла капля пота, взмокшие волосы растрепались и сейчас больше напоминали разворошëнное птичье гнездо. Дышит хрипло, через рот, почти как собака, только торчащего языка не хватает. На подвëрнутой ноге стоять больно, трудно, но он терпит, терпеть необходимо, сейчас он должен быть сильным. Или хотя бы попытаться быть таковым.       Всë как в тумане, он чувствует, как одной рукой Сергей обнимает его за плечи, другой пытается "расчесать" его, надеясь придать ему более-менее подобающий вид, что-то говорит, успокаивает. Дмитрий был наслышан о собаках-поводырях или тех, которые специально были обучены облегчить жизнь человеку в моральном плане. Лабрадоры, ретриверы, овчарки, терьеры. Сейчас Серёжа походил на большого добродушного лабрадора, того самого поводыря, который был Сеченову просто необходим.       Дверь палаты тихонько скрипит, из неё кто-то выходит, обращается к Нечаеву, хочет что-то сказать Диме, но майор его останавливает. Харитон? Может быть он, может быть кто-то другой, сейчас это неважно. Серёжа встаёт сбоку, ладонь ложится меж лопаток, тихое "Идём". Нога даёт о себе знать, Дмитрий знатно выхрамывает, рука опасливо вытягивает в сторону стены. Конечно, когда рядом майор, беспокоиться о перспективе падения не следует, но лучше подстраховаться. Снова скрип двери, он входит в палату, наконец отлипляет глаза от пола и смотрит на койку. На него смотрят в ответ.       Самой главной загадкой и не менее главной изюминкой в Михаэле были его глаза. А конкретно их цвет. Неопределённая буро-зелëная мазня имела свойство менять оттенок в зависимости от освещения. Под одним углом больше зелени, под другим больше карего. То темнее, то светлее.       "Болото", — как-то раз подумал Сеченов, — "У него глаза цвета болота"       И он готов был увязнуть в этом болоте. Хотя нет, не так. Он УЖЕ увяз по самые гланды, но вылезать не хочется. Это его болото, самое красивое, с самой вкусной и крупной клюквой.       А какой временами в этих глазах стоял блеск и говорить страшно. Чистый, яркий, как у звёзд. И академик считал Мишу своей путеводной звездой, той, которую не найти на небе, которая только его. Но сейчас...

НИ-ЧЕ-ГО

      Сейчас глаза Штокхаузена больше напоминали два мутных шарика из пропитанного речным песком стекла всеми забытой пивной бутылки. И видно в них только печаль, безразличие, скорбь. Сейчас Миша чем-то похож на плюшевого мишку из стишка. Только если там просто оторвали лапку, но не бросили, то здесь дело могло дойти до похорон и... Чëрт, а Штока кто-нибудь вообще навещал, пока он был в отключке? И самое главное, навещал ли его Дима? От этих мыслей стало дурно, но уже ничего не поделать.       Сеченов кое-как хромает до стула, садится. Нечаев решил остаться снаружи. Вот, вот тот самый момент, сейчас необходимо выговорится, всё сказать, объясниться, но... Он молчит. Не знает, что сказать. И смотрит куда угодно, но не на Штока. Всё пошло не так. Тот в ответ апатично смотрит на свои скреплённые в замок руки. Молчание затягивается, напряжение растёт.       — Скажи, у тебя с той... Кхм... Лаборанткой правда ничего не было? Первый удар       — И правда, что ты сам за мной тогда пошёл? Второй удар       — Ты вообще скучал по мне? Третий удар, нокаут       Слëзы начинают непроизвольно течь, Дмитрий опускает голову, зажмуривает глаза, стискивает зубы до скрежета. Он должен быть примером для всех, для всего предприятия, показывать исключительные хладнокровие и рационализм. И теперь он выгорел. Он больше не хочет терпеть и не может. Он сломался...       — Дим? — Шток понял, что переборщил. Захаров кратко ввёл его в курс дела, что на самом деле произошло тогда в комнате отдыха, кто на него напал, что было, пока он находился в отключке. И академика хотелось сразу же простить (хотя он даже ни в чëм виноват и не был), однако блядская немецкая натура взяла вверх и жизненно необходимо было навести суету. Навёл, блин... Рука потянулась к плечу, но не достигла цели. То резко дёрнулось, раздался громкий всхлип, — Oh mein Gott, Дима...       Хочет сказать ещё что-то, но не успевает: его заключают в объятия не крепкие, но чувственные. Боится сжать крепче, но и отпускать не хочет. В этом весь Сеченов. Шток чувствует, как к его шее жмутся, как по ней текут чужие горячие слëзы. Неуклюже обнимает в ответ и поглаживает по спине.       — Прости, мне не стоило этого всего говорить, — его словно не слышат, слëзы потекли сильнее, под ухом слышится нескончаемый поток из повторения одного единственного слова: "Прости".       — Mein Schatz, хватит, я на тебя не в обиде. Тут и обижаться в принципе не на что, ты ни в чëм не виноват.       Дмирий отлипает и смотрит на него. Вместо двух мутных шариков он вновь видит две звезды, вновь видит этот любимый блеск в родных болотистых глазах.       — П-правда?       — Правда, — и, не дожидаясь очередного, по его мнению глупого вопроса, Михаэль целует академика, нежно, трепетно. Тот отвечает, так же нежно, боясь навредить, сделать хуже. Сейчас есть только они, им некуда торопиться.       Целый час они говорят о многом, в частности говорит Сеченов: о том, что происходило на предприятии в отсутствии Штока, как Феня игнорировала его, считая, что он расстался с немцем, как Сергей и Харитон дружно пытались вернуть его в прежнее русло... Говорил много, его терпеливо слушали. После наступила тишина, приятная, не давящая, умиротверëнная. Дима обнимает Мишу за плечи, прижимает к себе, уткнувшись носом в его волосы. Миша одну руку пожил поверх рук любимого, другой начал вырисовывать на больничном покрывале причудливые узоры.       Дима чувствует, как в него аккуратно тычут локтëм. Осматривается, видит руку Миши, повëрнутую запястьем вверх. Улыбается, закатывает рукав и приставляет свою рядом. AB (IV)Rh- 0 (I)Rh- С. Д. С.

0 (I)Rh- AB (IV)Rh- Ш. М. Г.

Идеальный донор и (почти) идеальный реципиент