Метаморфозы

      В пять часов они продрали глаза, сонно забрались в такси, доехали до аэропорта, так же сонно потащились к выходу на посадку, и уже к десяти часам, неплохо выспавшись в самолёте, сели на поезд от аэропорта до Бангкока. В этом городе у них знакомых не было, поэтому пришлось поселиться в одной из гостиниц где-то на окраине.       Феликс затянул ремень на коричневых джинсовых шортах. Застегнул бежевую льняную рубашку с лёгкими ажурными вставками по бокам. Через зеркало он видел, как открылась дверь ванной и оттуда вышел Хëнджин. Парень остановился перед зеркалом чуть позади Феликса, заправляя чëрную футболку без рукавов в джинсы. На руках, которые Феликс помнил по-детски мягкими, натягивалась кожа над гибкими линиями мышц. На шее болталась серебряная цепочка. От влажных волос пахло чем-то мятным. Хëнджин наблюдал за своими движениями в зеркало, слегка приоткрыв губы и приподняв подбородок. Наконец, собравшись, они вышли в город.       Бангкок полностью заслонил собой странные, путаные события прошлой ночи. Словно ночь спряталась где-то между высоток неземных форм, где-то в оазисах парков, где-то в узорах каменных пагод. И поглядывала на путешественников лишь изредка, а потом и вовсе исчезла.       Когда Хëнджин и Феликс впервые увидели на улице двух мужчин, держащихся за руки, старший толкнул Ликса локтëм и шепнул:       — Китайская дружба нервно курит в сторонке.       — А может, это крепкая тайская дружба? — и Феликс толкнул Хëнджина в ответ.       Ещё некоторое время такие пары казались странными, но потом друзья просто о них забыли. Эти люди были чем-то вроде трещинок на экране дорогого телефона, которые оказывалось проще не замечать, чем починить. Да и мало ли какие бывают отклонения. Сознание даже не пыталось их осмыслить — настолько далëкими от главных представлений о жизни, настолько картонными и надуманными они были.       — Смотри.       Хëнджин вдруг завернул в переулок, казалось, почти искрящийся от того, что стены были плотно изрисованы граффити. Юноши пошли по узкому проходу на небольшую полоску света и оказались в большом внутреннем дворе, который тоже оказался испещрëн рисунками, надписями, плакатами. Поверх них прямо сейчас рисовали несколько парней, и друзья так засмотрелись, что не заметили, как кто-то подошёл к ним сзади.       — Hey, are you still going to stare?       Юноши вздрогнули от английского с сильным акцентом. Таец с красными волосами обогнул их, подкинул баллончик, не оборачиваясь, и тот попал точно Хëнджину в руки. Незнакомец пошёл дальше, уже крича что-то по-тайски парню, обрисовывающему контуры лотосового цветка.       Феликс подтолкнул Хëнджина.       — Бери, пока дают.       Хван медленно подошëл к стене. Нажал на распылитель. Синяя краска с мягким шипением легла на чужой рисунок, плотно его перекрыв, как когда-то этот рисунок, судя по всему, перекрыл другой. Хëнджин улыбнулся, закидывая голову и смотря в голубой квадрат неба над двором.       — Ликс, я не думал, что это так приятно.       И они стали рисовать по очереди, бегая от края стены до края. Это были просто линии, без всякого смысла, линии, над которыми можно было не думать, просто их следы присутствия — здесь. Когда баллончик закончился, а Хëнджин сидел на асфальте, настойчиво встряхивая его в надежде выпотрошить ещё хоть немного краски, красноволосый парень снова подошёл к ним.       — Can you skate, guys?       Феликс без раздумий кивнул, не уточняя, на чëм именно. Он просто почувствовал, что всё, что сейчас нужно делать — это кивать. Всё, что нужно делать в этой первой в жизни поездке — просто кивать.       И новый знакомый, ставший для юношей в этом мире разрисованных стен, цветных волос и пирсинга кем-то вроде Безумного Шляпника, повëл их через дворы и переулки. Наконец, они вышли на площадь к скейтерским рампам, по которым летали несколько парней и девушек.       Когда выяснилось — по тому, как неловко Хëнджин и Феликс схватили скейтборды — что кататься они не умеют, красноволосый парень крикнул какую-то девушку. У неё были длинные чëрные волосы, завязанные в высокий хвост, в брови блестел прокол, на загорелом подтянутом животе болтались широкие штаны цвета хаки.       — You'll take on… — сказал ей парень, — your name…       — Hyunjin.       — You'll take on Hyunjin, I'll take on this guy,— он обнял Ликса за шею, взъерошивая мягкие волосы.       И их действительно, вот так запросто, стали учить кататься.       Новоиспечённого инструктора Хëнджина звали Тхеви, и юноша раз за разом падал со скейта от того, как обворожительно и дерзко она ему улыбалась, как толкала его под коленки, заставляя их сгибать, как откровенно заигрывала, проводя рукой по плечам. А пока Хван поднимался, он невольно поглядывал на Ликса, который, в отличие от него, уверенно стоял на доске, ни разу не потеряв равновесия и ни разу не запнувшись. Просто потому, что его постоянно держал за бëдра этот красноволосый шляпник — Тассна, как сказала Тхеви — а Ликс опирался на его сильные, все в рукавах татуировок, плечи.       — Let's go, baby.       Хëнджин, снова вставший на скейт, обернулся на голос красноволосого парня, и увидел, как друг, оттолкнувшись от чужих плеч, покатился сам.       — Джинни! — вдруг закричал Ликс, не отрывая округлившихся глаз от колëс и следя за тем, как скейт катит его по небольшому склону. Он расставил руки, согнул колени — именно так, как надо — а светлые длинные пряди слегка подрагивали от ветра, который был его личной наградой за быстрый спуск.       Когда юноша почувствовал, что начинает отклоняться в сторону, он спрыгнул со скейта, пробежал по инерции несколько шагов и тут же обернулся. Хëнджин уже нëсся к нему.       — Ликс, серьёзно!.. — они скрестили руки и со всей силы стукнулись плечами, чувствуя, как тела отпружинили друг от друга, — научишь?       Но Феликс, улыбаясь и сглатывая прерывистое дыхание, посмотрел куда-то за плечо Хëнджина.       — Thank you, Pi'Tassna— он протянул ему руку. — But why did you decide to teach us?..       Красноволосый шляпник, скрестив руки на груди, стал молча приближаться к нему, в то время как Тхеви, медленно подкатившаяся на скейте, ответила за парня:       — Because Buddha loves creativity and skateboarding,— она сложила ладони у груди и подняла их ко лбу.       — And he also loves beautiful Korean boys, — красноволосый парень похлопал Феликса по плечу. Длинные пальцы почти полностью обхватили руку, сжимая слишком сильно и слишком долго.       — I hope the Buddha loves them selflessly, — Хëнджин толкнул скейтборд к ногам парня. — Thanks for the lesson.       — How about coming to our cozy temple?.. — красноволосый парень попытался удержать плечо, но Феликс увернулся, повторил жест девушки, сделав вдобавок небольшой поклон, и пошёл за Хëнджином.       Час спустя друзья, не удержавшись, купили по подержанному скейтборду на одном из рынков, и теперь катили вдоль набережной, наблюдая за отсветами заката в заливе. Феликс иногда давал Хëнджину руку, удерживая его от падения, и с этой ладонью в своей ладони Хван почему-то не чувствовал ни страха, ни желания упасть.       В какой-то момент Ликс молча остановился, отклонившись назад. Наступив на один конец скейта, он поднял его за другой и пошёл по прохладному, уже вечереющему песку к воде. Хëнджин, который перестал слышать шелест колёс позади, запнулся, едва не упав.       Солнце, прячущееся где-то за небоскрёбами, отбрасывало последние краски на воду, и она блестела так ярко, как только могла в свой последний раз за этот день.       — Помнишь, — Хëнджин бросил скейт на песок, опускаясь на него, — Том и Гек играли в пиратов, и мы завидовали тому, что у них есть речка и остров… Джексона, да?.. Место, где они могут спрятаться?       Феликс, уже снявший кеды, ступил в воду. Волна смяла ступни, преображая и перевирая их линии.       — Может, нам стать пиратами на Сиамском заливе? — сказал он, прикладывая ладонь козырьком к глазам — красные блики резали глаза. — Это круче, чем речные пираты.       — Ты тоже это почувствовал? Что мы наконец можем… — Хëнджин вдохнул в лëгкие столько воздуха, сколько смог, — сбежать. Пиратами, моряками, да кем угодно.       С залива подул слабый ветер.       — А потом прийти на собственные похороны.       Хëнджин засмеялся.       Он никак не мог объяснить себе, почему самыми счастливыми моментами этой поездки были те, в которых они с Феликсом были только вдвоëм.

***

      Хëнджин нервно зачесал пряди назад и позвонил в дверь. У ворот дома было темно, потому что ночь уже спустилась на город, а фонарь, висевший над порогом, не горел. Ничто в доме не отзывалось, хотя в маленьком, закрытом бамбуковой шторкой окне горел свет. Хëнджин собрал чëрные пряди и стал скручивать их в хвост, держа резинку в зубах. Феликс позвонил ещё раз. Он знал, что жена художника ответила Хëнджину и разрешила прийти. Хван распустил хвост и снова позвонил. Феликс проверил время — они пришли правильно. Он хотел провести ребром ладони по позвоночнику Хëнджина, помассировать плечи, как делал раньше, чтобы юноша не волновался так сильно, но после того случая в Пекине неосознанно отдёргивал по привычке тянущуюся к напряжённому телу руку.       Когда дверь открылась, юноши сначала увидели огромные глаза на маленьком бледном лице и только потом разглядели во тьме очертания долговязой женской фигуры.       В доме художника, которого Хëнджин мечтал увидеть уже несколько лет с того момента, как познакомился с его работами на выставке в Сеуле, была всего одна комната, отведëнная под человеческие нужды вроде еды, сна и общения. Все остальные помещения были заняты под нужды художника — господина Наронга: холсты, кучи контейнеров с красками и глиной, гончарные круги разных размеров, кисти и резцы, остатки, осколки, ошмётки, которые ни в коем случае нельзя было выкидывать.       Господин Наронг, высокий мужчина с металлической проседью в волосах и огромным носом — Хëнджин не замечал на фотографиях, насколько огромным был его нос, — сидел на диване перед деревянным столиком и пил кофе.       Когда Хëнджин и Феликс вошли, он как раз шумно и неспеша делал глоток.       — Which one of you is Hwang? Come here,— мужчина махнул Хëнджину на маленький стул перед собой.       Феликса женщина посадила на подоконник у кухонного гарнитура. Молча показав ему турку и получив немного недоуменный и скорее вопросительный кивок, она налила ему в чашку со сколом кофе.       — Well, Hyunjin, do you like my works?       Юноша приподнял брови.       — Oh… em… yeah.       Он надеялся, что господин Наронг не задаст нечестный, банальный и самый ожидаемый вопрос, но тот, закинув ногу на ногу и удобнее расположившись на диване, спросил:       — Why exactly?       Феликс видел, как Хëнджин забегал взглядом по морщинкам лица, красному большому носу, прядям с сединой, словно он пытался найти там кого-то, кого потерял. Наконец, Хван толкнулся языком во внутреннюю стенку щеки и сдался.       Господин Наронг отхлебнул ещё кофе.       — Since you can't answer, I'll speak for you. It's just that there is an idea in my work. That's what attracts. There must be an idea in any art, you know,— он стукнул грязной ножкой чашки о стеклянную гладь стола.       Профиль Хëнджина уже начал меняться. Феликс следил — хотя он предпочёл бы на это не смотреть — как уголок губ опускается вниз, напряжëнные мышцы теряют волю, словно юноша погружался в сон. Чëрный глаз и, кажется, даже белок заволакивались чем-то. На лице гнездилось чëрной птицей то выражение, которое однажды уже посещало его и к которому Феликс ещë не привык.       — Sounds like… communist motto, — Феликс слышал, как Хëнджин усмехнулся, но не тем уголком губ, который был виден с его стороны.       — Boy, you don't seem to know anything about conceptualism if you confuse it with communist ideology.       Хван закрыл единственно видный Феликсу глаз чëрной прядью.       — I thought you didn't consider yourself to belong to any trend in art…       Господин Наронг тяжело вздохнул и покачал головой. Хëнджин не понял, что его так расстроило.       — Show me what you're drawing. Do you draw? — вдруг сказал мужчина. — Everyone at your age does it.       Хëнджин, немного помедлив, открыл в телефоне галерею, начиная еë листать. Когда он передал телефон господину Наронгу и тот пролистал штук десять фотографий — Феликс знал, что их было намного больше — в комнате, освещëнной люстрой с одной перегоревшей лампой, повисла тишина.       — It's all just sketches, isn't it?       Феликс поставил чашку на подоконник.       Хëнджин мотнул головой, закидывая ногу на ногу и немного горбясь.       Художник положил телефон на стол, а потом медленно подвинул его кончиками узловатых пальцев к юноше.       — I'll tell you, boy, art without an idea is just trinkets, jewelry. That is, everything that will eventually turn into dust.       У Хëнджина, кажется, ещё оставалось немного желания возразить. Ему-то виделось, что искусство не продуцирует идеи и не разрабатывает их: оно просто — всего лишь — улавливает невидимую красоту мира, слышит рифмы, которые неслышны в суетном шуме, видит тонкие, почти неразличимые соответствия — золотые паутинки, протянутые от предмета к предмету. Но это было сложно выразить, на это нужно было желание говорить и надежда на то, что тебя поймут. И Хëнджин молчал.       — Art doesn't have to be beautiful, — продолжил господин Наронг. — It doesn't owe anyone anything at all.       Пока он говорил, Хëнджин всё ниже опускал глаза и, наконец, остановился на рассматривании бабочек, уложенных полупрозрачными трупиками под стеклом на столе — видимо, это было такое украшение. В некоторых местах у тонких крылышек были видны брызги сухой пыльцы. Хëнджин вспомнил, где он видел этих бабочек. На картинах господина Наронга.       Когда мужчина замолчал, исторгнув из себя ещё несколько сентенций, в комнате стало тихо.       Вдруг Хëнджин уловил шорох сбоку.       — Art reconciles me with life, — сказал Феликс.       Он обводил кромку чашки кончиком указательного пальца. Чашка немного наклонилась, раздался тихий всхлип фарфора о пластиковый подоконник.       Хëнджин откликнулся на этот всхлип, словно кто-то позвал его по имени.       Мужчина напротив него повернулся к Феликсу и опëрся руками на колени.       — And how? — спросил он.       — For example… Allows you to… overcome the fear of death, — начал юноша неспеша. Его голос звучал спокойно и задумчиво, он не смотрел на Хëнджина, но почему-то казалось, что всё сказанное было обращено именно к нему. Может быть, потому, что Хëнджин и Феликс столько раз обсуждали это друг с другом. Может быть, потому, что они говорили на одном языке. — I mean, art sees beauty in death, separation and grief. Art can see…       Господин Наронг провёл рукой по лицу — так шумно, что Феликс прервался, поднимая глаза на звук.       — Reconcile? Overcome? — усмехнулся мужчина, немного хрюкая своим большим носом. — Art raises questions that have no answers. And if there is, they will not please you. Art tells the truth that no one wants to hear. The truth, which, if you think about it, does not allow you to live, — художник тыкнул пальцем в одну из мëртвых бабочек под стеклом.       — Well, modern authors, for example, often say that it is impossible to write after the catastrophe of… hmm… for example, you know, twentieth century. But they still write, — Феликс принялся качать ногой, оторванной от пола. — And they find new ways to talk about pain and trauma. I think… art exists as long as we believe we can handle… with death, war and… everything else. And, it seems to me, only a complete… how can I say it?.. refuse… em, rejection of creativity will mean that we cannot find a single gram of beauty… in what we see.       Хëнджин не понимал, как Феликс мог выглядеть так, словно он сейчас сидит на деревянных мостках над прудом, болтыхает ногой в прохладной воде и разговаривает уверенно на неуверенном английском о том, сколько рыбы наловил. Отчего-то на душе стало немного спокойнее.       Господин Наронг некоторое время молчал, а потом вдруг хлопнул себя по колену.       — I'll say, — показалось, что от его громового голоса задрожал сервиз на кухонной полке, — there is no worse art than that which blindly imitates life. This, Hyunjin, is the most dangerous.       А Хëнджин даже не знал и не пытался узнать, что должен на это ответить, потому что он никогда не утверждал обратного.       После ещё нескольких молчаливых пауз разговор сошёл на нет.       У господина Наронга появились какие-то неотложные дела, или вдохновение, или идеи, так что его жена молча проводила гостей в коридор, шëпотом пожелала им удачи, и дверь захлопнулась.       Хëнджин и Феликс ещё некоторое время гуляли по Бангкоку, иногда отмахиваясь от проституток и шумных компаний. Они молчали. Пыльный городской ветер поддувал в спину, принося с собой запах бензина и сигарет.       Феликс, пока открывал дверь в номер, решил сказать то, о чем думал всё это время по дороге в отель. Он выждал лучший момент: с Хëнджина сошла тяжëлая задумчивость, но при этом он ещё не погрузился в очередную книгу, устало бросившись на кровать. Так что в эти несколько минут с ним можно было поговорить.       — Знаешь, я немного другого от него ожидал… Точнее, другого его. И других мыслей, — в замке щëлкнуло.       — Может быть, он и прав… — без интереса ответил Хëнджин. Он зашёл вслед за Феликсом, тут же бросая куда-то в угол прихожей кеды и стягивая футболку, — Но мне почему-то больше нравились его картины, когда я не искал в них никакой… определëнной идеи.       Феликс, только подошедший к тумбочке, чтобы сложить на неё кошелёк и ключи, услышал, как хлопнула дверь ванной.       — Мне тоже… больше нравились.       Ключи ударились о деревянную поверхность.

***

      На второй день прогулки по Бангкоку к ним подошли две американки, высокие и загорелые, и спросили, могут ли guys показать им дорогу до метро. Хëнджин предложил показать дорогу до кафе, и Феликс, пока девушки смущëнно переглядывались, двинул бровью и по-детски ткнул Хвана в бок.       — Не дури, — шепнул ему на ухо Хëнджин, сдерживая улыбку.       В кафе они заказали по мороженому. Хëнджин поддерживал диалог первые пять минут, а потом — Феликс уже знал этот жест — повернулся к собеседникам своим красивым профилем и больше не обращал на них никакого внимания, покачивая ногой и покручивая ногтями кожу губ. Девушка, сидевшая рядом с ним, громко рассказывала о том, как проходит практику в Бангладеше и как еë компания строит там какую-то атомную станцию, как бенгальцы едят рис руками и как косметика течëт с неë в сорокоградусную жару. Хëнджин, ни разу не посмотревший в еë сторону, откровенно скучал.       Феликсу было довольно интересно, но он не мог перестать возвращаться взглядом к этим усталым полуприкрытым векам и неподвижным губам. Он не мог перестать думать о том, что Хëнджину сейчас неудобно и грустно, что Хван привык к равноценным диалогам, что он никогда не мог врать и делать заинтересованное лицо.       — Listen, Felix…       Ликс сморгнул и посмотрел на девушку, наклонившуюся к нему.       — I thought you'd choose fruit ice.       Парень сжал мышцу на собственной шее и отвëл взгляд.       — Hmm, why?..       Но, прежде чем девушка успела сделать какой-нибудь пошлый или глупый комплимент, Хëнджин качнул ногой и бросил, не поворачиваясь:       — He hates fruit ice and… all kinds of unnatural things.       — Oh, yeah… well, — она резко опустила голову, словно боясь смотреть на Хвана. — What do you guys do anyway?       Феликс увидел, что Хëнджин собирается съязвить, поэтому быстро ответил сам, уже почти по-заученному:       — We entered the university this year. Hyunjin entered the Faculty of Art History, and I entered the Faculty of Philology.       — For some reason, I thought that Hyunjin-ni… — Хван дëрнулся от этого обращения, кажется, намеренно провокативного, но не обернулся, — is an idol.       — He doesn't like modern music and… all kinds of pop,— передразнил тон его недавней фразы Феликс и быстро высунул язык.       Хëнджин усмехнулся куда-то в ладонь, продолжая покачивать ногой.       — And how long have you been friends?— вдруг высунулась тëмненькая девушка, сидевшая рядом с младшим.       — Ten years, — ответили юноши одновременно.       Девушки прикрыли рты ладонями и выпучили глаза.       — It's almost the whole of life,— прошептала одна из них, — you probably know each other as… as yourself?       Они посмотрели друг на дружку исподлобья. Это должен был быть короткий взгляд — смешливый, хитрый и вопросительный — но почему-то захотелось задержаться на знакомых чертах чуть дольше, почему-то их глаза сцепились, будто пытались притянуть другого к себе, чтобы рассмотреть поближе. И почему-то никто из них не смог дать ответ.       Через несколько минут девушки заторопились, доели почти растаявшее мороженое, после чего ушли — видимо, всё так же спрашивать дорогу до метро.       Хëнджин заказал ещё стаканчик, и теперь юноши ели из одного, потому что двух было бы много, а предыдущей порции, как у них это обычно бывало, не хватило.       — Как думаешь, почему люди не замечают, когда другим неинтересно? — Хëнджин зачерпнул мороженое с кусочком вафли.       Феликс перехватил вафлю и быстро кинул себе в рот.       — Потому что им самим интересно. Рассказывать о себе, — сказал он. А потом нашёл где-то в прохладном теле мороженого новый кусочек и положил Хëнджину в ложку.       — Тогда почему мне неинтересно? Слушать о них, — Феликс смотрел, с каким удовольствием Хван пробует мягкое тесто.       — Это нормально, Джинни. Когда-нибудь…       — Тебя же мне всегда интересно слушать.       Феликс хотел сказать, что это потому, что они давным-давно знают друг друга, но Хëнджин успел простонать что-то нечленораздельное в отношении ещё одной вафли, и Феликс, кажется, забыл, что хотел сказать. Что должен был сказать.

***

      Вечером они решили пойти на рынок Чатучак. Над головой расстилались сотни разноцветных — розовых, салатовых, голубых, красных — пологов, под которыми торговали всем, что в этом мире поддавалось купле-продаже: тканями, кувшинами, фруктами, яркими сумками, амулетами, гирляндами, ожерельями, сандалиями, скульптурами, кроликами, антикварными часами. От этого многообразия дешëвых и безвкусных вещей тошнота подступала к горлу. Феликс видел, как быстро Хëнджин начинает уставать от криков и загорелых рук, тянущихся к нему то ли чтобы продать, то ли чтобы купить. И Ликс пошёл быстрее, иногда подтягивая Хëнджина к себе за локоть.       Уже у самого выхода они остановились, чтобы купить еды. Феликс выбирал всё сам, пока Хëнджин стоял где-то поодаль, уставясь на светящиеся во тьме соты небоскрёбов. Когда младший обернулся, и несколько пакетов — с персиками и рисовыми лепёшками — качнулись в его руках, он увидел Хвана замершим посреди толпы. Феликс неосознанно проследил траекторию его задумчивого взгляда. И тут же отдëрнул себя.       Он молча прошёл мимо Хëнджина, а услышав по шороху гравия сзади, что тот сдвинулся с места, пошёл ещё быстрее. Так они добрались до гостиницы.       Феликс старался не думать о том, что он увидел вслед за Хëнджином на том рынке, но, когда вымытое тело расслабленно опустилось на кровать, а все воспоминания о городе были уже сотни раз обдуманы и исчерпаны, картинка вновь возникла перед глазами. Двое мужчин, передающих кусочек мороженого каким-то нечеловеческим способом — изо рта в рот. Они были одеты в одинаковые розовые рубашки и синие шлëпки. Но в воспоминании тошнотворно пульсировало даже не это, не этот отвратительный розовый цвет, а то, как они влажно улыбались друг другу, облизываясь и мерцая глазами.       На периферии сознания хлопнула дверь. Хëнджин вышел из ванной, встряхивая волосы полотенцем, и, мягкой походкой дойдя до соседней кровати, тихо опустился на неё.       — А ты вырос, Ликс.       Лишь на одну секунду Феликс позволил себе не понять, что именно Хëнджин имел в виду. А потом он тут же посмотрел вниз, как будто Хван ни о чем другом в такой момент говорить не мог, и подтвердил свою догадку. Он увидел случайно приоткрывшиеся полы собственного халата, под которыми, конечно, не было белья. Резко запахнул их рукой, сжимая махровую ткань между ног.       Хëнджин перевернулся на живот, включил телефон и начал листать ленту в инстаграме. Феликс чувствовал, что в его жестах и немного напряжëнной позе есть что-то невыговоренное.       — Ликси, — ожидаемо позвал его Хëнджин.       — М? — Феликс повернул к нему голову.       — Давай заключим пари, — Хëнджин не отрывал глаза от телефона, из которого доносились отрывистые звуки коротких видео.       — Условия?       Феликс старался не замечать его изменëнного, другого, чужого тона. Ему просто нравилось представлять, что они сейчас играют в кого-то вроде плохих парней, каждый день срывающих куш в казино или грабящих парочку банков. Хëнджин перевернулся на спину.       — Кто первый переспит с какой-нибудь… с кем-нибудь… — Хëнджин как будто поморщился от какого-то из этих слов, бросил телефон на подушку и резко лёг на бок, — тот… не знаю, пусть желание загадывает.       Феликс выдержал его взгляд, даже не засмеявшись. Хуже всего было то, что лицо Хëнджина выглядело слишком серьёзным, чтобы найти в нём повод для смеха.       — Переспит?       — Ну да, — Хëнджин вертел в руках пояс от халата.       — Ну и зачем?       Но, задавая вопрос, Феликс уже сполз с кровати и сделал шаг к Хëнджину. Он знал, что Хван не отступится. А ещё ему стало интересно.       — Потому что терять девственность нужно с азартом.       Феликс протянул руку. Хëнджин сел на кровати и вложил свою ладонь в его, не поднимая глаз.       — Правда? — улыбнулся Ликс. Рука Хëнджина поднялась вверх для того, чтобы разбить связь. — А я думал, её нужно терять с тем, кого любишь.       Рукопожатие раскололось.       — Не сомневаюсь, что именно так ты и думал, — и Хëнджин снова лëг на живот.       Они жутко устали за день, но никак не могли уснуть.       Распаренное под горячей водой тело покрывалось мурашками, когда к нему сквозь невидимые дыры в одеяле прикасались струи кондиционера. Хотелось прижаться друг к другу, как в детстве, когда они спали на чердаке старой дачи, слушая стрëкот цикад, или когда от холода щекотали друг к друга в тесной палатке, пока родители тихо пели у костра.       На следующий день они снова гуляли по Бангкоку, зашли в несколько храмов, постучав по небольшим гонгам и загадав желание, но каждый чувствовал, что это была лишь прелюдия к ночи. И мысли постоянно возвращались к их странному пари.

***

      Когда с верхушек стеклянных небоскрëбов спали мерцающие стразы заката, парни позвонили родителям из отеля, соврав, что собираются спать, и вышли на улицу. Чистый дневной город с полицейскими на каждом углу уступил место мерцающим вывескам, лицам, выныривающим из темноты, чëрным рукам, тянущимся к карманам.       Положив руку Феликсу на плечо, Хëнджин осматривал клуб сверху вниз. Они стояли на небольшом балконе, где располагался бар, а внизу, прямо под ними, пульсировал танцпол. Дёргал мокрыми лапками, как тысяченогое насекомое.       Хëнджин не двигался с места. Словно ему нужно было не преодолеть несколько ступенек, а прыгнуть вниз прямо так — с металлических перил.       — Пошли?       Феликс снял руку со своего плеча и ненадолго сжал чужие длинные пальцы. Они спустились в проколотую лучами прожекторов темноту, в горячее трение тел, в непривычную близость с совершенно незнакомыми людьми, выкрикивающими что-то на языке, который никто из них не понимал. Хëнджин старался расслабиться, но Феликс видел, как друг опускал глаза, закрывая лицо чëрными прядями, как пытался заставить руки двигаться под музыку, но выходили лишь неловкие движения словно ломающихся запястий.       Феликс ждал. Ждал, пока Хëнджин сам предложит уйти.       Их толкали со всех сторон, они не могли попасть в ритм. Повернувшись, чтобы оттолкнуть какого-то парня, не замечающего, кажется, что тот наступает ему на ногу уже в четвёртый раз, Феликс пропустил момент, когда Хëнджин оказался не один. К нему вплотную подошла высокая девушка. Красивые локоны пружинками прыгали над острыми оголёнными лопатками, грудь мягко касалась рубашки Хвана. Она стала танцевать, иногда поднимая на него пышные ресницы. Хëнджин сразу же посмотрел на Феликса, притягивая еë рукой за талию. В его сузившихся тëмных глазах было что-то новое, странное — что-то торжествующее и вызывающее. Склоняясь к уху девушки и убирая несколько прядей с её плеча, он смотрел на младшего в упор.       Феликс внимательно оглядел кандидатуру с головы до ног, закусил губу и, наконец, мотнул головой.       Дело в том, что главным правилом их пари было переспать с очень красивой девушкой. Настолько красивой, что еë внешность была бы одобрена двумя сторонами договора — и Хëнджином, и Феликсом. Сколько бы Хëнджин не вспоминал после, эта девушка в клубе была идеально красива и в меру экзотична — азиатской, но не корейской внешности. Но в ту минуту, когда они оба смотрели на неë оценивающим взглядом, что-то оттолкнуло. Чего-то недоставало.       Хëнджин мягко отстранил еë от себя, извинившись. Потолкавшись ещё немного среди потных тел, они стали выбираться из клуба. Феликс шёл впереди и время от времени резко останавливался, так что Хëнджин врезался губами в его затылок. А ещё иногда незаметно держался за оставшуюся незаправленной ткань полосатой рубашки.       Когда они вернулись в номер и Феликс принял душ, Хëнджин, лёжа на кровати, похлопал рукой рядом с собой. Младший послушно прыгнул на мягкий матрас, растянулся на животе и уткнулся лицом в подушку.       Рядом зашелестели страницы. Хëнджин молчал.       — Читай давай, — губы Феликса поцеловали ткань подушки, пахнущей кондиционером для белья. Он слышал, как Хëнджин улыбнулся.       — Это из той книжки, которую мы купили в 798.       Феликс кивнул и повернулся на правую щëку, поглядывая из-за белых волн на сосредоточенное лицо и подрагивающие крылья страниц. Ему всегда нравилось, когда Хëнджин читал вслух. Часто ты видел море ты воображал море а потом ты его увидел типа того раз ты увидел море а ещё и вообразил его но ты ведь не какой-то там моряк или типа того ты воображал море ты видел море может, оно тебе ещё и понравилось точнее, типа того ты видел море ты и воображал море тоже но ты не был готов чтобы море тебя поглотило ведь типа того люди вообще все такие       Когда Хëнджин закончил читать, он резко закрыл тоненькую книжку и отвернулся от Феликса, положив голову на предплечье.       Ликс смотрел, как пальцы изогнутой руки перебирают длинные чëрные пряди на затылке.       Он бесшумно пододвинулся чуть ближе к Хëнджину.       — Спасибо, — вдохнул запах, который за эти два дня успела принять на себя кровать, — спасибо, что прочитал.