Firelight

Бенатар всегда был таким огромным? Тупой вопрос, конечно, всегда был. Но даже после базы Мстителей, на которой, как оказалось, можно так поселить небольшую армию, чтоб при желании её состав вообще не пересекался, Бенатар ощущается чём-то необъятным, колоссальным, давящим на позвоночник каждым листом металла. Тем не менее, Ракета, никогда не страдавший агорафобией, выбирает его: едва ли кто из терранцев заметит, что дверь в его комнату, одну из множества типовых, больше не заблокирована изнутри. Пора вернуться. Это его дом, в конце концов. Можно слоняться по кораблю хоть несколько часов, бездумно поднимать и класть вещи, открывать и закрывать двери в отсеки. Садиться на любой стул, да хоть на пол, и не вставать, пока не онемеют ноги, а то и после этого не вставать. Можно в любой момент врубить двигатели и стартовать в атмосферу: воздушный коридор будет кристально чист ещё пару десятилетий, не считая жалких потуг терранцев во внутренние полёты. При нынешних обстоятельствах, может, они и вовсе до выхода в открытый космос не дорастут. Не то чтобы Ракете было до них дело. "Я сматываюсь. Я должен. Я собираюсь." Зная, что никого нет за спиной, не оглядывайся и не жди возражений. Он попросту отвык, в этом всё дело. За месяц вспомнить, каково это, не удалось. Последние несколько дней он вообще помнит плохо, чётко осознавая лишь тот факт, что с возвращения на Терру из Садов (сердце стискивает холодом при одной полумысли) взошёл на корабль в первый раз, но как уходил с него со Мстителями (его просили пойти, он выгонял их, он сбежал первым, чёрт, у кого спросить и стоит ли оно того?), едва представляет. Дальше – белый шум да редкие вспышки прозрения, осознания, где он находится, что держит в руках, с кем говорит. Но в основном – белый шум. Визуально непрозрачный и тактильно холодный, и его больше ничем не перебить, потому как голоса терранцев органично вплетаются в него. Другие могли бы. Двадцать дней с катастрофы он готовился их услышать – чтобы узнать, что каждый из них умолк навсегда одновременно с Грутом. Он месяц ждал мертвецов. Единственный уцелевший Страж Галактики движется по коридорам мягкой походкой слепца, оставляя за собой рассыпчатый терранский дёрн (наверняка вместе с чьим-то пеплом) и избегая взглядом дверей кают, из которых больше никто не выйдет. Никакой музыки, никаких споров, никакого фальшивого пения, только его собственные шаги да ещё гул воздуховодов, слишком привычный слуху, чтоб его замечать. Бедному кораблику, спустя месяц вернувшемуся в родные руки, нужен нормальный ремонт, побитые крылья и форсунки и после Старка с Небулой наспех перелатаные "лишь-бы-пережили-пяток-скачков" двигатели заслужили пристального внимания и заботы. Определённо – но есть ли ему смысл вообще вновь отрываться от земли? Его пилот не уверен. И даже не стыдится этого мысленного почти-предательства. С этим местом всё неправильно. С этой тишиной всё неправильно. И ещё момент: Ракета по этому поводу ничего не чувствует. Ракета больше не чувствует боли. Пространство, время, мысли, всё, абсолютно всё на всех метафизических уровнях съезжается в гигантскую воронку, где отсутствие цвета – само по себе цвет, однородный спектр. Когда-то он жалел, что в него не втиснули функцию отключения боли, блокировки рецепторов – изрядно пригодилась бы, да только у его ублюдка-создателя "через-боль-приходит-сознание" были иные планы, а мнение объекта P13 из группы 89 никого не интересовало. Сейчас думается, что передоз болью в конце концов привёл к некогда желанному эффекту: став его частью, она перестала ощущаться помехой. С маленькой побочкой – она отравила и окислила всё, до чего дотянулась. Перегорел какой-то предохранитель, выбило пробки, и больше ничего ни в его ущербном теле, ни в гениальных мозгах не работает как следует. Как иначе объяснить, почему довести Бенатар до Терры стоило таких усилий? Почему так трудно просто держаться на ногах? Подавать сигналы конечностям, чтоб шевелились, и лёгким, чтоб делали вдох за вдохом? Коридоры приводят на мостик, где на фоне лобового иллюминатора торчат чёрными тенями пустые кресла, шесть напоминаний, и не горит ни один пульт при них. Тюремный обход завершён, думает Ракета и чуть не спотыкается, услыхав порождение своей же глотки, полусип-полувсхлип; похоже и на стон боли, и на первые в жизни попытки рассмеяться. А есть-таки на метафоры силы. Последний резерв. То-то ему мерещилось, что эту монотонную прогулку без цели ноги ещё помнят. В тюрьме его головы чертовски тихо и холодно. На счету его тридцать восемь побегов – двадцать два из жизни до Стражей, пятнадцать с ними, а самый первый, о коем и Корпус Нова не в курсах, стоит особняком, расцвеченный вспышками выстрелов и звенящий в голове чужим надсадным речитативом и собственным диким воем. Так было. Но из этой тюрьмы сбегают другими путями. На попытки приспособиться сил не осталось. И когда, чёрт возьми, он пытался приспособиться к заключению? Ракета едва не терпит фиаско даже в том, чтоб тупо свалиться в кресло – покачнувшись, хватается за подлокотник, успев садануться о него грудью и зашипеть сквозь зубы, насколько хватило невыбитого воздуха. Позорище. Не для того ведь продирался так далеко через всю эту срань, злобу и презрение, чтобы расклеиться враз. В одиночестве, между прочим, продирался! Всего-то вернулось статус-кво. Всего-то откатились к началу, и даже шрамы ноют в тех же местах, что прежде. Да под когтями вместо засохшей крови – чёрная земля. Вжавшись спиной в кресло, подтянув ноги к груди и обернув их хвостом, он замирает, пополняя собой ряды отключённых приборов. Единственное движение за миллион лет – скользнуть пальцами вдоль сенсорных панелей в подлокотнике, чтобы пробудить хотя бы одну сотую часть системы, но смысл теряется ещё на половине жеста; Ракета роняет поднятую руку на колено, проводив взглядом. Какая-то команда зависает на полпути, незавершённая, что-то не рождается на вирт-экране, и чёрт с ним. Никто не заметит. Никто не позовёт. Никто не будет ломиться в двери. Иллюзия замкнутости в своём, личном, себе принадлежащем – при том, что за иллюминатором всё та же ночная Терра и всё та же база, и Бенатар торчит на чужой территории, пока позволяют, или не вспоминают, или пока всем просто плевать. Больше нет сил, больше нет слёз, больше нет планов, и, по сути, ничего, что делало Ракету Ракетой, выживальщиком-механиком-бойцом-Стражем, тоже не осталось. Родной корабль – и тот ощущается нелепой декорацией. Да мерещится порой в тишине, будто кто-то трясёт за плечи и рычит в ухо: "А ну, прекратил! Собрался! Встал и пошёл жить!" Так всё просто, единственная непонятность – что с этой жизнью делать дальше. Не то чтобы осталось кому волноваться, сдох он или ещё нет. Ракете нравилось жить – понравилось, когда он узнал, что это такое, вырвавшись из плена лаборатории, оставив Контр-Землю пятном на краю галактики и сознания. Когда мир распахнулся перед ним, обнажив и дерьмо и гниль, но они, по крайней мере, были настоящими. Сквозь перманентно чёрно-серую полосу, в которую на бешеной скорости сливалась жизнь, удавалось урвать клочки простых радостей, будь то прибор с нестандартным типом проводимости энергии, в коем хотелось покопаться, или новый вид алкоголя, что хотелось попробовать. Расставаться с этим не тянуло, как бы паскудно ни бывало. Каким бы бессмысленным ни казался путь. Как бы ни жрала тоска, когда судьба в очередной раз лишала того немного, что он имел. И инстинкт самосохранения пока не отказал, перепавший в двойной дозе – и от железной плашки в мозге, и от животного. Но... Жить раньше не было так мучительно. Под ударами тока, визгом пил, шквалами огня – не так, как в обледенелой неподвижности пустого корабля, который совсем недавно не был пустым. А жить за других так и вовсе осточертело. Не многовато ли на этом кладбище камней, а, Вселенная? И эти... человеки смотрят на него, обнажённого до мяса, пока он просто пытается сделать вдох под толщей намёрзшей, концентрированной боли. Когда Тор умахнул с теми, кто остался от его народа – или когда они умыкнули его для его же блага, или чтоб он помог им, если окажется в состоянии – за него стало легче, за себя – только хуже. Ракете умахнуть было некуда и не с кем. Хватило на смазанное прощание, да не более, и только после, когда он глядел через окно долгого коридора на трепещущее алое пятно плаща вдалеке, всплыло в сознании, что никакими контактами они не обменялись, и куда именно асгардцы собрались бросить кости, он даже из вежливости не спросил. Вот и сдохла дружба, не родившись. Да оно и к лучшему. Дружить с Ракетой, похоже, всё-таки опасно для жизни, хоть иногда судьба настигает немного позже, как раз чтоб успели об этом позабыть. Прочая толпа осталась тут, или это он остался с толпой, но отдельно от неё, если можно так выразиться. Общих погибших знакомых здесь хватает у всех, персональных драм – тоже, и это никому не впервой, потому о правильных словах и тишине Мстители знают всё. Или нет. К некоторым вещам не подготовишься. Их знание... оно очень местное, терранское, это чувствуется. Смесь мировоззрений планетников, не выбиравшихся за пределы одного мира; существ, которые говорят о своих чувствах и подбирают для них слова, пусть даже в мыслях; существ, давно решивших для себя, как и с кем правильно переживать горе, чтобы уцелеть. Он не вписывается. Чего и следовало ожидать. "Мы начали знакомство с того, что хорошенько постреляли бок о бок, потом все дружно проебались, потом потеряли по половине себя. Ну, кто-то потерял семьдесят пять процентов, так сложилось. Кто-то сто. Херовое представление о "балансе" имела эта лиловая фасолина, которой Тор запоздало снёс башку в Садах. В любом случае, на похоронах мира дружбу не заводят." Спасибо, назаводился уже, поддавшись на такое глупое "никто не должен быть одинок". Завелись сами, аж пятеро. Задержались в жизни, приняли, замкнули на себе и после всех потерь, пережитых только благодаря ним, устроили кульминацию из кульминаций, сгинув одновременно, без прощаний, в чужих битвах. Вся семья сразу, включая того, кто впервые за четыре года назвал его "папа". Всё, что о нём здесь знают – глаза загнанного зверя и дёрн вперемешку с пеплом на руках, и пока друг от друга им есть память, общие символы и надежды, от него – только факт его трагедии и маленьких смертей каждое утро до ночи. С Терры надо валить. Как можно скорее, пока до костей не разъело жгуче-кислотным отчаянием, попытками в сочувствие и – в самых запущенных случаях – на миг блеснувшими тусклыми взглядами "мой бог, оно говорящее, оно умеет ходить и ломаться внутри, как все мы" (нет, дословно он этого не слышал, но за терранский месяц научился читать по глазам лучше, чем за много лет). А только что после? Что? Ракета криво усмехается – скулам больно с непривычки, будто врезались вживлённые скобы. Вот опять же. Бежать с Терры, бежать с корабля, бежать, всегда-всегда бежать откуда-то, а не куда-то. Так чем не наказание, достойное столь презренного неудачника – навеки запереть себя в самой странной из тюрем? Вот этой, в которой чертовски много тишины, чертовски много призраков и чертовски много острых предметов... Рука дёргается, коснувшись кончиком пальца края вирт-окна, и карта послушно разъезжается на всю ширь, изрешеченная малиновыми маячками. Все до одного пульсируют – пулевые отверстия, из которых кровь брызжет толчками, очаги боли, и блуждающий взгляд больше-не-Стража не может охватить картину целиком. И эта надрывная, эпилептическая пульсация почти выводит его из кататонического оцепенения. Их... так много? Слишком много. Галактика взывает о помощи, которой неоткуда прийти. В каждой из этих точек сейчас кричат, срывая голос. В каждой – взрывы и океан страдания. Там определённо громче и жарче, чем здесь. Только это Питер бы уже поскакал высчитывать путь, фантазируя на тему очередного идиотского плана, только это Гамора проверяла бы орудия, Дракс чистил бы ножи, Мантис носилась бы по мостику, помогая каждому по мелочи, а Грут ворчал бы, что приходится отвлечься от игры, а сам топорщил сучки и готовился ломануться в бой, когда позовут. Все они горели этим, хотели спасать, но... разве он когда-то был средоточием альтруизма? Ага, но что тогда по броне Роудса, которую он бросился чинить сразу после Ваканды? Что тогда по той программе розыска и оповещения, что он пустил в их систему на следующий день? Что тогда по магнитным минибомбам и карманным генераторам силовых полей, собираемым сотнями в день, чтоб Мстителям было с чем нелетально усмирять бандюг и защищаться от народного гнева? Делал что умел для тех, кого не знал, потому что хотел занять руки и голову, или потому что ему нужны были ценные и доверяющие ему союзники, или потому что результат что-то для него значил? Была не только закрытая изнутри дверь, вспоминает Ракета, чувствуя, как белый шум наконец туманом расползается прочь от мигающих ламп-маячков. Десятки мелких просьб от Романофф, эквивалент "ты-здесь-ты-не-один-ты-нужен-этой-жизни" в исполнении девчонки-бойца. По-военному краткие переговоры с Роджерсом, тень облегчения от того, что появилась задача на день. Распитый на пару с Тором виски, вкус которого почти не чувствовался; горькая необходимость хоть как-то это проконтролировать. А ещё в промежутке случилась Дэнверс. Эта выскочка Дэнверс, с которой впервые удалось пересечься лично – в слухах её называли то перебежчицей-кри, то ксандарианкой с промытыми мозгами, но правда о вселенской героине оказалась куда безумнее. И почему именно Терра производит такое количество сумасбродов и героев, иногда даже два в одном? И этот промежуток, в котором Ракета нагнал её, заскочившую на базу с лекарством для Старка, вряд ли забудется скоро. – Эй. Как там?.. С Ксандром ничего не понять: сводки истерят, транслируя жуткие кадры трёхнедельной давности, на которых люди исчезают прямо со спасательных работ, из госпиталей, стираются из реальности, опадая крошевом – и повлекают за собой новые аварии и разрушения. Командор Ирани Раэль, похоже, в числе распылённых, о Романне Дэе сведения исключительно противоречивые, и по личной связи он не отзывается. Обитаемые миры сходят с ума, даже от Опустошителей, чёрт возьми, ничего толкового за сутки Ракета не добился (самое поганое – нет ответа от Краглина, нелепо-суматошного, но – верного союзника). Капитан Марвел – вестник открытого мира, нестареющая спасительница народов, скользящая по космосу без кораблей. Что бы она ни видела, пока моталась за ксорианским эликсиром для Тони... он хочет знать. Должен знать, что творится за пределами этого булыжника. Женщина едва мажет по нему взглядом; румянец сполз со скул, в изломе бровей – непривычная усталость. Не замедляясь, роняет через плечо: – Слетай да посмотри сам. Сесть за штурвал, сейчас, опять, последний раз ведь так замечательно прошёл, продолжает мозг, радостно подкинув кадры с обгоревшим металлом перчатки, плывущей перед глазами панелью управления и в единый миг сверкнувшим за перечёркнутым стеклом кораблём. Течёт по хребту мерзкий липкий холод, и, не думая и пытаясь не чувствовать, Ракета рявкает: – Слова-то подбирай, сестричка! Кэрол разворачивается, хлестнув белокурой копной по плечам, губы её поджаты. – А что тебя держит? Это твой корабль и твоя жизнь, – она двигает плечом, запакованным в форму. – Я тоже отправлюсь, как только навещу кое-кого в Луизиане. Её деловитость, в другое время заслужившая бы ободрение, воспалённым нервам кажется безаппеляционностью и просто не может не бесить. Капитан Марвел – таран, тяжёлая артиллерия, капитан Марвел – Капитанша, Кэпша, одним словом – прёт буром, всегда точно зная, как кому следует поступить; оппонента её так и тянет скрестить руки на груди и расставить ноги, уперевшись покрепче, чтоб не снесло этим буром. Моделью "Дэнверс-001". – Никаких "тоже". Я т'я не знаю, ты меня не знаешь, и давай ты не будешь за меня решать, лечу я куда-то или нет! – Рано или поздно тебе придётся. У таких, как мы, нет роскоши забиться в угол и распустить сопли, пока мир горит. Думала, ты уже понял. Лёгкие перемыкает – моментально, до сдвоенной боли в груди. При всей справедливости её слов Дэнверс хочется вцепиться в горло. Или хотя бы заорать "да что ты знаешь о моих чувствах, стерва белобрысая?!", потому что девчонка-зажигалка с агитплаката не смеет так говорить о его потере, будто её можно перескочить, забыть, просто скомкать и выбросить память... Только, во-первых, остро заточенные слова Кэрол умудряются прорезать туман в голове, в отличие от тех же считанных с методички утешений Роджерса, наслаивающихся на этот туман. А во-вторых, она первая за пять-или-сколько-там дней, из-за кого реально захотелось мобилизовать остаток сил на ответ. Матерный. Но Капитанша не даёт ему времени. – Я наслышана о вашей команде и точно готова сказать, что во многих мирах ждут именно вас. Тебя с твоей электроникой и твоими мозгами, – конкретизирует она. – Каждый из нас может что-то сделать. Вселенной нужны Стражи Галактики не меньше, чем Мстители – Земле. – Стражей больше нет, если ты не заметила, – выплёвывает Ракета, и от самой этой фразы горло и грудь раздирает, будто рвёт желчью. Долго ещё привыкать. Дэнверс не меняется в лице. – Зато галактика на месте. Слегка наклоняется, не сравняв уровни, но хотя бы избавив от необходимости выворачивать шею, чтоб пересечься взглядами. – Но она в огне, – говорит она с расстановкой, и в её глазах тот огонь отражается, расплавив зрачки. – От выжившей половины вот-вот останется четверть, а я физически не успею в миллиард мест сразу. Возвращайся, мохнатый. Если нужен смысл жизни, почему не такой? Может, это и логично. Может, во всём этом больше правды – может, Ракета сам сказал бы себе или кому другому то же самое. Может, даже говорил прежде. Да ведь ей нет дела до того, найдёт ли он смысл жизни, эй. Пока это звучит как "отважной звёздной девочке нужен стабильно работающий механизм, чтоб мог подсобить там, где ей покажется излишним распыляться своей могучестью". Этакий сайдкик на подхвате. И это тоже логично, но на логичное мышление у Ракеты сил не осталось, а на злость – теперь – очень даже. – Легко болтать о смысле жизни той, для кого в ней ничего не изменилось! По крутолобому, крепкому лицу – да надо же – пробегает тень, и скулы бледнеют и заостряются сильнее прежнего. Распрямившись, Дэнверс чеканит: – Не думай, что, раз я не командный игрок, я ничего об этом не знаю, и мне не по кому скорбеть. Я не обязана знакомить тебя со своими мертвецами, чтоб сдёрнуть с места. Она уходит ровными гулкими шагами, оставляя его полупьяным от гнева и на четверть ожившим. Какая-то сотая доля ещё вспоминает с запозданием о том, что он раскопал для неё неделю назад в поисковой системе, и о том, кто ждёт и уже не ждёт Марвел в Луизиане, а потом все сто процентов Ракеты резко выталкивают воздух из застывших лёгких вместе с ругательством, безнадёжно-чёрным, и разворачиваются в противоположную Кэрол сторону. Пока ещё противоположную, ведущую в недра базы, полной чужих и чуждых гуманоидов. Есть что-то невыносимо честное в том, что он отныне нужен всем и одновременно не нужен никому. Что-то наконец выщёлкивает в голове, фиксируя в одном положении метафорические рычаги и тумблеры, взгляд изучает тревожные маячки со всё более растущим вниманием. Количество точек умножить на дни перелёта – примерный срок, который нужно продержаться, а когда они погаснут... проклятье, они не погаснут, только будут разбухать с каждым днём, понимает Ракета. Значит, не так. Значит, наведаться в каждую и выяснить, что он там может устроить, как помочь... а дальше – как пойдёт. И раз навсегда прекратить сравнивать свои методы и мотивации с чужими. Он будет делать что должен, будет совмещать роли техника, бойца и капитана, раз уж теперь на нём и только на нём и вооружение, и продовольствие, и вся дипломатическая херня, будет лично строить маршрут и распределять в очереди пункты высадки. Какое-то время. Возможно, не придётся терпеть долго. Но ещё хоть немного – надо. Диагностика запущена, со всех сторон бутонами распускаются вирт-экраны, разворачиваются графики. Обесточить хотя бы два личных пульта из шести, перебросить энергию в двигатели. Нужны заряженные орудия. Нужны запасы воды и еды, медикаменты, новые фильтры и радиаторы... и чем больше пунктов появляется в мысленном расписании, тем отчётливее тягостный ступор уступает место холодной сосредоточенности. Как прекрасно иметь цель, даже такую зыбкую. Уничтожены триллионы жизней. За месяц, что он просрал на Терре, погибли ещё миллионы. Одна новая смерть, не-первая-не-последняя, будет закономерностью. Но хрена с два он её приблизит так глупо. Она придёт сама собой, и, может быть, на сей раз Ракете повезёт не пропустить никого вперёд. (Брешь в этом замечательном плане обнаруживается, стоит ему за несколько суток до отлёта столкнуться с Небулой, наконец-то отлепившейся от всё ещё коматозного Старка и его невесты. Брешь, казалось бы, невелика – ну, подкинет он девицу куда попросит, а после пути разойдутся, как и должно. Казалось.) (Вот только даже в глубине своей истерзанной души он не мог предположить, что ей захочется внести в этот план коррективы – ещё прежде, чем он сам, очухавшись, пересмотрит его.)