Если бы не ты

      К моему огромному сожалению наступило лето. Почему к сожалению? — спросите вы. И вот, что я вам отвечу – я перестал видеться с ней. Хотя, мы и не общались особо, но у меня была даже малейшая возможность увидеть ее в толпе однообразных девчонок, которые являлись главными сплетницами университета. Вик считала их подругами, а они и про саму Викторию пускали слухи, только добрая и чуть-чуть наивная девушка не видела этого, ведь смотрела на мир сквозь свои розовые очки. Ох, как мне хотелось их разбить к чертям собачьим, чтобы она поняла кто ее подружки на самом деле, но я осознавал насколько больно ей будет в них разочаровываться. От того и не вмешивался в ее жизнь. Когда она видела меня, начинала улыбаться и махать в знак приветствия своей крохотной, бледной ладонью. Но как только она предпринимала попытку сделать шаг мне навстречу, перед ней, словно из неоткуда появлялся тот самый «желанный зять ее отца». Он мерзко и противно, по-хозяйски укладывал свою руку на девичьем плече и уводил в совершенно противоположную сторону. Я хотел разбить ему лицо, вы даже не представляете насколько сильно он меня бесил. До содранных костяшек пальцев, которые я в порыве гнева с огромной силой впечатывал в шершавые стены. До лунок от ногтей на внутренних сторонах ладоней. До выкуренной пачки сигарет в день. Настолько.       Я часто видел ее в университетской столовой. Она всегда ела только принесенную с собой диетическую пищу, пока другие убивали себя углеводами. Медленно укладывала каждый кусочек в рот, тщательно пережевывая. Я заметил за ней очень хорошую привычку – не разговаривать во время еды. И она всю нашу совместную жизнь следовала этому правилу.       И тогда у меня тоже была возможность поиграть с ней в гляделки. Виктория пропадала из мирка своих подружек, где обсуждались последние сплетни и слухи, модные новинки и мальчики, устремляла свой взор небесно-голубых глаз в мои янтарные и мы подолгу не отрывались друг от друга. Нам было так хорошо. Но потом ее прерывали те недалекие гадюки, что в присутствии Вик были примерными подружками, а за ее спиной пускали грязные слухи про нее и ее отца.       Когда обучение закончилось, я, признаюсь вам искренне, с застывшими слезами в глазах укладывал свои вещи в чемоданы. С теми же слезами на глазах я выкуривал последнюю сигарету из пачки, ожидая свой поезд на станции. Перед тем, как покинуть общежитие, я видел, что мою девочку усаживал в машину взрослый, практический лысый мужчина, на которого она была неимоверно сильно похожа. Лицо Виктории было таким же печальным, как и мое. Мне хотелось взвыть. Даже если бы я сделал шаг навстречу, дабы попрощаться, ее отец в ту же секунду бы выпустил мне пулю в грудь. Я не рискнул. Я верил, что судьба не оставит нас поодаль друг от друга. И знал, что она ещё не раз даст нам шанс рассказать о своих чувствах.       Я вернулся в Чевитавеккью в начале июля восьмидесятого года. Когда я вошёл в дом, из спальни мамы спустился Якопо. Он похлопал меня по плечу и направился к своей любимой невесте, а я мигом вбежал в ее комнату. На постели неподвижно лежала она. Веки были тяжелыми, залитыми свинцом, ее грудь еле-еле вздымалась и, признаюсь честно, я в первый самый момент подумал, что душа покинула тело моей матери. Но, поднесся к ее носу маленькое, карманное зеркальце, что лежало на ее туалетном столике абсолютно всегда, независимо ни от чего, я понял, что она жива. Я аккуратно коснулся ее руки, старался не разбудить слишком резко. Она еле-еле открыла глаза, чтобы понять, кто посмел нарушить ее сон.       Моя мама, такая красивая, властная женщина, совсем увяла. Ее карие глаза не блестели, даже когда их освещало раскаленное итальянское солнце. Ее лицо обдало морщинами. Она постарела сразу на десять лет… Я понял, что мне необходимы огромные деньги, чтобы вылечить ее. В тот же вечер я направился в порт, дабы найти работенку на лето и накопить средств на лечение моей матери.       По пути к пристани я размышлял на самые разные темы. Начал погодой — как сейчас помню, в моей голове постоянно крутилась мысль, что эта несносная жара меня начинала раздражать, — а закончил нашими отношениями с Викторией — вернее сказать, что, на тот момент, их полным отсутствием. Переглядки переглядками, а настоящего диалога между нами не было с того момента, как я ушёл от неё ранним утром двадцать девятого апреля.       Около небольшого деревянного, прочного пирса меня встретил старый моряк, с закрутившимися над верхней губой седыми усами. Как и полагалось людям его профессии он курил трубку, грудь его вздымалась каждый раз, как он подносил ее к губам. Старая, изношенная темно-синего цвета панама отлично гармонировала с его длинными клешированными брюками того же оттенка, а кофточка, с закатанным до предплечья рукавом, в бело-аквамариновую полоску сразу же давала понять кто стоит перед тобой.       В его владении была парочка небольших яхт, которые он сдавал приезжающим туристам и на которых собственноручно устраивал для них прогулки по берегу. Но их надо было драить и пришвартовывать. Чем я и согласился заняться за весьма хорошую, на тот момент отличную для меня, плату за такую-то работу — девяносто шесть тысяч лир в неделю. Остался бы я в дураках, как бы не согласился на такое предложение. Выходить на работу потребовалось уже на следующий день.       Мои планы изучить новые книги по юриспруденции потерпели крах. Пока старший братец занимался своей личной жизнью и считал, что предложив руку и сердце местной девчушке — Сильвии Кавалли — что, в общем-то, внешне была абсолютно не примечательна: со смуглой кожей, смолянистыми каштановыми волосами, едва ли вплетавшимися в косу, с зелёными, как болотная топь, глазами; не выдавшейся ни ростом – всего каких-то сто пятьдесят шесть сантиметров – ни фигурой – широкоплечей, с маловыраженной талией и едва заметными бюстом и бёдрами, составит вполне себе удачную партию, мне приходилось держать в порядке и чистоте наш маленький, одноэтажный домик. Мама на могла вставать с постели, хотя безумно этого желала, а я не мог дать ей волю драить на коленях деревянные полы, а после вымывать всю грязную посуду. Именно поэтому рано с утра я направлялся прямиком в порт, дабы подготовить яхты к наплыву туристов, ближе к десяти часам заявлялся домой, ухаживал за матерью и хозяйством, а к вечеру, когда солнце начинало склоняться к горизонту, я вновь шёл к пристани, драил палубы яхточек, что были затоптаны грязными сандалиями туристов, после чего идеально чистые и блестящие, крохотные, в сравнении с другими кораблями и яхтами, суда пришвартовывались моими руками к пирсу. И такими заботами был полон чуть ли не каждый мой июльский день того злосчастного восьмидесятого года. На тот момент злосчастного.       Пятого числа, когда я возвращался домой с пристани, мне пришлось заглянуть на рынок, чтобы купить свежих фруктов — персиков, винограда и апельсинов. Пока я выбирал самые лучшие, самые сочные и яркие персики, рядом щебетали старушки, да так громко, так весело, что я невольно стал свидетелем всего их разговора.       — Какая благая весть! — громко воскликнула брюнетка, чьи чёрные волосы были собраны в низкий пучок, на голове крепко держалась соломенная шляпа, подвязанная к подбородку белыми атласными лентами. Эти шляпы носились ещё в восемьдесят шестом году прошлого века, но эта старушка прямо-таки не снимая ходила в ней, и сколько бы раз я не видел ее на улице, на ней все время была эта шляпка.       — Просто прелесть! В городской поликлинике уже не хватает врачей, а больные гриппом все появляются и появляются. Как хорошо, что врачи Красного Креста, совместно с римскими студентами, придут к нам на подмогу!       Это случайно подслушанное известие стало приятным подарком судьбы для меня. В самую первую очередь я собрался отвести маму в городскую поликлинику сразу же, как только приедут врачи Красного Креста. Или же попросить их наведаться к нам домой, чтобы лишний раз не поднимать маму с постели. И только тогда, когда я принёс своей матери свежие фрукты, напоил ее водой и протер ее горяченный от температуры лоб влажным полотенцем, до меня дошло, что среди приехавших римских студентов могла быть она! Виктория училась на врача, а значит у меня был шанс, при том немалый, что мы можем встретиться. И надежда на наше скорое свидание, пусть и при таких обстоятельствах, овладела моим разумом и моим сердцем, даже слегка отодвинув желание скорейшего выздоровления мамы. Не без уколов совести, естественно. Я был таким суеверным человеком раньше, что каждую грешную мысль замаливал в своей комнате по вечерам. В моих руках трещали чётки и над постелью висели иконы, вышитые волшебными руками моей мамы.       Возвращаясь домой с пристани, когда все местные женщины собирались в беседке околы воды, чтобы обсудить последние сплетни нашего маленького городка, я и для себя выведал важной информации. Врачи должны были прибыть уже на следующий день. Я был так счастлив, что побежал домой со всех ног, что есть силы. Когда я вошёл в гостиную, то увидел маму, что читала книгу, сидя в мягком кресле. Радость мгновенно сползла с моего лица и я подошёл к ней, губами проверяя температуру.       — Мам, ты почему здесь? Я ведь говорил тебе не вставать с постели! — тогда я был раздосадован. Почему мои слова не воспринимались ей всерьёз? Я ведь хотел и хочу для неё лучшего, как и она желала и желает мне только самого хорошего.       — Мне стало легче, настолько, что я смогла подняться и открыть окно своей спальни, Дами. Я вдохнула свежий воздух и почувствовала себя снова живой, красивой, счастливой и молодой Розой Давид, а не старой клячей, за которой прислуживает сын.       — Мама, ты вовсе не старая кляча, что ты такое говоришь! Кстати, у меня есть для тебя отличная новость, — я хотел увидеть ее реакцию, а потому мигом развернул своё туловище в ее сторону. Карие глаза, такие же как и у меня, засветились блеском озорства и заинтересованности, словно у маленького ребёнка. Когда я слишком долго молчал, оттягивая минуту, как сообщу эту благую весть, во взгляде мамы я смог удивительно быстро отрыть фразу «не томи, Дами!». Так я и решил все вывалить сразу. — Завтра в город прибудут врачи Красного Креста, а с ними римские студенты. Я отведу тебя на приём, чтобы они поставили тебе диагноз, назначили решение и прописали список нужных лекарств, — мама тут же хотела начать возмущаться, вставая с кресла, но я аккуратно усадил ее обратно. — Деньги у меня есть, не переживай, на лето я устроился в порт, драить палубы маленьких яхточек, после чего пришвартовывать их к берегу. Работа не пыльная, и я имею девяносто шесть тысяч в неделю на руках. Все будет отлично!       На следующее утро я проснулся с отличным настроением. Солнышко закрадывалось в мою спальню сквозь занавески, пятнышками задерживалось на стенах, шкафу, изголовью постели. Как только я окончательно проснулся, мои ноги сразу же понесли меня на кухню, а руки перед этим натянули бежевую рубаху и коричневые брюки. Несмотря на солнце в тот день было не очень жарко, поэтому в брюках я не сжарился.       Я разбудил и свою маму. Она спустилась в кухню, где я приготовил ей завтрак — кофе и яичницу с беконом. На ней было цветастое платье фисташкового оттенка и белые босоножки из натуральной кожи, которые достались ей от бабушки.       Мы завтракали медленно, молча. Я был переполнен эмоциями. Мне хотелось, чтобы уже тогда врач осмотрел маму и рассказал бы про ее здоровье все. Почему такая красивая, мужественная, сильная и роскошная женщина завяла, как самый обычный цветок с приходом осени? Что стало тому причиной?       Я не стал тогда мыть посуду. Мы. сразу же направились в сторону поликлиники. Чивитавеккья такой маленький город, что нам потребовалось лишь десять минут, наверное, чтобы пересечь его весь. Тогда нам очень повезло. Мы пришли рано и больница была пуста. Я провёл маму во внутрь, тут же подходя к молодым медсёстрам.       — Доброе утро. Вы не подскажите, куда подойти, чтобы попасть к врачам Красного Креста? — я взглянул на неё полным безразличия взглядом, но какая-то моя внутрення очаровательность видимо заставила ее отупеть на минуту, и только после этого она ответила мне.       — Проходите в двадцать восьмой кабинет. Вас встретит синьор Николо Корси и его помощница.       Я лишь кивнул в знак благодарности. Мама прошла за мной. Кабинет с номером двадцать восемь мой взгляд отыскал очень быстро и я постучался в дверь. Через секунду препятствие в виде двери исчезло и моим глазам предстала она. Маленькая, низенькая, светловолосая макушка. Виктория Де Анжелис. Маленький ангелочек. Волосы ее были убраны в косу, на ней был белый халатик и резиновая обувь в бахилах. Она подняла на меня свои глаза и я понял, что так скучал за ней, что мне не хватило слов, чтобы свою тоску описать. Тогда я понял, что влюбился в неё на всю жизнь.       — Виктория, не подскажите, врач готов принять пациентку? — я стоял как истукан. Тогда это были единственные слова, которые слетели с моего языка.       — Д-да, конечно… — ее щеки стали такими пунцовыми, что я долго ещё припоминал ей ее непомерное смущение. Мама моя вошла в кабинет, а я остался ждать в коридоре.       Мне в тот момент казалось, что время идёт ужасно медленно. Что каждая секунда похожа на кристаллик песка, аккуратно и неспешно пересыпается из одной руки в другую, образовывая длинную песчаную струю.       Мама достаточно долго находилась в кабинете врача. Кажется, около получаса. Мне было все равно сколько ждать, главное – чтобы у мамы все стало хорошо.       Через полчаса моего томительного ожидания вышла Виктория. В ее руках были пробирки с кровью, которые ей нужно было отнести в лабораторию. Ее костюмчик уже был расстегнут на пару верхних пуговиц, позволяя всем видеть ее красивую, небольшую грудь. Мне это не понравилось ужасно сильно. Я вёл себя как собственник, да, это было глупо, но мне не хотелось, чтобы кто-то наблюдал за всем, что маленькая Вик так старательно ото всех скрывала.       — Виктория, как там мама? — аккуратно уложив руку ей на плечо я остановил ее. Она обернулась как-то слишком резко. В ее глазах читался страх, но на тот момент я ещё не понимал почему.       — Это обычный грипп. Синьор Никколо взял у нее кровь, которую я сейчас отнесу в лабораторию, и выпишет ей лекарства, которые помогут поскорее вернуть все на круги своя, — ее улыбка была слабая, грустная. — Можешь зайти в кабинет. Осмотр уже закончен.       — А кто ее осматривал? — наверное было глупо задавать такой вопрос, но мне не хотелось, чтобы какой-то мужик осматривал мою маму.       — Это делала я. У меня практика и почти все осмотры веду я. Синьор Никколо мой наставник, он помогает мне, если у меня возникают трудности, — я вникал в каждое ее слово, мне было очень приятно, что именно Вик была рядом с мамой. На тот момент ни мама, ни Виктория не догадывались, что в будущем станут друг другу близкими людьми. Но я уже на тот момент для себя решил, что добьюсь Вик во что бы то ни стало. Она пошла в лабораторию, а я вошёл в процедурную, где на стуле сидела мама, а за столом напротив старикашка, с практически полностью седыми волосами, очками на переносице и длинными усами. Он не вызывал к себе доверия.       — Добрый день, что с мамой? — я присел около неё, на кушетку. Этот синьор Никколо поднял на меня глаза и я сразу же уловил в его взгляде презрение. Ну и гадом он мне показался.       — У мамы Вашей грипп. Вот лекарства, которые необходимо купить, чтобы стало легче. Температуру сбивать только тогда, когда она превысит отметку в тридцать восемь градусов, — он протянул мне лист, где непонятным почерком были написаны названия лекарств. На тот момент я думал, что у всех врачей свой язык шифров, но моя супруга нарушила этот марафон врачебной каллиграфии. Все истории болезней, которые она заполняла, были идеальными.       — Хорошо, я Вас понял, спасибо.       — И постельный режим, обязательно. Не смею Вас задерживать. Выздоравливайте, — мы вышли из кабинета и мама сразу же начала причитать. Я уж забыл, когда она в последний раз с таким озорством в глазах разговаривала.       — Дамиано, ты что, знаком с этой молоденькой студенточкой? — я улыбнулся, кивнув на ее слова. Сам себе подписал смертный приговор. — Дамиано, почему ты ничего не рассказывал? А как вы познакомились? Дами, сыночек, ты обязан позвать ее сегодня к нам вечером домой. Отблагодарить ее за ее работу. Она так аккуратно взяла кровь из моей вены, что я даже не почувствовала. И осматривала меня аккуратно, температуру измеряла. Хорошенькая девочка, зови обязательно! — я был рад предложению мамы, но я не знал, смогу ли это осуществить… И тут в моем поле зрения оказывается она. Ее волосы чуть-чуть растрепались, но все равно она была прелестна. Пуговицы на халатике уже были застегнуты. Мама тут же толкнула меня в спину, заставив перекрыть дорогу блондинке. Я уставился на неё как дурак, а она подняла голову вверх и улыбнулась своей нежной улыбкой.       — Виктория, я хочу пригласить тебя на ужин к нам домой сегодня вечером. Я приду сюда, чтобы встретить тебя сразу же, как только ты закончишь работу, — я был очень неуверенным в себе парнем. Мои щёки горели от смущения перед красивой девушкой. Мама цокнула языком, подойдя ближе.       — Виктория, Вы прекрасный врач. Вы оказали мне помощь совершенно бесплатно, но я все-таки хочу отблагодарить Вас хотя бы таким способом. И возражения не приму! Для меня будет честью, если Вы составите нам компанию сегодня за ужином.       — Теперь я поняла, в кого Дамиано уродился таким благодарным, — она прикрыла рот ладонью, улыбаясь. — Конечно, синьора Давид, я присоединюсь к вашему ужину сегодня. Дамиано, я закончу работать в шесть часов. Буду ждать тебя у главного входа, — я заметил, как в ее глазах что-то промелькнуло, похожее на заинтересованность. Она тоже была влюблена. Хоть и не показывала этого так явно, как я. Нас прервал голос сзади.       — Виктория, быстро сюда! — синьор Никколо выглянул из-за двери процедурной. Брови его были сведены к переносице, а выглядел он как напыщенный индюк. Виктория мигом изменилась в лице, убрала выбившуюся прядь волос за ухо, расстегнула две верхние пуговицы халатика и, взглянув на меня словно в последний раз, направилась в его сторону.       — До встречи, Дамиано и синьора Давид.       Ее хрупкий силуэт скрылся за дверью процедурной, а мама подняла на меня свои карие глаза. Долго молчала, исследовала взглядом мое лицо, как будто бы никогда меня не видела. Как будто бы не рожала меня двенадцать часов, как будто не возилась со мной ночами, как будто не поднимала меня на ноги.       Спустя этот период молчания она широко улыбнулась, погладила своей ладонью мою щеку.       — Дамиано, мой маленький мальчик, ты влюбился в неё по уши, — да, мама, черт возьми, да! Я влюбился в неё! — Я счастлива, что твоей первой любовью оказалась именно эта девочка. А теперь пошли на ярмарку, чтобы купить цыплёнка, спагетти, свежих фруктов, — мы вышли из больницы и направились на центральную площадь, где каждые выходные проходили ярмарки.       Каждые выходные пустынная площадка, устланная отшлифованными булыжниками серого цвета, наполнялась красочными киосками, на прилавках красовались свежие фрукты и овощи, ягоды и зелень. Но помимо еды на этих ярмарках всегда торговали привезённой с севера одеждой — сшитыми по последней моде платьями, брюками, блузами. Некоторые украшали свою одежду дорогими, золотыми нитями, бисером, пайетками, стразами.       Мне всегда нравились эти ярмарки. Они имели особую атмосферу. В центральной точке этой площади зачастую располагались уличные музыканты — скрипачи, гитаристы, вокалисты. Многие пары, несомненно, уже в возрасте, принимались танцевать под народные мотивы павану. А молодые и энергичные ребята отплясывали тарантеллу или пиццику. Эта маленькая жизнь, длинною в один день, шла своим чередом из месяца в месяц и из года в год.       Мои руки быстро заполнили сумки с продуктами. А наши ноги уже подходили все ближе к дому. Когда мы наконец оказались внутри, нас встретил Якопо. Я был шокирован его появлением дома.       — А где вы были? — он смотрел на нас своими большими зелено-карими глазами.       — Сегодня в город приезжали врачи Красного Креста и римские студенты. Они бесплатно оказывали медицинскую помощь всем, кто хотел. Маме сказали, что у нее грипп. Поэтому она сейчас же отправляется в постель отдыхать. А ты, будь добр, братец, купи маме лекарства. Деньги в этом конверте. Список там же, — я оставил сумку с едой на кухне. Взглядом сверлил дыру в старшем, желая, чтобы он помог хоть чем. Но зря я питал какие-то надежды. Ему, по всей видимости, было также плевать на нас, как и отцу.       — Я сегодня не могу, у меня свидание с Сильвией. Справишься сам? — он похлопал меня по плечу, и после этого действия, как сейчас помню, хотелось выбросить свою одежду, которую коснулась его подлая рука. — Мам, у меня к тебе вопрос. Я могу взять в погребе бутылочку вина, сделанную отцом?       — Нет, Якопо. Это не какое-то важное событие в твоей жизни. Возьмёшь бутылку, закупоренную отцом в день твоего рождения, когда будешь жениться. Более не задавай мне этот вопрос! — мама уселась за кухонным столом, глядя на меня. Якопо фыркнул и ушёл, оставляя нас наедине. — Дамиано, а ты знаешь, когда Виктория родилась? — ее хитрая ухмылка меня насторожила.       — Двадцать восьмого апреля шестьдесят второго года, а что? — пока мама неизвестно для чего выведывала у меня дату рождения Вик, я начал готовить ужин.       — Кажется, в погребе твоего отца есть бутылочка красного вина, закупоренная именно в этот день. Как только приготовишь ужин, принеси ее. Пусть Виктория попробует вино твоего отца.       — Хорошо, мам.       Я исполнил ее волю. Мною был приготовлен вкусный ужин, все было расставлено на столе, готовое к приходу Виктории. Мне оставалось лишь привести к нам домой Вик и по дороге домой купить маме таблетки, которые Якопо купить отказался. Что-ж, его дело. Мама давно поняла, что он не будет рядом с ней тогда, когда ей это потребуется.       Стрелки настенных часов в гостиной показывали без четверти шесть часов вечера. Я выдвинулся в сторону поликлиники. Солнышко медленно, но верно опускалось за горизонт и было уже не так жарко. Я разглядывал счастливых детишек, что играли в слепую муху, в прятки и раз, два, три, звезда! Кто знал, что через несколько лет мы с Викторией будем мечтать о малыше, который будет радовать нас ежедневно своими маленькими достижениями.       Когда я подошёл к дверям поликлиники, в моих руках тут же оказалась сигарета, которую я медленно раскуривал, ожидая Вик. Рядом со входом стоял небольшой автомобиль, принадлежавший явно какому-нибудь коррупционеру, которых я терпеть не могу и не могу!       Она появилась из-за двери совсем неожиданно. На ней было ситцевое платьице голубого цвета, что ужасно красиво облегло ее худенькую талию, подчеркнуло острые ключицы и тонкие руки. На маленькой ножке были надеты белые, лакированные туфельки с лентами. Ее светлые волосы былы кудрявыми и лежали на плечах, а от уходящего солнца ее защищала соломенная шляпка с лентами из белого бархата, повязанными под ее подбородком. За ней тут же вышел тот самый старикан, который мне так не понравился с утра. И мне удалось отрывками услышать их разговор. Как хорошо, что я оказался рядом в тот момент.       — Виктория, самый лучший ресторан этого городишки, ну же, поехали, — его морщинистая, худощавая рука легла на девичью талию. Вик отнекивалась. — Милочка, я настаиваю.       — Извините, синьор Никколо, у меня уже есть планы на вечер, — она тщетно пыталась вырваться из его мертвой хватки.       — Не могла бы ты перенести их ради одного ужина со своим начальником?       — Вы мой коллега и напарник, а не мой начальник. И, нет, не могу. Я провела с Вами весь день, дайте мне возможность провести вечер так, как я хочу.       — Виктория, я куплю тебе все, что ты захочешь. Любое платье, любые туфли, любая сумочка. Поехали.       — Я сама могу купить себе и платье, и туфли, и сумочку, — Виктория вновь попыталась вырваться. Тогда я уже не выдержал и подошёл ближе к ним.       — Синьор Никколо, Виктория ясно дала понять, что у нее есть планы на этот вечер. И это ужин с моей семьей. Поэтому будьте добры, оставьте девушку в покое, — Вик посмотрела на меня с благодарностью в глазах.       — Ну конечно, бедный парнишка из маленького города для богатой сучки. Зря только время тратил на тебя! — он сел в свой автомобиль, уезжая в противоположную от нас сторону. Виктория спокойно выдохнула и крепко вжалась в меня. Она начала плакать, а я гладил ее по дрожащей спине, в надежде успокоить. Спустя какое-то время мне удалось это сделать, и мы уже шли по улице, направляясь к моему дому.       — Дамиано, ты спас меня от возможного изнасилования. Я весь день не понимала, зачем и почему он просит меня расстегнуть верхние пуговицы моего халатика. Только нынешняя ситуация дала понять, что для того, чтобы разглядывать мой бюст… Как ужасно!       — Ты спасла мне жизнь, я спас тебя от изнасилования и нежелательной беременности. Мы квиты, — я усмехнулся и она рассмеялась в ответ. Мы проходили мимо детской площадки, где все ещё играли маленькие ребятишки. Вик остановилась и с восторгом их рассматривала.       — Дамиано, погоди… — она подошла к какой-то девчонке, что плакала, сидя на скамье. На вид ей было года четыре, не больше. Маленькая брюнеточка, худощавая, с впалыми щеками. Виктория присела перед ней на корточки, широко ей улыбаясь, — Солнце, что случилось? — она взяла маленькую ручку в свою и принялась поглаживать.       — Они не захотели брать меня в игру, потому что у меня эти пятнышки на руках! — у девочки тогда действительно были на руках тёмные мелкие пятна. Вик озадачено осмотрела ее ладони, после чего взяла ее за руку, помогая встать со скамьи.       — Где твоя мама? — она улыбалась. Какая же Виктория была красивая тогда. Ее светлые волосы в золотых лучах заката казались настоящим произведением искусства. А глаза ее так и светились. Девочка тогда указала в сторону других лавочек, где восседали три мамы с колясками и грудными малышами. Вик направилась в их сторону, а я следовал за ней по пятам, — Здравствуйте. Меня зовут Виктория, я приехала в город как студент-медик университета Сапиенца совместно с врачами Красного Креста. У Вашей девочки подозрения на корь, прошу Вас, наведайтесь завтра в городскую поликлинику, в кабинет номер двадцать восемь. Я проведу осмотр. Это будет совсем не больно, — последнюю фразу она однозначно сказала маленькой крошке, чтобы та не побоялась прийти к ней на приём. — К тому же все совершенно бесплатно! Я не возьму с Вас ни лиры. Я делаю добро безвозмездно. А ты, малышка, больше не плачь. Обещаешь? — Вик присела перед ней на колени. Малышка кивнула. Она обняла девочку и мы продолжили наш путь домой. Я успел купить нужные лекарства для мамы, а Виктория помогла мне расшифровать почерк того старого урода, фанатика молоденьких девочек. Мы шли молча. Я просто наслаждался ее присутствием рядом со мной.       — Не побоялась контактировать с больной корью девочкой? — мне было правда интересно.       — У меня иммунитет. Я переболела корью в семимесячном возрасте, это мне семейный врач рассказывал. А вакцину от неё придумали только в шестьдесят третьем. Мне не страшны больные корью маленькие дети. Лишь бы поскорее помочь им выздороветь. Не могу смотреть на то, как маленькие ребята прощаются с жизнью, которую даже не сумели распробовать. Это самое ужасное. Поэтому я стану педиатром по окончанию университета, — под ее нежный, сладкий голосок мы дошли до дома.       — Мы на месте.       Я провёл ее во внутрь, где приятно пахло цыплёнком, запеченным с картофелем и овощами. На столе уже стояла бутылочка вина, которую своими руками создал мой отец. Я помог Вик избавиться от шляпки и туфель, после чего она уселась за стол. Конечно же вымыв перед этим руки. «Профилактика желтухи, Дамиано!» — всегда твердила она после нашего начала совместной жизни. Люблю ее за этот лепет, за эти предостережения.       Я отправился в спальню мамы, чтобы позвать ее на ужин. Но она лежала в кровати, не в силах пошевелиться. Мое сердце сковал страх, в ту секунду я снова испугался как пятилетний мальчишка. Но мама успокоила меня, попросила принести воды, лекарства и ужинать без неё. Сказала, что ее вымотала прогулка до больницы и обратно. Я выполнил ее просьбу и вернулся к Вик.       Я передал ей все слова мамы в точности такими же, какими она мне их выдала из своей черепной коробки. Виктория расстроилась, что моей мамы не было на том ужине. Но только потом поняла, что хорошо это, что не было. Вик было бы стыдно, если бы моя мать застала нас в таком состоянии…       Молчаливый ужин перетек в разгоряченную беседу уже после второго бокала вина. Мы оживленно спорили на тему прошедших в прошлом году выборов, где победу одержала Христианско-Демократическая партия. Вик была обеими руками и ногами за них, а я против! В стране не было прогресса, потому что в который раз подряд выигрывают они. Это даже стало казаться подкупной победой мне. Но Виктория так активно защищала их интересы, что я готов был в задницу себе засунуть свои доводы, лишь бы любоваться ею. Такой красивой, увлечённой, с искрящимися глазами от интереса.       — Я буду ещё долго говорить о том, что партия одержала победу честно и достойно! И тебе меня никак не заткнуть! — она отодвинула от себя тарелку, продолжая хохотать.       — Нет, мне кажется, я все-таки знаю один способ, — я был непозволительно близок к ней. Наши глаза встретились, а щеки ее в ту же секунду стали багровыми, алыми, как спелые ягоды черешни в середине августа. Она опустила взгляд на мои губы, и тогда я понял – можно действовать.       Я медленно приблизился к ее пухлым губками, накрывая их своими. Губы Виктории имели отчетливый привкус вина, который опьянял куда сильнее самого напитка. Она была такой красивой, такой разгоряченной, такой невероятной. И всю нашу совместную жизнь оставалась такой же. Спустя время, которое пролетело перед моими глазами как одно мгновение, она отстранилась, глядя на меня с неподдельной улыбкой. В ее глазах читался непонятный страх.       Я взял ее руку в свою и поцеловал тыльную сторону ладони. Она вновь засмущалась и убрала выбившиеся волосы за ухо. Сквозь тишину знойного вечера я услышал ее всхлипы. Повернув ее личико к себе, я мигом стёр влажные дорожки слез с ее щёк.       — Прости меня, пожалуйста. Я повёл себя как идиот. Я пойму тебя прекрасно, если ты захочешь уйти прямо сейчас, если ты… — каково было мое удивление, когда она перебила меня, так и не дав закончить мысль.       — Дамиано, это ты прости меня. За все прости. Особенно за то, что я как маленькая девочка влюбилась в тебя с самого первого взгляда… — она уткнулась носом в мою шею, не переставая плакать.       — Виктория, ты не должна извиняться за свои чувства. Особенно, если они взаимны, — как только я договорил, она подняла свою голову и посмотрела на меня своими заплаканными голубыми глазами. — Я люблю тебя, Виктория Де Анжелис. С самой первой нашей встречи.       — Я люблю тебя, Дамиано Давид. С самой первой нашей встречи.       Мы признались в своих чувствах друг к другу не отрывая глаз от противоположных. Мы вновь втянулись в поцелуй.       В ту ночь мы уединились в моей комнате. Были слышны лишь постукивания изголовья кровати о стену, тихие, скромные стоны Виктории, шелест простыней и звуки соприкосновения наших тел.       В ту ночь мы полностью обнажились друг перед другом, как физически, так и морально. И наконец приняли решение о создании нашего союза – союза Давид-Де Анжелис.