Firelight

Хочешь уметь вертеться в мире, где рулят гуманоидные формы жизни – следуй их правилам, если недостаточно крут для того, чтобы их ломать. Правила могут быть идиотскими, основываться на стереотипах вековой давности, давящих на примитивное человеческое сознание, но по ним живут. Вот так, навскидку: если ты ростом с ребёнка, то за такового тебя держать и будут те, кто не поржут над твоей убогостью, глядя сверху вниз, или не перешагнут, не заметив. А если покрыт мехом, обладаешь парой пушистых ушей да хвостом, и по тупому совпадению в виде тебя делают игрушки, так вообще туши свет. Осталось только напялить кукольный костюмчик, чтобы эти придурки лопнули от умиления. Комбинезон был компромиссом. Равно как само существование Ракеты – вызовом, "да, я такой, я херово животное, и вам придётся смириться с тем, что такое животное, как я, может надрать вам всем зад". Не то чтобы ему было чхать на то, как он выглядит в чужих глазах, но раньше в приоритете было другое, а комбез – лёгким и практичным вариантом в жизни, когда он, целиком состоящий из острот и вони машинного масла, намертво въевшегося в материал, просто мчался по ней, не надеясь найти своё в ней место. Когда он заставлял воспринимать себя всерьёз старым добрым физическим насилием, вбивая насмешки в чужие глотки. Когда он не был капитаном. Когда был сперва бродягой с незаросшими шрамами от скальпелей, потом лихим охотником за головами, потом членом экипажа, пилотом, механиком, кем-то, кто не обязан держать образ, потому что красивые слова будет говорить другой. Странные времена пошли: отчаявшиеся планетники ждут бравых героев в сверкающей броне, в каждом пантеоне своих, чтоб победили всё мировое зло, исцелили раны, показали, что в этом мире осталось непоколебимо-правильным. А прилетают они – двое остервеневших от тишины на борту киборгов с дымными взглядами – и идут причинять добро как умеют, по случаю армагеддона делая скидку процентов в сто. До причинения добра на нервах легко перепутать с бандитской швалью. А если их вспоминают и узнают... это не всегда к лучшему. По затёртому комбезу настороженные взгляды растекаются, в процессе переплавляясь или в полные надежды, или разочарованные, а иной раз умудряясь сочетать одно с другим. "А где же остальные?" "Почему из всех шестерых – только... это существо?" "Те, кого нет, сделали бы всё иначе." Нет, взгляды никогда не царапали острее резаков, и это не пустые слова, ибо есть с чем сравнить. Их парочка добровольно забирается в такие адские дыры, из которых не выбраться, не потрепав шкуру, а перевязочный материал нынче дорог. Да всё вместе умудряется прорваться чересчур глубоко. До самых кабелей. Спустя месяц Ракета вдруг обнаруживает, что мир ещё способен надавать ему тычков, а он – это почувствовать, и что тычки не прекращались в течение всего этого времени, и между скелетом и имплантами есть что-то ещё, умеющее раниться и кровоточить. Вынырнув из стазиса, он подсчитывает ущерб и не ужасается только потому, что утратил способность ужасаться, спалив все реле ещё на Терре, если не до неё. Надо что-то сделать, чтобы не развалиться раньше срока – мир щерится арматурой и выдыхает яд куда губительнее, чем прежде. И, кажется, в этом мире под ногами рассыпано больше битого стекла. И горячей, обжигающе-колкой пыли. Когда очередной комбинезон приходит в негодность – что происходит довольно скоро, зато возгорание в машинном удаётся ликвидировать без худших последствий и бóльшего ущерба – на замену Ракета берёт... нечто другое. Паковаться в такое количество одежды зверски непривычно, он путается в ремнях и застёжках, матерясь сквозь зубы, зыркает на коробку, в которой заказ притащили к самому трапу, но даже не помышляет об отмене. Сам выбрал. И отражение в иллюминаторе, тёмно-зеркальное, в общих чертах смахивает на фото из онлайн-каталога, за исключением торчащей из воротника мрачной физиономии. Бывший Страж накрывает её пятернёй, но не чувствует холода стекла и не слышит стука коготков: перчатка с кожаной нашлёпкой отрезает от ощущений. За функцию поддержки позвоночника нет нужды цепляться после стольких лет, а тяжесть на поясе не кажется чем-то новым: он ходил на миссии с ручным огнестрелом и прежде, выбирая по ситуации. Что чуть более дико, так это не чувствовать ступнями пол, а плечами – воздух, Ракета переминается с ноги на ногу, коготки скребут подкладку сапог изнутри, ткань придавливает шерсть – но определённо дарит больше тепла, тяжёлого тепла. Он договаривается сам с собой и с миром на новый компромисс – избавиться от сапог и перчаток, если совсем припрёт, но пока держится. Хотя поступь стала грузнее, и как-то странно слышать свои шаги настолько отчётливо и гулко. (Сапоги с тех пор сменяются регулярно; они, скинутые мимоходом, чтоб тише красться и легче карабкаться, теряются на вражеских базах, улетают в дыры в обшивке, тонут в кислотных болотах и кратерах вулканов – но как часть униформы возвращаются неизбежно. Всё-таки капитаны босыми не ходят. Даже капитаны, собранные из меховых чучел и железного мусора.) Тактильные ощущения он компенсирует своими методами, всаживая в наручи портативный навигатор и рацию, разживаясь очками ночного видения и десятком других мелочей, с которыми наконец чувствует себя готовым ко всему. Это по-настоящему работает. Форма добавляет... собранности? дисциплины?... значимости какой-то, что ли. Меньше шерсти, больше защиты, и плечи распрямляются сами, когда доводится стоять перед толпой. Он никогда не был героем в сияющих, без единого ржавого пятнышка доспехах – никто из его семьи не был. И под чужие ожидания он подстраивался последним. А скажи кто-то, что именно это Ракета сейчас и сделал, возможно, он рассмеялся бы хрипло, надломленно. Что, стал выглядеть весомее? Теперь не перепутают с налётчиком и/или космическим бомжом? Да класть он хотел на то, что о нём думают, он просто экономит время своё и общее, но вряд ли кто из этих дураков бы понял. Зато отчего-то кажется, что понял бы Йонду. Вот так внезапно – Ракета давно не приписывает мертвецам советы (хотя продолжает строить жизнь по постулатам "а-что-бы-они-сказали-или-сделали"), но от акулозубого капитана – неслучившегося друга-наставника – так и просится что-то вроде "Растёшь, парень". Да уж, пережил подростковый бунт длиной в жизнь, перебесился. Дом – обрёл и перестроил на сто раз. Дерево – посадил. Сына – вырастил. Даже если от всех троих почти ничего не осталось, как и сил бороться и вообще дышать, он цепляет на пояс бластеры или лёгкие лучевые пистолеты и идёт спасать тех, кого не знает, кто не знает его, кто не виноват в том, сколько он через себя пропустил. Может, это стоит отнести к какому-никакому, но прогрессу: те, кто совершенствуют свои обновки, наверное, планируют дожить до конца недели.   (Небула? Она замечает сразу, хотя никак не комментирует. Когда Ракета впервые показывается перед ней в новом костюме, плотном, закрывающем всё, кроме морды и хвоста, она ловит себя на мысли, что спрятавший всю "животность" хозяин корабля отгородил от мира привычного знакомого себя, и в сочетании с радикально новой моделью поведения это всё больше склоняет к идее, что она имеет дело с совершенно другой личностью. "Лиса", "хорёк" и "грызун", и без того уже исчезающие из обихода, попросту не липнут к нему, скатываясь по ремням и кожаным вставкам.) (И раз уж напарник взял привычку использовать её в качестве подставки – заехать сапогом по уху вовсе не то же самое, что впиться в кожу когтями, невесть какую грязь месившими. Потому лично она ничего не имеет против его изменения имиджа.)