Метаморфозы

      В мечети шаха, наверху, под арками и в нишах, мерцали бесчисленные мукарнасы, выложенные керамической плиткой. Ячейки были склеены друг с другом тонкими гранями, подобно сотам. Они нависали одна над другой, подобно алмазным сталактитам. В их голубых арках копошились жëлто-синие пчëлы узоров, с их концов стекали — и никак не могли сорваться вниз — тягучие медовые капли. В ячейках жили волны, растения, камни, существа несуществующие и живые.       Бесчисленные подобия, одно было похоже на другое, всё напоминало обо всём. Ни одна форма не застывала надолго — и претерпевала бесконечные превращения. Так сильно пекло солнце, таким одурманивающим был иранский воздух и Хëнджин так долго держал голову запрокинутой, что голубые гранëные ячейки действительно в какой-то момент начинали смещаться, врастать друг в друга, вырастать друг из друга и масштабироваться без конца. В глазах кружились стëклышки, драгоценные камни, керамические плитки, а потом что-то потрескивало, прокручивалось в трубе взгляда — и возникал новый каллейдоскопический узор.       В Чехель-Сотун мукарнасы были покрыты зеркальной мозаикой, и она играла на солнце: бесчисленные грани пульсировали, искрились, смеялись, словно в них действительно жужжала жизнь. В зеркальных цветах и звёздах на потолке бродили люди, и среди них — два юноши с открытыми ртами, две запрокинутые макушки, четыре глаза, подëрнутых влажной от пота пеленой. Деревянные машрабии на окнах, пропуская сквозь свои ажурные тела солнечный свет, клали на стены новые полупрозрачные узоры.       Портик держался на двадцати колоннах, но гладь воды умножала всё на два — и их становилось сорок. Это был мираж, принятый за явь, мираж, которому слепо поверили, мираж, которому дали название — Чехель-Сотун.       Арабески стягивались до неразличимости в узлы из тонких шëлковых нитей, растения становились текстом, текст становился зверем, зверь превращался в геометрический орнамент. А потом был настоящий шëлк — в тончайших платках, переливающихся подобно росе на траве, каплям на лотосовом листе, чистейшему горному ручью — всеми цветами мира. Когда свиток шëлкового ковра разворачивали под ногами, он блестел зеркальной гладью Альгамбры.       Исфаханский базар околдовал юношей мускусом, от которого кружилась голова, эфирными маслами, смешавшимися друг с другом в один сладковатый цветочный запах, нугой, мëдом, жареными орехами, разноцветными специями.       Под каменными сводами мерцали золотые алладиновы лампы, изящные люстровые кувшины, дышали жаром шëлковые платки и шерстяные ковры, поблескивали самоцветы, переливалась голубая глазурь на керамических тарелках. От этих чудес, от персидской речи вперемешку с арабской и английской, от отовсюду тянущихся рук, бряцающих серебряными и медными браслетами, голова восторженно пульсировала и кровь приливала к кончиками пальцев — так хотелось до всего дотронуться.       Вместо сознания в голове словно был подвешен на золотную нить флакон, наполненный бесконечно смешивающимися ароматами. Всë зрение вросло в кожу — и осталось только обострëнное чувствование, только желание прикоснуться, ощутить. Свет, шëлк, запах, звон. Это многообразие мира невозможно было объять разумом, оставалось лишь постигать телом. А тело плавилось от жары, меняло, как всё вокруг, свои очертания. Хëнджин уже не мог различить, где он, а где — локти, плечи, бëдра, задевающие его.       Феликс придержал Хвана за руку, и они остановились у одной из палаток. Чтобы глаза отдохнули от калейдоскопического кружения вещей, пришлось несколько раз сморгнуть. Палатка, которая привлекла внимание Ликса, была похожа на волшебную пещеру: среди чëрного бархата мерцали крохотные стеклянные флаконы с прозрачной жидкостью. Темноликий мужчина в красной феске указал на баночки, стоящие в отдельной шкатулке, и произнëс по-английски несколько раз одно и то же слово. Хëнджин понял, что там хранился настоящий хрусталь.       Феликс указал пальцем на маленький квадратный флакон, крышка которого была украшена цветком из голубого стекла.       — Golab… rose water… — сказал продавец и, зачерпнув из другого небольшого кувшина прозрачную жидкость, протянул юноше стеклянную тростинку с крохотной капелькой на самом кончике.       Ликс мазнул розовой водой по запястью, поднëс руку к заранее задрожавшим крылышкам носа и вдохнул. Брови неопределённо приподнялись, и он посмотрел на Хëнджина. А тот, сжав его пальцы, притянул тонкое запястье к себе. Он и кончиком носа не коснулся кожи — ни одной голубой венки на ней. Разжав влажное скрещение рук, Хван вопросительно посмотрел на продавца.       — Here, here… it will be better… — мужчина потëр свои запястья друг о друга, а затем приложил их к шее. — Better smell…       Ликс повторил за ним, приложил запястье к дыхательной артерии… Но вдруг озадаченно остановился — ведь так он не мог услышать аромат.       О гранëное дно сознания разбилась последняя капелька эфирного масла. Хëнджин оттянул пальцами слегка волнистые волосы на затылке и вжался носом во влажную кожу за упругим полукружием уха. И правда, здесь аромат был сильнее: пудровая шершавость розы смешалась с запахом юноши. Хëнджин втянул его ещё раз, ощущая влагу на крылышках носа. Он пытался почувствовать не розовую воду, а проникнуть сквозь неë, к истинному запаху — к Ликсу; пытался дать этому аромату имя — за какие-то жалкие несколько секунд, на которые стих шум базара, замер мужчина в феске, затаил дыхание Феликс — и у него ничего не получалось. В запахе не было ни горечи, ни сладости, ни терпкости, ни липкого пота — словно юноша был ручьëм, дающим только свежую воду. Пресную, чистую воду, которая, кажется, ничем не пахнет, но от неë невозможно было оторваться. Еë хотелось вдыхать, даже если в носу будет щипать от боли.       Хëнджин немного отстранился, делая вид, что пытается оценить аромат розовой воды. Но, водя носом, он просто продолжал смотреть на Ликса, немного сверху вниз. Шея юноши так нежно и беззащитно открылась ему, так податливо натянулась мышца, так неосторожно блеснула в тусклом свете слегка загоревшая кожа.       — We'll take this one, — Хëнджин, наконец, полностью отстранился и указал на флакон с голубым цветком. Он, вообще-то, не был впечатлëн розовой водой, но нужно было как-то заполнить странную паузу, пока Феликс следил за ним неморгающими глазами, а продавец почëсывал феску. Хëнджин решил заполнить еë шелестом иранских риалов. Щëки и шея горели от жары.       Над разноцветной толпой покупателей уже показалось небо, уже приближалась арка, через которую можно было выйти из рынка, когда Хëнджин вспомнил, что нужно отдать флакон с розовой водой. Он молча протянул его Феликсу, но пальцы как-то неудачно столкнулись, бутылëк блеснул в руках и выпал. Кто-то задел его ногой, Хëнджин потянулся, он видел, как стеклянные стенки царапались о гравий и тонули в пыли, кто-то едва не наступил на флакон, Хëнджин вновь попытался дотянуться. Когда ему удалось схватить прохладное тельце и, наконец, выпрямиться, перед ним вспыхнули огромные голубые глаза, чëрные губы и чалма на голове, как у магрибского колдуна. Какой-то мужчина размахивал перед Феликсом маленьким ковром, что-то тараторил то ли на арабском, то ли на фарси. Когда он встряхивал ковëр, из шерстяных узелков летела пыль.       Ликс отмахивался. Хëнджину, у которого после неожиданного распрямления и жары всё ещё плыли чëрные пятна перед глазами, пришлось совершить физическое и умственное усилие, чтобы понять, что происходит. Но колдун вдруг обернулся на голос — никому, кроме него, неслышный в этой толпе — вскрикнул, кажется, о, Аллах! , а затем бросил свëрнутый ковëр тут же схватившему его Ликсу.       Несколько секунд после того, как мужчина фантастически быстро исчез в толпе, Хëнджин и Феликс смотрели на этот свëрток, не замечая, как на лица ползёт недоуменная и глуповатая улыбка. Толпа у выхода вдруг стала расступаться. Хëнджин заметил две полицейские шапки. Он непроизвольно прикрыл рукой восторженно разинутый рот. А Феликс, поймав его взгляд, развернул парня за локоть — и помчался в противоположную от выхода сторону.       Дышать становилось всё сложнее, но не от бега, а от рвущегося наружу смеха. Они неслись с этим ковром через базар, расталкивая людей, почти пробиваясь сквозь толпу. Это было похоже на пальцы, двигающиеся против шерсти. Женщины отшатывались, мужчины пытались поймать мальчишек за шкирку.       — Что-то… почему… это что-то мне напоминает… — выдохнул Феликс, в прыжке уворачиваясь от женщины в чадре. Ковёр едва не выпал у него из рук.       — О, вот бы сейчас попасть в Багдад! — вдруг крикнул Хëнджин, закидывая голову. Перед глазами летел сводчатый потолок.       — О Аллах, позволь мне украсть этот ковёр! — тут же подхватил Феликс.       — Чур я Сабу! — сказали они одновременно — на одном дыхании. Смех и округлëнные глаза заставили их замедлиться, так что тут же пришлось прибавить скорость.       — Тогда ты и тащи, Сабу! — Ликс перебросил ковёр Хëнджину.       — Слушаюсь, повелитель!       Маленький багдадский вор и персидский принц неслись по шумному исфаханскому базару. По берегам зрения проплывали — как в обратной съëмке — голубая глазурь, самоцветы, ковры, горы специй, алладиновы лампы. В глаза били блики от хрусталя и драгоценных камней, в носу щекотало от запаха шафрана.       Хëнджин вдруг замедлился, взглянул на ковëр и картинно хлопнул себя по лбу:       — О, Аллах!       Феликс, не знающий, как говорится, смеяться ему или плакать, видел, как развернулась нежная бахрома ковра, как сокровище упало в пыль, как оно становилось всё менее различимым среди человеческих ног. Ликс сперва подумал, что Хëнджин сошёл с ума и решил проверить летательные свойства ковра, но потом до него дошло.       Когда Хëнджин взял его за руку, чтобы опять набрать темп, ковëр был окончательно забыт. Юноши выбежали на улицу, помчались по каким-то переулкам и, только когда за спиной перестали слышаться пугающие и подстёгивающие бежать ещё быстрее звуки, остановились. Младший припал спиной к стене, сползая по ней и расслабляя дрожащие ноги. Хëнджин упëрся ладонями в собственные колени, едва удерживая себя от падения. Чувствовалось, как по груди, рëбрам и животу бежали острые капельки пота.       Немного восстановив дыхание, Хван посмотрел исподлобья, смаргивая щиплющую глаза влагу, на Ликса. Юноша уже встал и вытирал краем футболки взмокший лоб. Плоский белый живот, которого не коснулся загар, чешуйчато блестел в солнечных лучах. Мгновение — и его скрыла влажная ткань, а Хëнджин всё не мог перестать представлять, как снимает капельки росы с пушистых белых трав — губами. Хëнджин опустил голову.       С нижней губы сорвалась капелька пота.       Он не понимал, почему ему... Почему ему так хотелось женщину и почему у Феликса было, судя по всему, совсем не так. Ведь их тела устроены одинаково, они проходили одни и те же этапы взросления и, кажется, делали это почти в одно и то же время. Но Ликс был холоден, как чëртовый лëд в нефритовой чаше, а Хëнджин ступал по такому тонкому краю раскалённого ножа, что его собственное тело уже не отличало мужчину от женщины, женщину от лучшего друга.       Он поджал губы. Нужно было бы перестать дышать, чтобы сердце прекратило так бешено колотиться, но тогда появлялся риск умереть на месте. Закрыв глаза, он представил бордовое платье с бирюзовой вышивкой, тëмное платье, которое медленно спадало с плеч, оголяя белое тело китаянки. Он вспомнил, как кожа сияла во тьме перламутровым светом. Хотя, может быть, это и не было воспоминанием, может быть, он это придумал только что. Хëнджин вообще мало что помнил об этой ночи. Он надеялся, что запомнил мало. Перламутровой кожи, которой, конечно, никогда и ни у кого не было, сейчас было достаточно. И Хëнджин остывал, представляя себе женское тело во всех уловленных и придуманных им подробностях. Он желал это тело. Мысли о нëм отрезвляли, как ведро холодной воды.       Хëнджин резко выпрямился, заметив, что Феликс ищет его взгляд.       Нужно было что-то с этим делать.

***

      Найти в мусульманской стране улицу — или, скорее, переулок — красных фонарей — браво, Хван Хëнджин. Но он действительно смог, и сейчас стоял на углу двух узких улиц, положив одну руку себе на талию, а другой облокотившись на плечо Ликса.       Феликс заметил, что он вëл себя так же в бангкокском клубе: мягко обвивал его шею, почти не соприкасаясь с ним ни руками, ни грудью, да ещё и цеплял пальцами воротник футболки, играясь с тканью, хватаясь за неë, словно это простое движение помогало ему стоять. Хван Хëнджин на что-то решался.       Жару на улицах Исфахана придавила прохладная тьма. Хëнджин и Феликс вышли из отеля час назад, чистые — пахнущие бесплатным мылом с какой-то цветочной отдушкой — и переодетые. Они спокойно гуляли по ночному городу, узким мощëным улицам между старых домов. Где-то, за толстыми стенами и далëкими звëздами, пели. Может быть, что-нибудь из Шахнаме.       Но сейчас они остановились: Хëнджин заметил двух девушек, одетых более броско, чем те, которые ходили по улицам днëм. На одной была светло-зелëная, на другой — голубая чадра, обе чем-то искрились, но этот свет отличался от того, что мерцал на шелках исфаханского базара. Девушки прикрывали лица краями полупрозрачных тканей и смотрели на юношей. Большие миндалевидные глаза, подведëнные чëрным блеском, улыбались.       Феликсу они действительно понравились. Девушки словно вышли из восточной сказки: густые красивые брови, гладкая тëмная кожа, мерцающие, точно драгоценные камни, глаза. Фигуры были скрыты под несколькими слоями платков, но это было неважно — их образы в свете подвешенной над дверью марокканской лампы, собранной из маленьких кусочков разноцветного стекла, были фантастическими.       И Феликс пошëл первым. Девушки не сдвинулись с места, но немного отвернулись, пряча лицо. Когда приблизился Хëнджин, они захихикали и довольно покачали головами.       И юноши не заметили, как их завели в дом, усадили на мягкий ковëр с высоким ворсом, так что теперь они пробовали вино из маленьких чаш, а по двум сторонам от стола молчаливо и улыбчиво сидели девушки, сложив руки на коленях. Они сняли верхние платки, поэтому округлые очертания тел стали отчëтливее, ткань мягко обозначала нежные бëдра, покатые плечи. В комнате пахло чем-то дурманящим, сладко-пряным, в углу поднимался дымок от ажурной курильницы, а сквозь резные машрабии едва проникал свежий воздух. В комнате не говорили, потому что ночные бабочки не знали английского языка, а юноши, конечно, ни слова не понимали по-персидски. Или по-арабски. Или по-турецки. Но предполагалось, что знание языка им не понадобится.       Хëнджин бесшумно поставил пустую чашу на низкий стол, коснулся рукой шерстяного ковра, а другой потянулся к голубому платку. Девушка отвела глаза — Хëнджин заметил родинку под нижним веком — но не уклонилась от прикосновения. Голубая ткань спала. Хëнджин спрятал взгляд под веками и наклонился к пухлым губам. В голове звенела тишина, только изредка в ней слышался тяжëлый плеск вина. Но вдруг сзади раздался шорох. Хëнджин обернулся. Ладонь Феликса лежала в чужих тëмных руках, и юноша невинно слушал что-то, что шептала ему на своëм языке девушка, водя по его линиям судьбы пухлым пальцем. Его простая футболка и голубые джинсы были покрыты цветными пятнами света — от стоящего рядом ажурного металлического светильника. Младший прикусил нижнюю губу и не мог оторвать взгляд от лица девушки. Доверчивые веснушки иногда растягивались — Ликс улыбался.       Хëнджин отвернулся, наклонился к своей бабочке, приподнял чëрный завиток волос, открывая ухо, и шепнул:       — That's enough. How much?       Девушка, сведя густые брови, назвала цену. Хëнджин положил на стол риалы, медленно вставая. Он не знал, почему медлил. Феликс дëрнулся, тут же поднялся за ним, вынул из кармана деньги и вложил их в руку девушки в светло-зелëном платке. Хëнджин вышел из комнаты.       — Почему ты не остался? — спросил он у Ликса. Хëнджину было грустно от того, что он не курил. Сейчас, под звëздным небом и черепичными крышами Исфахана, это было бы красиво.       — Без тебя?       Феликс шëл позади. Он шагал так бесшумно, что, казалось, Хëнджин просто слышит голос, а Ликс остался там, в маленьком доме с проституткой в светло-зелëном платке.       — В таких делах не нужен третий лишний, — он съëжился от неожиданной прохлады. В крови было горячо от вина, но по коже бежали мурашки.       — В каких делах, Хëнджин? — Феликс замер. А потом несколько секунд молчал. — Я… не собирался…       — Знаешь, что мне показала та женщина?       Хëнджин тоже остановился. Захотелось рассказать правду. Обо всём, что он видел, и всё, что он запомнил. Конечно, запомнил — навсегда.       А ещё Хëнджину было интересно, как жалко он сейчас выглядел, раз Феликс, слегка разомлевший от вина, вдруг подошёл к нему, начал мягко массировать мышцу шеи и вдруг заглянул в его глаза. Эти обеспокоенно нахмуренные брови, эти дурацкие детские веснушки.       — Джинни…       — Не скажу, — усмехнулся Хëнджин, — ты трусишка.       Старший облокотился на стену, почувствовав спиной большую холодную трещину. Эта улица, этот дом, этот кусочек сине-чëрного неба между кровлями наверху...       — Ликси… — Хëнджин не заметил, как его взгляд замер на немного опущенных уголках чужих губ, на их пухлой розовости, на поцелуйной впадинке, — почему у женщин всё такое… отвратительное? — язык двигался сам — Хëнджин ему позволил, оправдываясь вином и надеясь, что Феликс тоже всё забудет, оправдываясь всё тем же алкоголем в крови, — в книгах… всё совсем не так. За одну улыбку отдавать полцарства… что за бред…       — Ты… про них? Тех девушек?.. Но твоя была даже красивее моей, почти Шахерезада, — Феликс попытался улыбнуться — кажется, получилось, — и сильнее сжал чужое плечо.       Хëнджин молчал. Смотрел куда-то на сырые камни под ногами.       — Джинни, что же ты там себе напредставлял, если ни одна не может тебе…       Хван вдруг сбросил его руку, дëрнув плечом. Ноги сами двинулись дальше.       Феликс ничего не знал. Он, видимо, даже не понял, что это были за девушки и почему они привели их в тот дом, почему ковёр был весь в пятнах, почему окна украшал плотный ажурный узор, через который почти ничего нельзя разглядеть. Ликс не знал, как на него смотрел профессор Чжоу. Он не знал, почему та женщина в красном платье с бирюзовой вышивкой будто случайно коснулась его воротника. Феликс ничего не знал об этом мире. На Феликсе не оседала грязь, на нём не было ни пылинки. И ему так легко жилось: с любым человеком находил общий язык, не чувствовал одиночества в незнакомом обществе, улыбался другим, нравился женщинам. Феликс не знал, что все эти люди притворяются. Что они хотят от него денег, знаний и секса. Хëнджин завидовал — очень. Да, это была зависть.       И с этим же чувством, с этим простым и страшным словом в голове, которое, казалось, всë объясняло и всё уничтожало почти до основания, через два дня Хëнджин уехал из Исфахана.