Метаморфозы

      Из Афинского аэропорта до Агии Марии было полтора часа пути на какой-то полуживой маршрутке с открытым верхом. Феликс, вымотанный перелётом с пересадкой в Катаре, уснул от лëгких покачиваний, и его голова в конце концов упала на плечо Хëнджина.       Хван смотрел на его руки, сложенные на коленях в расслабленный замок. Феликс и в детстве так спал: соединив пальцы и вжав голову в плечи, словно он, потягиваясь от удовольствия, случайно задремал. Хëнджин невольно перевёл взгляд с выгоревших редких волос на руках на загорелые ноги. Кожа бëдер, видневшаяся из-за приподнявшихся шорт, слегка подрагивала от тряски.       За окном были горы, поросшие кипарисами. Маршрутка качалась, то поднимаясь вверх, то быстро слетая вниз, то попадая в синюю тень, то выезжая под палящее солнце. В памяти пытался всплыть неясный образ. Хëнджин, тоже немного сонный после перелёта, лениво дëргал его за ниточку, и, наконец, вытянул это нечто из тëплой трясины бессознательного.       Ликс ночевал у них в загородном доме. Весной, кажется, или летом. Наверное, летом, потому что одеяло было тонкое — это помнилось хорошо. Одиннадцатилетний Джинни проснулся от того, что внизу было странно — он до сих пор ощущал кожей то первое чувство — горячо, как будто он описался, но немного по-другому. Как-то липко, вязко. Он попытался перевернуться на спину, чтобы поднять одеяло, но почувствовал, что ликсова маленькая ладонь доверчиво держит его пальцы, как сейчас, в маршрутке, Феликс держал в замке собственные. И замер. Глаза постепенно привыкали к темноте, а сердце стучало всё быстрее. Между ног было так неприятно, из нежного сна так не хотелось возвращаться к пугающе ясным очертаниям комнаты, а одеяло было так страшно поднимать, что мальчик захныкал от бессилия, надеясь, что его кто-нибудь услышит.       В соседней комнате раздался шорох, на лицо Ликса упала тонкая полоска света — дверь открылась — и Хëнджин почувствовал руку матери на плече.       — Джинни, тш… ты чего проснулся? Феликса не буди… — она присела у кровати на колени и начала гладить Хëнджина по волосам.       Мальчик прижал подбородок к груди, пряча голову, а потом немного заëрзал, подтягивая к себе ноги, чтобы мама всё поняла сама. И она, приподняв смятое одеяло, поняла. Разорвался узел, сплетëнный из детских пальцев. Женщина подхватила мальчика подмышки, потянула к себе. Джинни стал упираться, он уже пожалел, что мать всё услышала: хотелось обратно к Феликсу, к его теплу, его ладоням, к его спокойному веснушчатому — даже в темноте — лицу.       — Мам, я хочу спать…       Женщина взяла его на руки, кряхтя, и Хëнджин обхватил её шею, чтобы не упасть, потому что тело было вялое и не слушалось.       — Тш… — слепящая полоска света становилась всё ближе, мальчик обернулся, снова смотря на друга, но женщина мягко надавила на его затылок, прижимая детскую щëку к своей. — Сейчас помоешься и пойдёшь спать к папе…       — Я хочу… с Ликси…       — Папе грустно, поспи с ним, Джинни.       Хëнджин заплакал. От того, что было жалко грустного папу, от того, что было жалко Ликса, который остался один в чëрной комнате, от того, что было ужасно жалко себя.       Когда мама уложила его, чистого и распаренного в горячей воде, на большую подушку, пахнущую ей, мальчик почти тут же закрыл глаза и теперь слушал всё, что она говорила, сквозь подступающий сон.       — Нашему Джинни приснилась девочка, которая ему очень-очень нравится… Ничего страшного, так бывает у всех мальчиков… — Хëнджин приоткрыл глаза, и мама поняла, что он хочет спросить, — и у Феликса, конечно, тоже… Это значит, что у нашего Джинни будет красивая жена и детки, такие же хорошие, как ты… Когда это снова случится, обязательно вымойся… Интересно, что за девочка приснилась нашему мальчику?..       Но Хëнджин не знал, что это была за девочка. Сколько бы ни вспоминал свой первый мокрый сон, ни одной картинки не возникало в голове. Он только помнил, что, проснувшись, почувствовал тёплое дыхание Ликси в темноте, а потом различил очертания своей руки, обнятой его маленькими ладонями и прижатой к спокойно поднимающейся груди.       Хëнджина никогда особенно не интересовали эротические сайты или журналы. И он знал, что у Феликса было так же. Они не сходили от этого с ума, как одноклассники и вообще все мальчики в их возрасте. Они вместе зачитывались приключенческими и любовными романами, а потом стали поглощать всё подряд: от «Сна в заоблачных высях» до «Поисков утраченного времени». Даже если матери пытались застать их за взрослым чтением — хотя бы ради приличия — всё, что они видели в мальчишеских руках, ограничивалось Историями, записанными на горе Золотая Черепаха, и Лисьими чарами. Эзопов язык старинных любовных историй, с двусмысленными намëками, эвфемизмами и бамбуковыми экранами, заслоняющими всё самое главное, щекотал взрослеющее тело приятнее, чем откровенная порнография. Было страшно и сладко представлять. Невозможно было представить до конца, да и не хотелось. Хëнджин думал, что Ликс чувствовал то же самое — на двусмысленных сценах кончики его ушей, где кожа была совсем тонкой, краснели, мальчик немного ëрзал и отодвигался от друга, словно через прикосновение можно было читать мысли. Хотя Хëнджин знал, что Феликс просто не сможет представить себе ничего особенно откровенного.       Так, год за годом, всё это — невидимое, неназванное — порхало золотыми бабочками в животе.       Пока они вдруг не отложили личинки. Пока не стало тяжело. Пока детская щекотка не переросла в зуд.       И это началось с того момента — теперь Хëнджин начинал вспоминать — когда он встретил Ликса после долгой разлуки. Они почти не виделись, пока мучились над подготовкой к экзаменам — в основном переписывались и жаловались на жизнь, скидывали друг другу книги, которые потом нужно прочитать, фильмы, которые хотят вместе посмотреть, мемы — из одних и тех же групп.       И в день экзамена увидели друг друга — спустя три невозможно длинных и пролетевших как один день месяца. Ликс изменился: стал почти одного роста с Хëнджином, волосы уже закрывали шею и щекотали золотистыми кончиками воротник школьной рубашки, длинные пряди спадали на глаза, которые теперь, от того, что как-то вытянулось лицо, казались ещё больше. С щëк исчезло много веснушек. Феликс тоже смотрел на него немного удивлëнно, а потом они вместе начали оглядываться по сторонам, едва узнавая своих одноклассников, вымахавших за это время под потолок, и одноклассниц, вдруг ставших… другими. Весь месяц после сдачи экзаменов, когда они снова начали видеться каждый день и, узнав результаты экзаменов, засобирались в поездку, Хëнджин привыкал к Ликсу.       Что-то изменилось, но, чем больше они общались, тем лучше Хван понимал, что что-то изменилось не в Феликсе, а в нём самом. Поэтому весь месяц после сдачи экзаменов он привыкал, кажется, к самому себе. К зуду, который не унимался.       Хëнджин всегда думал о женщинах как об абстракциях, философских конструктах, но сейчас образы становились всё конкретнее. Ему было тесно в четырёх стенах, скучно среди книг, он не мог удержать себя от откровенного рассматривания девушек на улицах. Юноша даже как-то чуть не открыл взрослое видео, но остановился. Просто ему не нравилось скрываться от родителей, как вор, и заниматься тем же, чем занимались повëрнутые на сексе одноклассники, шептавшиеся потом об этом по углам.       Поездка должна была всё изменить: он должен был увидеть новый мир, новых людей, передумать множество новых мыслей, чтобы в голове перестали затягиваться узлы спутанных и туманных идей, догадок, предчувствий. Но стало ещё хуже. Кого бы он ни видел, что бы он ни делал, чего-то хотелось, и это тянуло внизу живота. Вокруг личинок наматывались тяжёлые липкие коконы.       Хуже всего было то, что это желание появлялось в присутствии Феликса. Воспалëнный, извращëнный мозг не мог перестать видеть в Ликсе что-то, чего не замечал до этого. Что-то, чего в нём точно не было — и не будет.       Стоило Хëнджину увидеть его обнажëнную кожу — тоже, казалось, какую-то изменëнную, повзрослевшую — желание обладать женщиной перекидывалось на Ликси, как будто телу Хëнджина было глубоко наплевать, кто находится рядом с ним. Но ведь Хëнджину было не наплевать.       Он успокаивал себя тем, что ни разу не прикоснуться к хоть какой-то девушке за все восемнадцать лет — это ненормально и, конечно, тело будет возбуждаться от чего угодно. Поэтому одной из целей этой поездки, целей, в которой он долго себе не признавался, было познание женщины. Но познание должно было предполагать интерес, а Хëнджин… откровенно скучал. И больше: каждый раз, когда он приближался к ним, что-то отталкивало. Не то чтобы было противно, хотя иногда осколок тошноты взрезал изнутри горло (но казалось, что это из-за волнения и перевозбуждения), просто было не так, как хотелось. Совсем не так, как он себе представлял. И он не мог понять, от чего люди, прикасаясь друг к другу, вообще могут получать удовольствие. Только иногда он понимал. Когда… чëрт.       Хëнджин отвëл взгляд от чужого бёдра.       Кстати, ведь тогда, в Пекине, если признаться себе честно, Хëнджин сбежал. На ходу, подрагивая от холода, застëгивал рубашку и поправлял ремень джинсов. А потом, не найдя выход из китайского лабиринта деревянных дверей и стен, сел в везде одинаковой темноте тупика. Он долго не мог сообразить, что произошло и почему он так отреагировал, почему сбежал, почему повёл себя так по-детски. Теперь, на расстоянии и спустя время, казалось, что можно было закончить начатое — ведь это не сложно.       Но, чем ближе его сознание подбиралось к той комнате, к тому моменту пять минут назад, тем лучше он начинал понимать, что увидел.       А увидел Хëнджин тело — просто тело, каким оно является, каким обладают все — не больше и не меньше. Словно перед его немного затуманенным взглядом вдруг голый камень поставили.       Выбритая промежность, плоский живот, упругие груди, выпучившие на него свои тëмные глаза. В этом не было ничего особенного. Ничего красивого. В этом не было ничего, кроме голого тела. Означающее без означаемого. Это была та правда, которая не даëт жить. Уже намного позже, когда он заставил себя подняться, хватаясь за стену, когда он нашёл нужный коридор, мимо которого в полубезумьи пролетал несколько раз, когда он спрятался под одеяло, а перед глазами всё ещё стояла, застыв, бежевая восковая фигурка, Хëнджин почувствовал что-то вроде отвращения. Как будто он чуть не занялся сексом с трупом.       Но желание не исчезло. Он, как дурак, продолжал надеяться на то, что прикосновение к женскому телу — чудо чудесное и удовольствие несказанное. За время поездки мимо Хëнджина их, этих тел, прошло несметное количество: белых, жëлтых, чëрных. И все они были желанны ровно до того момента, как желание начинало исполняться.       Что-то не вязалось. Что-то не соединялось, как будто он потерял важную деталь.       Маршрутка резко повернула, солнце ударило в окно, и Хëнджин заметил свечение — где-то внизу. Стоило ему опустить глаза, как он увидел маленькую ладонь, почти упавшую на его колено. На запястье мерцал браслет, тронутый лучом солнца. Правая рука Ликса была прижата к плечу Хëнджина, а левая словно тянулась к нему, спускаясь всё ниже от покачиваний маршрутки. Пальцы юноши спали — они были расслаблены и слегка подрагивали — и кончики казались полупрозрачно красными от пронизывающего их света. Хëнджин коснулся их мизинцем. Потянулся к подушечке пальца, дотронулся до неё острием ногтя. Окольцевал мизинец Ликса своим, и они на мгновение соединились. Когда маршрутку вновь тряхнуло, Хëнджин мягко отпустил пальцы.

***

      На остановке юношей встретил господин Джулиани, высокий мужчина с широкими плечами и красивой узкой талией — Хëнджин и Феликс сразу узнали его, он был такой же, как на родительских фотографиях двадцатилетней давности, только теперь лицо обрамляли жëсткие белые пряди.       Втроëм они сошли с большой дороги на узкую улицу, а оттуда — в переулок, поднимающийся вверх длинной лестницей. Ступени привели их к небольшому белому дому, расположившемуся, как и все дома здесь, на склоне. Внизу была площадка, где стояла старенькая красная машина, а чуть поодаль — сад, дорожки которого терялись в цветах шалфея. Среди зеленеющих персиковых деревьев была спрятана лестница, ведущая на веранду. На обросшую плющом балюстраду опиралась женщина. Увидев их, она счастливо замахала рукой. В густых чëрных волосах, завëрнутых в пучок, виднелась одна седая прядка. Льняное платье свободно обнимало смуглое тело. Ей должно было быть около пятидесяти, как говорили родители, но ни Хëнджин, ни Феликс не могли в это поверить.       Пока юноши поднимались по лестнице на веранду, перед ними открывались скалистые критские склоны с сиреневыми наростами тимьяна, белые домики и их черепичные крыши, утопленные в зелени, песчаный берег, а за ним, наконец, море, среди которого плавал остров Святого Теодороса.       Казалось, они попали в вергилиевскую эклогу. Не хватало только трогательных холмов и барашков, качающихся на травяных волнах под старинные мелодии пастушьей флейты.       — Che bei giovani… — когда они подошли к госпоже Джулиани, та вдруг притянула Хëнджина за шею и поцеловала его удивлëнное лицо в обе щеки. Феликс смущённо и вместе с тем радостно наклонился к ней сам. — Se fossi più giovane…       — Sei molto bella… — тихо сказал Ликс. Не отпуская его ушей, женщина подарила ему третий поцелуй. Феликс улыбнулся и, зажмурив глаза, поморщил нос, отчего веснушки собрались в маленькие складки. Хëнджин подумал, что давно не видел его таким счастливым.       — Cagazzo soleggiato, — синьора Джулиани мягко потрепала его по щеке, но, вдруг нахмурившись, тут же еë ущипнула, — Perché sei vestito così facilmente, eh? Il tempo è mutevole, — и через секунду морщинка между бровей вновь разгладилась, — Bene, lascia cadere le cose e scendi al tavolo.       Когда они, как и было велено, всё побросав в маленькой комнате и даже не осмотрев еë, спускались по узенькой лестнице, плечом к плечу, на веранду, Феликс не удержался — какой-то восторг вызывала эта теснота, эта близость, всë это — и, ловко пробравшись под руку Хëнджина, ущипнул его за бок. Хван округлил глаза, как в детстве, и в ту же секунду ущипнул юношу в ответ, оттягивая тонкую кожу живота. Так они спускались по лестнице, толкаясь, щипаясь, щекоча и прижимая друг друга то к стене, то к перилам. На веранду они почти выкатились — раскрасневшиеся и помятые.       — Achille ha litigato con Patroclo? — спросила госпожа Джулиани, приглашающе отодвигая перед Феликсом плетëный стул.       — È solo una piccola… battaglia, — улыбнулся юноша и, приподнимая белую скатерть, чтобы не зацепиться за неё, сел за стол.       Хëнджин поправил воротник поло на Феликсе, скосившийся на левое плечо так, словно действительно пережил сражение. Они оба потянулись руками к корзинке — за лежавшим на полосатом льняном полотенце хлебом. Женщина улыбнулась, пододвигая корзинку ближе к ним.       Солнце сбрасывало свой балласт и спускалось по чистому голубому небу всё ближе к острым верхушкам кипарисов. Мягкий свет золотил пушок лежавших на скатерти персиков, стëртый голубой узор тарелок, постепенно опустошаемых, и белую седину господина Джулиани. Тот сидел, сложив руки в замок, и наблюдал за пустой улицей внизу, под верандой, так внимательно, будто на ней что-то происходило.       — Piano? — вдруг спросила госпожа Джулиани, когда солнце уже почти закатилось за горизонт.       — No, Non sappiamo suonare il piano, — веснушки Ликса ходили ходуном, пока он говорил и перебрасывал кусочек персика из одной щеки в другую.       Женщина протянула руку через стол. Господин Джулиани отвлëкся от созерцания тишины, дотронулся до еë пальцев и нежно сжал в своих. А она по-детски наклонила голову, медленно рассоединяя их руки.       — Vecchio, suonaci qualcosa.       Мужчина молча кивнул, встал из-за стола, шутливо кланяясь, и медленно прошёл в комнату, к инструменту, стоящему у выхода на веранду.       — E tu, Alexander, — она никак не могла выговорить их корейские имена, и называла по-своему, — porta candele e una lanterna. Sono in giardino sotto una tettoia.       — Sono in giardino sotto una tettoia…       Ликс, сделавшийся, видимо, Александром, пошëл искать. В конце концов он нашёл в куче барахла под навесом два округлых фонаря с ручкой, а в пластиковой коробке отрыл растопленные наполовину толстые свечи. На кухонном столе, наощупь, отыскал спички. Всё так же наощупь зажёг свечу. Он решил поставить её в фонарь уже за столом, потому что свеча плохо держалась на подставке и норовила упасть, когда Феликс пытался поднять всю эту старинную конструкцию. На веранде о чëм-то — кажется, о погоде — тихо беседовали два тëмных силуэта.       Ликс положил стеклянный купол на скатерть, немного отодвинул ногой стул, чтобы сесть, наклонился, выхватывая светом в темноте лицо Хëнджина, и вдруг увидел, как его брови свелись к переносице, а из губ вырвалось шипение. Хëнджин посмотрел на своë левое запястье и быстро накрыл его правой рукой.       Видимо, когда Феликс садился, капелька воска сорвалась и упала на кожу.       Толстая свеча глухо стукнулась о скатерть. Ликс схватил бумажное полотенце, смочил кончик слюной и, взяв чужое запястье, поднëс его ближе к своим глазам, пытаясь разглядеть ожог. На белой коже матово блестело уже застывающее пятнышко растопленного воска.       — Прости, Джинни…       Ликс подковырнул восковой кружочек, и тот мягко отошёл от кожи.       Хëнджин следил за каждым его действием. Он не мог понять, почему капелька воска вызвала такой переполох. Почему он ощущал нежное дуновение там, где кожу слегка жгло. Почему Феликс выглядел таким виноватым. Почему смотрел на Хëнджина так, как никто никогда не смотрел. Так, как он не заслуживал.       Феликс вдруг замер. И наощупь нашёл своими глазами другие глаза, словно те просили его об этом. Они вглядывались друг в друга удивлëнно — сквозь ночную тьму и мерцающие всполохи свечи. Феликсу показалось, что Хëнджин хочет что-то сказать, ведь его губы приоткрылись, а брови приподнялись вверх. Хëнджину показалось, что Феликс хочет что-то произнести, но не может вспомнить, как это будет на итальянском. Думая так, нарочно обманываясь, они выхватили у жизни несколько секунд, в которые могли беззастенчиво и просто смотреть друг на друга.       — Hai svegliato Cupido, anima mia, — бархатный голос долетел до них с другого берега стола. Феликс сморгнул.       — Mi scusi? — он посмотрел на женщину. Та указала быстрым взглядом на свечу, напоминая, что еë нужно укрыть в фонарь от лëгкого ветра, и спросила:       — Hai letto le Metamorfosi di Apuleio?       Хëнджин мотнул головой — за обоих, пока Ликс осторожно ставил стеклянный купол на свечу.       — Caro, questi giovani non hanno letto la metamorfosi,— крикнула госпожа Джулиани в темноту комнаты, откуда до сих пор доносились слабые звуки фортепиано, — Non sanno ancora che l'amore è una connessione corpo-anima, — еë взгляд вновь обратился к ним, — sto scherzando, ragazzi.       Феликс снова устроился в плетёном кресле. Он приготовился слушать, потому что было видно даже в полутьме, как на тонких женских губах, складывающихся в улыбку, зреет история. И она рассказала им о том, что давным-давно жила девушка по имени Психея. Она была так красива, что люди завидовали ей. В конце концов они решили отдать девушку в жертву страшному дракону. Но в Психею влюбился бог любви Амур. Обратившись в чудовище, он похитил еë — вместо дракона. Психея стала жить в его дворце, однако ей было запрещено видеть супруга, и она полюбила юношу, не зная его истинный облик. Злые сëстры подговорили её посмотреть на супруга ночью, пока тот спал. Психея не могла сдержать своего любопытства: ночью она прокралась в его спальню, поднесла свечу к его лицу — и увидела прекрасного юношу, поистине Бога Любви. Но капелька воска от свечи случайно упала на его нежную кожу. Амур проснулся. Он так сильно разозлился на непослушную Психею, что надолго покинул еë, улетев из дворца.       — Столько жить вместе — и ни разу не увидеть друг друга… — Феликс смотрел, как чëрная бабочка билась, уже почти бессильно, о стекло фонаря, — e perché psiche non poteva vederlo?       Госпожа Джулиани пожала плечами.       — Le leggi dell'amore divino, Ragazzo mio…       Она ненадолго задумалась. А потом, посмотрев на юношей, зацелованных оранжевыми языками огня, сказала, что может быть, Амур — да, даже такой, как он, прекраснейший из богов — боялся показаться прекрасной Психее страшным и уродливым. Боялся, что так и останется для любимой драконом, похитившим её. Но, как бы то ни было, Психея нашла сбежавшего возлюбленного и воссоединилась с ним. Душа воссоединилась с телом. — Questo, a quanto pare, è il sacramento dell'amore, — мечтательно вздохнула госпожа Джулиани, — Оh, ho parlato con te…       Бабочка глухо стукнулась о стекло ещё раз и отлетела в черноту сада.

***

      Солнце только начинало подниматься из-за острова Святого Теодора, когда дверь в комнату юношей отворилась. Половицы заскрипели, и женские руки мягко дотронулись до юношеских плеч. Хëнджин и Феликс спали на разных концах кровати, завëрнутые в свои одеяла.       — Alexander, — Ликс резко повернулся на звук женского голоса и сел, — Entrambi, Alzatevi e scendete a colazione.       Юноша посмотрел в окно. Не найдя там солнца, он непонимающе потëр глаза. Госпожа Джулиани пригладила его торчащие в разные стороны волосы и шепнула, что, чем раньше они выйдут, тем меньше будет туристов.       Кое-как собравшись — пока Ликс складывал рюкзак, разбуженный Хëнджин сидел на кровати, не понимая, в каком пространстве и времени находится — они позавтракали и двинулись к Афинам на маленькой красной машине господина Джулиани, дряхло подрагивающей на каждом ухабе.       И уже через полтора часа все четверо поднялись ко входу в акрополь. Старики ушли далеко вперёд, показывая чудеса быстрой ходьбы, а Хëнджин и Феликс остановились у пропилей, запрокидывая головы.       Старший подошёл к огромной колонне. Отпавшая со временем отделка выглядела так, словно с человека заживо содрали кожу, а раны ничем не прикрыли: в оголившихся местах были видны необработанные мышцы основы, все неровности камня, едва ли не внутренности. Хëнджин провëл большим пальцем по желобку, напоминающему ребро. Скользя взглядом по каннелюрам, поднимаясь всё выше к шее колонны, на которой лежала разломанная надвое капитель, юноша случайно сколол ногтëм крохотный камень, застрявший в трещине на желобке.       Потом они зашли в театр Диониса, и Хëнджин, медленно спускаясь по ступеням, наблюдал за Ликсом, который уже добрался до сцены и стоял почти в самом центре древнего театра. Все ступени, все трибуны, все дороги вели к нему. Хëнджин продолжал спускаться.       Несколько часов они ходили среди древних храмов, сокровищниц и театров. И дольше всего почему-то задержались не у Парфенона, а у Эрехтейона, рассматривая его кариатид, его дорический ордер, его стены, сложенные из обычного известняка вперемешку с мрамором, словно храм разобрали и неправильно собрали заново. Иногда вместо камней были просто вставлены крохотные подпорки.       Рядом с Эрехтейоном росло серебряное оливковое дерево, а под ним раскрывались вслед за поднимающимся утренним солнцем цветы Акрополя.       Через три часа господин Джулиани отвёз их в акропольский музей, находившийся почти у самых склонов горы. Они зашли в огромное современное здание. Внутри было светло, из огромных окон открывался вид на Афины. Среди больших серых залов стояли белые скульптуры, вазы, чаши, висели барельефы. А пол иногда уходил из-под ног — вместо бетона оказывалось стекло, под которым становились видны остатки древнего города и толстые колонны, поддерживающие основание современного музея.       — Alexander, come here, — женщина поманила Феликса пальцем.       — Non ti ricorda niente?       Она кивком указала на вазу, приподнятую на уровень глаз бетонной квадратной колонной. Феликс обошёл еë кругом. На вазе были изображены краснотелые мужчины, все обнажëнные, некоторые безбородые, некоторые с кучерявыми колечками, играющие на кифарах, танцующие, опрокидывающие в себя лëгкие кубки вина, беседующие о чём-то друг с другом.       — La Festa Di Platone?       Хëнджин подошёл к женщине как раз в тот момент, когда Феликс остановился в той точке, с которой начал.       — Ragazzo intelligente, — женщина погладила светлые волосы у виска, — Hai letto Platone?       Феликс кивнул и посмотрел на Хëнджина. Женщина тоже обратилась к нему.       — E tu, Hijinos?       Юноша посмотрел куда-то мимо вазы, на стену, увешанную барельефами, и тоже кивнул.       — Recentemente.       Феликс поджал губы. Они оба прочитали, и оба впервые ничего не рассказали друг другу.       — Sembra che questi due siano innamorati.       Ликс вздрогнул. Но когда он понял, что это относилось не к нему — и с чего бы это должно было относиться к нему — то повёл плечом, успокаивая себя, и повернулся к женщине. Госпожа Джулиани указала глазами на небольшую чашу — килику — подошла к ней ближе, щурясь и вглядываясь в две красные фигуры на чëрном фоне. Юноша — длинные ноги, узкая талия, подтянутый живот, едва заметные гениталии — внимательно слушал другого мужчину, сидящего перед ним. Влюблены?       — Perché pensi che sia così? — спросил Хëнджин, складывая руки на груди.       — Perché vedo. E so anche leggere, — и она указала пальцем на табличку под вазой, — Socrate e Alcibiade.       Хëнджин опустил голову, усмехнувшись. А Феликс подошёл ближе, чтобы рассмотреть лицо юноши. Его чëрные, немного раскосые глаза сверкали.       — Amore platonico tra uomini, — начал Хëнджин, — è piuttosto come un'amicizia, quindi quello che hai detto…       — Amicizia? — округлила глаза женщина. — Ragazzo mio, se è un'amicizia, allora con privilegi molto grandi.       Хëнджин приподнял бровь, но, столкнувшись взглядом с женщиной, тут же перевёл своё внимание на вазу рядом с киликой. Он медленно двинулся по кругу, рассматривая фигуры, изгибающиеся в наслаждении, томящиеся в густом вине чëрной краски.       — Anche tu pensi che l'amore platonico sia un rifiuto del corpo e della passione? — госпожа Джулиани картинно приоткрыла рот и приложила пальцы к губам. — Ci sono molte allusioni alla festa di Platone che l'amore senza una connessione corporea è impossibile.       — Ma non è meglio mantenere l'unione spirituale? — Хëнджин наклонился, рассматривая тонко прописанную кифару, — аmicizia?       Но его глаза никак не могли ни за что зацепиться — Феликс видел это.       — Perché erot cerca di fondersi completamente con chi vuole. E perché siamo umani, Caro, — улыбнулась госпожа Джулиани. — Se ci piace davvero qualcosa, vogliamo conoscerlo fino alla fine. Il tocco è solo un modo per questa conoscenza. E tu non parli con l'etere, Hijinos.       Она посмотрела на Ликса, а потом мягко притянула его к себе, дотрагиваясь ладонью до веснушчатой щеки. Морщинистые, но изящные пальцы нежно перебрали несколько золотистых прядей. Феликс улыбнулся ей в ответ.       Хëнджин отступил на шаг, показывая, что нужно двигаться дальше. Когда они проходили мимо других ваз, он вдруг сказал, немного в себя, как будто размышляя вслух и не ожидая ответа:       — Erot cerca di fondersi con chi desidera…       Женщина кивнула. Хëнджин заметил это, даже не посмотрев на неё.       — Ma Socrate ha detto, erot sta cercando ciò di cui è privato. Attraverso la fusione, vuole diventare completo, — и снова утвердительный кивок, — Ma allora non dovrebbe cercarlo in una donna? In chi è diverso da lui, in chi possiede ciò che erot non ha? Almeno per genere, — это было не совсем то, что Хëнджин хотел спросить. Вопрос почему-то не получалось сформулировать до конца.       — Non capisco cosa siano queste divisioni, tesoro, — засмеялась госпожа Джулиани, — In una donna puoi trovare ciò che non puoi trovare in un uomo e in un uomo ciò che non puoi trovare in una donna. Tutto dipende da chi erot è innamorato — e non presta attenzione al genere.       Хëнджина, кажется, этот ответ не удовлетворил, но он только пожал плечами.       Феликс, тем временем, отстал, всматриваясь в очередную мраморную девушку, укрытую множеством мелких ниспадающих складок. Они так долго ходили по музею, что, на самом деле, скульптуры уже казались ему неотличимыми друг от друга — юноши напоминали девушек, женщины напоминали мужчин.       Госпожа Джулиани, договорив, остановилась, дожидаясь его, а когда Феликс подбежал к ним, подошла к статуе Аполлона с охотничьими атрибутами.       — Pensa… i giovani camminavano, cacciavano, conducevano conversazioni filosofiche e facevano l'amore. Non è bello? — посмотрела вниз, где под прозрачным стеклом пола виднелись сохранившиеся остатки древнего города. — Insieme hanno migliorato il loro corpo e la loro mente. Si sono divertiti a vicenda e non c'erano differenze tra loro, sai? — подняла голову, рассматривая статую юноши, — solo due corpi identici che si ammirano… probabilmente nessuno può apprezzare la bellezza maschile come un altro uomo intelligente.       Она остановилась взглядом на мраморных гениталиях, частично прикрытых листом, и шутливо нахмурилась.       — S ai, ragazzi, sono cresciuto con questi testi, tra queste sculture, quindi non mi è mai sembrato strano se due uomini fossero attratti l'uno dall'altro.       Госпожа Джулиани вновь взглянула на счастливого Аполлона, поглощëнного охотой. И спустя несколько мгновений сказала:       — Significa solo che hanno trovato qualcuno… con cui possono diventare completi.       Хëнджин повернул голову к большим окнам, откуда был виден акрополь и казавшиеся отсюда белыми колонны Парфенона, и прикрыл глаза — даже сквозь стëкла греческое солнце было слишком ярким. Женщина некоторое время молчала, а потом будто вспомнила что-то, приложила ладонь к щеке и игриво улыбнулась.       — Il mio Petro una volta da giovane si innamorò di un ragazzo, — она не смогла сдержать тëплого смеха и игриво положила ладонь на щëку, — Volevano persino, stupidi, scappare, ma li ho lasciati vivere qui. Quindi vissero fino a quando non ne ebbero abbastanza l'uno dell'altro, — Феликс, обходящий статую, остановился, а Хëнджин открыл глаза. — Non ha idea di quanto fossero… belli.       Когда Аполлон потерял привилегию еë внимания, и оно обратилось к юношам, те сделали вид, что рассматривают развалины под полом.       — E la vita, — наконец, сказала женщина и пожала плечами.       Через некоторое время они перешли в другой зал, а ещё чуть позже разошлись по разным его концам.       Когда Пьетро, оставленный читать книгу в маленькой кофейне у музея, позвонил им, Хëнджин и Феликс почти силой вывели женщину из музея. Она, кажется, могла бы жить среди этих мраморных юношей и девушек.       К вечеру вновь сели за стол на веранде. На этот раз на нём стояла только корзинка с нарезанным свежим хлебом, маленькая тарелочка с кусочками сыра и бутылка вина. Юноши уже выпили несколько бокалов, когда женщина вдруг подскочила, задев скатерть, отчего бокалы дрогнули, посмотрела куда-то в небо, а потом на Хëнджина и Феликса:       — Ragazzi, io e Pietro volevamo portarvi in spiaggia. Tramonto… Oh… corri presto… corri!       И мальчики, которым хватило несколько секунд — посмотреть на солнце и друг на друга — чтобы всё понять, действительно побежали. Хотя у них в планах, в отличие от планов госпожи Джулиани, не было пункта, в котором они провожают уходящее афинское солнце на берегу Святой Марии. Но идея казалась заманчивой. Когда Феликс в спешке натягивал сандалии, женщина вложила ему в руки неоконченную бутылку вина — «нам с Пьетро всё равно нельзя» — и подтолкнула к выходу. Ликс понёсся по ступеням к фигуре, ожидавшей его внизу лестницы между домами, к фигуре, теряющейся в пышной зелени. С каждой ступенькой вино булькало в тëмном стекле, с каждой ступенькой Хëнджин становился всё различимее, пока Феликс чуть не врезался в него. Он обнял задумавшегося юношу за плечо и потянул за собой по дороге — достаточно широкой, чтобы бежать вдвоëм, раскинув руки. Они бежали изо всех сил, пытаясь успеть к морю раньше солнца. В воздухе душисто пахло какими-то розовыми цветами, которые один за другим медленно закрывались на кустах. Тëплый ветер вздувал лëгкие футболки.       Когда подошва сандалий коснулась берега, футболки полетели в песок, бутылка туда же, а у самой воды шлëпнулись шорты с трусами. На маленьком пляже, дорогу к которому ещё за обедом объясняла им женщина, совсем не было людей: к берегу часто прибивало тину и медуз, зато, чем дальше плыть, тем чище становилась вода. Но сейчас не было ни людей, ни тины, ни медуз, только двое юношей, один из которых запрыгнул на спину другому и повалил его в воду. Когда Хëнджин вынырнул, он попытался в отместку схватить Ликса за ногу, но тот быстро поплыл от берега, нарочно брызгаясь ногами. Они помчались наперегонки, и Хëнджину всё-таки удалось его догнать, дëргая за руку и погружая в воду. Ликс, будто ластами, обвил ногами его талию и потянул за собой вниз, они оба захлебнулись, не успев задержать дыхание, а потом младший оттолкнулся от чужого живота, чтобы быстро поплыть обратно к берегу. Хëнджин, смеясь и заглатывая солëную воду, снова его нагнал, и, перекрывая путь к отступлению, стал брызгаться, целясь в лицо. Ликс уворачивался и брызгался в ответ, пытаясь ещё и отдышаться. Так они игрались, пока не устали настолько, что Хëнджин уже добровольно шёл под воду, а Феликс лишь вполсилы топил его.       Ликс шлëпнулся животом вниз на песок — туда, где волна оставляла шëлковую нить пенки. Хëнджин, беря вино и делая из горлышка несколько глотков, рухнул рядом. Он повернулся к Ликсу боком, подперев голову рукой, чтобы смотреть, как на его влажной спине закат оставляет огненные отблески. Пятки приятно облизывала волна, и Ликс немного сжимал ягодицы, когда её прохладный поцелуй дотягивался до гениталий. Хëнджин посмотрел на его бëдра и свои, покрытые лëгким пушком — красно-золотым на солнце.       — И когда мы успели так повзрослеть, Ликс?       Младший проскользил лбом, лежащим на согнутых руках, чуть влево, и одним глазом выглянул из-за золотистых прядей на Хëнджина.       — Тебе не хочется, чтобы мы взрослели?       Хëнджин пожал плечами и запрокинул голову, открывая другу вид на мягкий, не очень выраженный кадык.       — А вот я не боюсь, — сказал Феликс, приподнимаясь на локтях.       — Да ты просто идеальный, Ликс.       — Что?       — Идеальный такой, — Хëнджин открыл глаза, тоже перевернулся на живот и влил в себя ещё вина, не замечая, как оно стекает к ключицам, — как же ты живёшь в этом мире, м? Всем нравишься, всем готов улыбаться, ничего не боишься… Неужели тебе правда… ничего не хочется? — он воткнул бутылку в песок, — ничего не ест изнутри? Неужели ты ничего не хочешь настолько… что становится страшно? — почти опустил лоб на сомкнутый замок, но вдруг вскинул голову, мокрые чëрные пряди взлетели, глаза поймали чужие большие глаза, устремлëнные прямо на него. — Да чего ты строишь вид, что… тебе не хочется? Весь беленький такой… прямо статуя.       Хëнджин бросил взгляд на чужое выступающее ребро под натянутой кожей, хотел сделать это быстро, но больше не смог отвести глаза. Феликс провёл подбородком по своему мокрому плечу, погрузил пальцы в песок, словно в волосы.       — В смысле, не хочется? — его голос стал тише. — Я тоже этого хочу.       — Чего? Водить своим носиком по пыльным книжкам?       Сердце сжалось. Хëнджин никогда так с ним не говорил.       — Прикосновений, Джинни, — он сжал песок в кулак чувствуя, как всë просыпается между пальцами, — но я не думаю об этом так маниакально, как ты. И… не готов делать это… с кем попало…       — Ликс, — голос Хëнджина неуловимо изменился, словно начался другой разговор — с другим человеком. — Что может привлекать мужчину в мужчине?       И он наклонил голову, показывая, что ждëт ответа. Тот вопрос, который он так и не смог задать тогда, в музее Акрополя, наконец сформировался; на душе стало и тяжелее, и легче.       — Я не знаю… — Феликс даже не поднял опущенной головы, как будто не удивившись вопросу, — наверное, это как… желание познать самого себя. Это ведь не странно, даже наоборот. Прикоснуться к самому себе, но при этом всё-таки к другому, ну и всё зависит от человека, к которому… мх…       Ликс почувствовал щекотку песчинок на своëм боку, но лишь на секунду, потому что вместо щекотки появилась боль. Хëнджин вдавил большой палец между его рëбер. Холодная ладонь, шершавая от песка, опустилась чуть ниже, и ноготь впился в кожу — словно до самой кости.       Ликс опустил голову на песок, закусывая губу.       Его острые лопатки почти соединились друг с другом, пальцы на ногах зарылись в мокрый песок и поджались.       Хëнджин отнял руку и несколько секунд спокойно смотрел на красную полосу, которая пролегла по низовьям двух рëбер.       А Феликсу что-то напомнила эта боль в ребре. Что-то, что происходило не с ним, но почему-то болело у него, как будто он перенял часть чужих воспоминаний на себя.       Дедушка Хëнджина жил в старом загородном доме семьи Хван, посвящая почти всё своё время чтению и починке вечно ломавшихся больших напольных часов. Чинить их мог только он, потому что прадедушка Хëнджина передал секрет их работы и всё схемы сборки именно ему, Муджину, своему единственному сыну. Это было похоже на семью Хван — они все любили таинственность. А может быть — Феликс подумал об этом только сейчас — он просто каждую неделю заводил эти часы. Но тогда зачем нужно было класть их на стол?       Как бы то ни было, Джинни и Ликс сидели на лавочке в саду, а перед ними за большим столом, напоминающем стол операционной, дедушка Хван колдовал над деревянным телом.       В один момент он отошëл, кажется, за забытым пенсне для часовщиков, а может быть, ещё за чем-то, а Джинни и Ликс раскладывали по размеру отвëртки рядом с открытой дверцей за циферблатом.       И вдруг Хëнджин потянулся остриём отвëртки к привлекательному дермантину мехов. Кукушковые часы ему так нравились, что мальчику, наверное, всегда хотелось посмотреть, что внутри. И он, ткнув в меха, случайно проткнул одно из лëгких, позволяющих кукушке работать. Джинни испуганно отбросил отвëртку, а Ликс потащил его с лавки.       Когда дедушка установил часы обратно у стены небольшой гостиной и они впервые после очередной починки пробили час, кукушка захрипела. Ликс помнил, как Хëнджин опрокинул чашку чая на белую скатерть и зажал уши. Дедушка Хван, не обращая на него внимания, подошёл к часам.       — Заболела, кукушечка? — спросил он занырнувшую обратно птичку своим тогда ещё басистым, молодым голосом.       И, пока дедушка не залатал проколотые меха, каждый час кукушка истошно хрипела, словно она была героиней романа девятнадцатого века, заболевшей чахоткой. Вместе с кашлем вот-вот готова была брызнуть кровь. А Хëнджин каждый час закрывал уши и кричал, чтобы кукушку убили, чтобы она не мучилась, чтобы он её больше не ненавидел. Родители не понимали, что случилось с его нежной любовью к старым часам, раньше совсем непохожей на чувство к неживому предмету.       И только Феликс знал, что случилось. И почему Хëнджин ненавидел их.       Потому что каждый раз, слушая выглядывающую из дверки больную птицу, он ненавидел самого себя. За то, что причинил кукушке боль.