Молись

Об этом буду я плакать и рыдать, буду ходить, как ограбленный и обнаженный, выть, как шакалы, и плакать, как страусы. Михея 1:8

      Понимают ли покойники, что это конец? Бегал ты, значит, носился еще только вчера, ни о чем серьезном не думал и все у тебя было прекрасно. Строил планы на завтра и послезавтра, и послепослезавтра, и знал, что будет потом. И даже если у тебя на собеседовании спросят: «Кем вы себя видите через пять лет?», ты найдешься с ответом, а не будешь сидеть с тупой мордой, потяжелевшим внезапно языком и вылупившимися глазами, как у совы. А потом все. Вот точно так же и Суйгецу. Что он испытывал с последним вздохом, когда в конвульсиях бился об пол в собственной блевотине? Наверное, у него даже были какие-то мечты, стремления. Так надеялся Саске: что жил тот не как пенечек — в надежде, что, в случае чего, его никто не тронет и не попросит о помощи; не зная зачем и для кого живет. Но Учиха знал, что, скорее, это не так и он не прав: Суйгецу действительно жил во вред себе и окружающим, точно так же, как и он сам. Пришел в этот мир, ничего не сделал и ушел. Так глупо. Но хуже даже не это, а то, что это все равно уже не изменить. Суйгецу-то теперь точно насрать, думает о нем кто-то или нет, будет ли кто-то приходить на его могилку, заботиться о ней, приносить цветы и что-то рассказывать.       …Сейчас он лежал на металлическом ледяном столе патологоанатома. Его кожа была бледной с землистым оттенком, и пах он чем-то кислым и пронзительным, — проще говоря, гнильцой. А может, это даже не от него душок, а от других тел, которые успели полежать тут до него. В этой белой коробке без окон, в комнате с холодным светом.       В данный момент Орочимару что-то обсуждал с трупорезом, с которым Саске успел столкнуться в дверях. От того сразу пахнуло спиртом и отнюдь не медицинским. Но это не его дело.       Взглянув на Суйгецу в последний раз, запечатлев на сетчатке глаза его образ, он вышел к Ино. Та напоминала дряхлую старуху: плечи сгорбленные, тремор в руках. Ему было даже жальче ее, чем этого идиота. Зачем о нем думать больше, чем он о себе? За тех, кто страдает из-за чужой глупости — вот за кого нужно переживать. Они-то потом всю жизнь живут с этой болью.       — Я могла его остановить, мы могли что-то сделать, вылечить его. — Она смотрела на него уже давно сухими глазами — слезы закончились, потому что больше плакать невозможно. В ее лице были стальные нотки, она, видать, и правда верила, что в такой ситуации могла что-то предпринять.       — Нет, не могли. И даже не переубеждай меня.       Девушка огорченно вздохнула. Не все так просто, как он думал.       Легким шагом к ним подошел Орочимару.       — Саске, договорись с Данзо о похоронах. Мне сказали, что завтра можно забрать тело, как раз вскрыть успеют. — Данзо являлся ритуальным агентом; они знали его, а он их. К Орочимару обращались с просьбами о похоронах: чтобы все было как надо и батюшка отпил за упокой; а он к Данзо, когда ситуация была аналогичной — надо похоронить, а у человека ни братьев, ни сестер, ни родителей, вообще никого. Мужик этот специфический, грубый, резкий и алчный, но главное, что с работой со своей справлялся и делал ее как надо, со всей ответственностью.       — Сейчас.       На звонок тот не ответил, но в сообщениях отписался, что сейчас говорить не может. Саске в несколько лаконичных предложений вместил всю суть, и про то, что ни близких, ни друзей не будет. В общем и целом, все, что от Данзо требовалось, это организовать перевозку гроба и разобраться с бумажками.       Они вернулись буквально через два часа. Наруто равнодушно лежал под вишней, положив голову на сухие ветки. Несколько опавших цветков покрыли его тело одеялом. Смотрел он на них насупившись, с некоторой злобой и обидой, на вопросы Ино только хлопал глазами. Саске, не обратив на эту картину внимания больше, чем требовалось, прошел мимо. От одного взгляда на это чертово дерево сердце сжалось, а к горлу подступил ком — он уже давно потерял счет, сколько раз хотел его срубить, выломить ветви, вырвать корни, затоптать вишню, глухую к чужим переживаниям, чтобы свою глупую боль он мог оставить одному себе и никто не видел, что на самом деле с ним творится.       Зайдя к себе в комнату, он первым делом скинул ключи на тумбочку с такой силой, что те в итоге с тихим стуком брякнулись на пол. Погнутая кровать скрипнула под его весом, руки потянулись к волосам с непреодолимым желанием сделать себе больно. Саске, сильно надавив на виски, ощутил, как в мозгу всего на минуту прояснилось. Он вспоминал все это снова и снова, и только теплые моменты из детства оставались спасением: зонтик в дождь, мягкий поцелуй мамы, когда болеешь, теплая кофта, в которой хочется утонуть. И эта вишня с ее белыми цветками, казавшимися такими пушистыми на ощупь, звонкий смех матери, теплая улыбка брата и отец, делающий их снимки на память, чтоб не забывали.       Фотографии Саске сжег, старенький потрепанный фотоаппарат безжалостно раздавил на маленькие кусочки, превратившуюся в пыль, золу, мерзкую слизь.       Это далеко не первые похороны, на которых ему приходилось быть, и даже не десятые, не двадцатые. Он никогда не забудет каково это было впервые — закрытые гробы, сделанные из самой дешевой древесины; он даже не мог в последний раз на них взглянуть, взять за руку, разрыдаться так, чтобы все эмоции вышли наружу. Хотя ему казалось, что так даже лучше — если бы это произошло, то все, что внутри, хлынуло бы разрушительным потоком, в котором он сам бы в первую очередь и захлебнулся. Рядом с ним стоял Орочимару: с потухшим взглядом он говорил, что теперь они в раю, и все самое страшное уже позади, что в смерти нет ничего ужасного и все мы когда-то там будем, а самое главное, что его семья осталась чистой и у них не осталось грехов. Саске смотрел в одну точку, туда, куда сейчас поместят один из гробов — глухая яма, на краю которой он увидел букашку, старающуюся изо всех сил выползти на свет: маленькие лапки все время гребут землю, пытаясь из последних сил, но сила тяготения берет верх и букашка сваливается туда, откуда вылезла.       Орочимару сказал, что он хороший мальчик, и если будет слушаться, каждый день поддерживать свою веру и укрепляться в ней, то родители будут гордиться, и брат тоже будет им восхищаться. И совсем еще ребенок беспрекословно верит каждому его слову — в то, что если непрестанно молиться, отказывать себе в пиршествах, игнорировать соблазны, подарить всю свою жизнь кому-то, кого ты ни разу не видел, то с ним не произойдет того, что произошло с его семьей. Он должен каждый день самоочищаться.       Спустя столько лет ничего практически не изменилось, если не считать того, что раньше они были на севере кладбища, а теперь на юге, потому что там мест не осталось. Могилки в этой части леса выглядели получше — люди ушли из этого мира еще совсем недавно, и покойников пока еще не забыли. Высокие деревья прикрывали их головы на подобии капюшонов, в тени было прохладно и мерзко.       Мужики Данзо уже давно привезли готовое к тому, чтобы отправить Суйгецу в последний путь. Сам же Данзо даже договорился с Орочимару о встрече, ему захотелось по старой дружбе зайти на огонек.       Так что кроме них тут больше никого не было. Орочимару даже приоделся в честь праздника смерти: на нем была расшитая золотом фелонь и камилавка. Руки с необычным томлением покалывало. Саске давно уже заметил, как тот с каждым годом наслаждается своей эфемерной властью все больше и больше. Как он радуется тому, что не может перечислить ни единого хорошего поступка Суйгецу, и уж тем более описать его хоть одним добрым словом. Когда он закончил, с его глаз как будто сняли вуаль, и он снова стал равнодушен к тому, что происходит.       Подходило время возвращаться домой. Учиха огляделся, но нигде не увидел светлой макушки. Он бросил Орочимару с Ино и отправился на поиски.       Ему чудилось, что он обошел все триста раз и потратил на это вечность: посмотрел под каждый кустик, за каждым деревом, вышел на тропу, по которой они сюда пришли. Того не было, он громко вздохнул и закричал.       — Наруто! — потом еще раз и еще.       — Я тут, — откуда-то слева послышался тихий, практически прозрачный голос. Наруто сидел на скамеечке, подтянув к себе колени и обняв их рукой. Разглядывал чье-то безымянное надгробье — маленький участок земли вокруг весь порос сорняком и высокой травой, доходящей до икр. Саске решил не заходить вглубь — боялся клещей.       — У тебя в детстве не было такого развлечения, как разглядывать чужие могилки? Отсчитывать, сколько лет жил человек? Или даже ходить и составлять рейтинги: у кого самый красивый памятник, кого больше близкие любили… А еще у кого все вымыто до блеска… Им приносят цветы, но не искусственные, живые. — Саске его не перебивал, догадывался, что с ним не так. Переборов себя и подойдя, положил на лоб ладонь. Горячий, еще и щечки какие-то красные, малиновые. Наверное, без чужого напоминания не выпил предписанных лекарств, вот и пожинает сейчас плоды собственной тупости. Несет ахинею.       — Пойдем, по пути расскажешь о своих развлечениях.       Наруто медленно повернулся — губы влажные, а глаза наоборот сухие. Он тихо кивнул и нестойко встал наземь. Шатающейся походкой, в полубреду, он постоянно стремился запнуться об каждый камень или веточку.       — Я ненавидел, когда отец меня тащил на кладбище, поэтому все время сбегал. Тот в итоге меня находил и угрожал, что в следующий раз отлупит. Но следующего раза никогда не наступало, — Наруто усмехнулся.       — И часто это бывало?       — Где-то раз в полгода мы приезжали на могилку к маме. — Саске проигнорировал надорвавшийся к концу предложения голос и ничего не ответил. Похоже, у них было больше общего, чем ему казалось. Больше они до самой церкви ничего не говорили.       У алтаря стояли Орочимару с Данзо. Они вскользь поздоровались, но на полпути к лесенке их остановил спокойный голос.       — А ты не говорил, что у вас пополнение.       — Это Наруто, он здесь недавно. — Они попивали из позолоченных кубков с маленькими гранатовыми камешками. Данзо хмыкнул и вышел из темноты.       — Я тебя нигде раньше не видел? Лицо знакомое.       — Очень сильно сомневаюсь. — Данзо внимательно осмотрел его с ног до головы еще раз и одобрительно кивнул. Это напоминало паука, который изучал свою жертву перед тем, как напасть на беззащитное существо, по случайности попавшееся в его паутину: высматривал, выхаживал, а потом потихоньку, чтобы напугать свою жертву еще сильнее, чем это даже возможно, поглаживал ее своими мерзкими волосатыми лапищами перед тем как сожрать, пережевать и перемешать с желудочным соком. Наруто впал в ступор от столь пронзительного взгляда, из которого его вывел Саске, потянув за локоть на второй этаж.       Данзо ехидно улыбнулся и, проведя с Орочимару ещё буквально минут десять, ушел. Тонкие пальцы набирали цифры с визитной карточки, сделанной из дорогой бумаги.       — Сколько вы готовы заплатить мне за информацию? — Ох, он был уверен, что его бывший заказчик будет на седьмом небе от счастья. Осталось только выйти на хорошие условия, набить себе повыше цену. А в том, что он не ошибся, Данзо был уверен на все сто — таких совпадений просто не бывает. Удачно-то как все вышло, а ведь хотел в последний момент отказаться от приглашения Орочимару. Но хорошо, что согласился, не зря вытерпел его скучную фанатскую болтовню. Молодец.

***

      Возвращаться в комнату и осознавать, что человека с соседней кровати больше нет — сложно. И как-то неприятно: никто не убрал его постельное белье, скорее всего, простынка сохранила его запах — такой странный, еле ощутимый, ассоциирующийся с полевыми цветами, травой после дождя, корой деревьев. Даже матрац сохранил форму его тела: он всегда спал на левом боку, и потому на месте его бедер осталась ямка. И кровать не заправленная, впрочем, как и у него самого. Наруто уже хотелось ночевать на жесткой лавочке около алтаря или даже на улице, когда в комнату с предшествующим этому тихим стуком вошел Учиха.       — Если ты даже не в состоянии сам принимать лекарства — я буду их в тебя заталкивать. — В одной его руке был тот самый злосчастный пакет с лекарствами, в другой бутылка воды.       После короткого знакомства с Данзо Наруто вновь приобрел способность ясного думать и говорить. И предыдущий бред его сознания был чем-то давно ушедшим, оставленным где-то там в лесу, под березой с практически белоснежной ножкой, и мокрой скамейкой.       — Я и сам могу.       Саске закатил глаза.       — Каждой по одной. — Он уселся на одеяло Суйгецу и даже бровью не повел. Из каждого блистера он выдавил по кругляшу и, открыв бутылку с водой, передал содержимое. Его руки были ледяными, как у покойника; таблетки — гладкими и горькими.       — Ты уже растопил баню? — Его тело зачесалось: из-за ранки Наруто не мылся уже дня два, а то и три, и тело ощущалось одним большим сгустком грязи, растущим с каждой минутой. Он даже не мог понять, кажется ли ему, что от него несет как из помойки или так и есть. Наруто чесал свою липкую шею, и под ногтями оставалась грязь. Мерзко. Противно от самого себя.       — Да, но тебе нельзя.       — Это еще почему?       — По кочану. Температура спадет, тогда и делай, что хочешь.       В голове крутилось слишком много мыслей — какое вообще он имеет право указывать, что ему делать? Или показывать свою псевдозаботу? Как будто ему и правда есть хоть какое-то дело до него и его здоровья. Ну свалится у печки в обморок от перегрева или повышенного давления? И что? Не его забота.       Черные глаза без видимого зрачка сверкнули в темноте.       — Можешь пока спать у меня.       — Откуда такая щедрость?       — Ты маленькое дите, а все дети боятся мертвецов. — От такой честности Наруто пробрал озноб, а самое главное, что тот и правда не далеко ушел от правды.       — Где тогда будешь ты?       — Тут. — Для наглядности похлопал по взбитой подушке.       — Ладно, если тебе не сложно.       Он собрал свои манатки (одеяло, подушки, сменная одежда) и перешел в комнату к Учихе. По сравнению с его она сильно отличалась хотя бы тем, что в ней есть окно. Стекла были пыльными и с жирными разводами. Наруто удивился — он думал, что тот идеален во всем, и все, что его окружает — тоже как с иголочки. И одежда его всегда идеально выглаженная, и ботинки начисто вычищенные, а тут вот что получается. На столе валяются клочки разорванной бумаги, с люстры свисает паучья нить, а воздухе летают кристаллы пыли. Видимо, мы все-таки все-люди.       Сон так и не пришел — ни через час и ни через два. Он вскользь подумал: может, побочка от лекарств в виде бессонницы? Но быстро отмел эту мысль — только один раз принял, такого не может быть. Скорее всего, причиной было новое место — непривычно, еще и кровать Учихи. Ему было неловко на ней спать, и Наруто даже пытался не дышать — везде пахло им. Сильно сомкнув глаза до черных точек, выдохнул через плотно сжатые зубы. Так не пойдет. Такими темпами и с ума сойти не далеко.       Приподнявшись с кровати, потянулся к плотно закрытому окошку и открыл на распашку. Так хотя бы будет пахнуть ночной свежестью, а не чужим мускусным запахом. Надев тапочки, спустился на улицу и присел на скамейку, пока комната не проветрится. Из окошка бани лился мягкий желтый свет, падающий на лицо.       Они всегда мылись по очереди: сначала Ино, потом Орочимару и Наруто, а замыкающий Саске. Тот всегда намыливался быстрее всех — так, чтобы не добавлять еще дров до того, как помещение не остыло.       На улице веяло холодом, и он посильнее укутался в кофту, владельца которой он даже не знал, но надеялся, что этот человек хотя бы жив.       Совсем скоро из предбанника вышел Саске. От его тела шли клубы пара, и по плохо просушенной коже стекали капли воды, а волосы блестели. На нем были только легкие свободные штаны и галоши. Наруто улыбнулся: «Модник». Худощавое тело с мраморной кожей поглощало весь лунный свет.       — С легким паром. — Саске, показалось, был удивлен столь поздней встрече. Он зажевал нижнюю губу и все же спросил:       — Почему все еще не спишь?       — Не хочу. — Он положил подборок на руку и внимательно посмотрел в непроницаемое лицо Саске.       — Как пожелаешь, еще и от простуды я тебя лечить не собираюсь. — Стянув с плеча махровое полотенце, аккуратно обтер голову, с падающими на плечи каплями.       Издалека засветились два ярких фонаря, схожие с глазами монстра. По ухабистой дороге мчалась машина. Что-то в последнее время слишком часто к ним наведываются и чаще не с добрыми вестями. Если бы они только знали, насколько были близки к истине. Это был очень старый бобик полицейской машины. Увидев знакомую расцветку, Наруто понял — бежать уже поздно, да и устал он уже бегать. На него напало такое чувство апатии, при котором люди обычно накладывали на себя руки.       Саске встал перед ним в тот момент, когда из машины вылетело двое. Лица нечитаемые — разве что легкое удовлетворение оттого, что смена вот-вот закончится. Они слишком быстро помчались к Наруто, их никто не мог остановить. Один из них грубо оттолкнул Учиху — так, что тот ударился боком об стену веранды. Другой, опрокинув Наруто лицом в стол, сильно сдавил его запястья, застегивая металлические наручники.       — Наруто Узумаки, у вас есть право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете позволить себе адвоката, он будет назначен вам бесплатно.       — Валите отсюда, — только Саске из последних сил пытался бороться против произвола. Он был зол. Бедный, еще совсем зеленый полицейский не знал, как угомонить разъяренного парня, который пытался на них наброситься.       — Молодой человек, вы так не переживайте, вам мы тоже можем дать статью. Например, триста шестнадцатую, за укрывательство преступника.       — Да делайте, блять, что хотите.       На создавшийся шум появились оставшиеся члены церкви. Ино — полуголая, только в сорочке, удивленно хлопала длинными ресничками.       — А что тут, собственно говоря, происходит? — Орочимару говорил голосом, севшим после длительного сна. Он знал что, но все же хотел поиграть в неведающую невинность.       — Убийство при отягчающих обстоятельствах. — Губы девушки вытянулись в идеальную «о». Наруто видел, как ее отношение к нему изменилось, похоже, как и у Саске. Тот больше не пытался выбраться из кольца рук рядового — стих, смотрел с неподдельным шоком. Никто из них больше ничего не сказал — и когда его голову грубо наклоняли перед машиной, и когда затаскивали внутрь. Он молча сидел за решеткой, и камень, который он до этого забыл и думал, что это все в прошлом, глупая ошибка, не мешающая ему жить дальше, вернулся. Камень придавил так, что ему было трудно дышать. Хотелось просто испариться. Все это время он был с ним рядом — всего лишь вспарил над ним ввысь, чтобы потом обрушится и прибить безвыходностью. Неотвратимостью.