(Со)зависимые.

Мир рушится на наших глазах, а тут ведутся одни разговоры как бы потрахаться.

(с.) Стивен Кинг

      Дьявол прячется в деталях. И он делает это мастерски, будто раньше только и занимался тем, что играл с детьми на площадках, а там было всё: догонялки, классики, скакалки, куличи из песка, и, конечно же, — прятки. Нет, ну а что, неужели вы не можете представить, как владыка зла аккуратно вылепливает своими здоровыми лапами маленькие пасочки, а потом бросается песком в детей, которые случайно растоптали его творение? Сатана то еще дитя, и не спорьте.       Среди такого огромного количества разноцветных огней и лучей очень тяжело найти пару наблюдающих красных глаз. Он точно тут был, иначе, кто сыграл с ней в такую идиотскую, по истине дьявольскую игру? Да, может Василина и сошла с ума (тяжело не сойти, когда во всю орёт музыка, раздирающая ушные перепонки, отдающаяся болезненной пульсацией в голове), но она точно была уверена, что находится в своём личном аду и за ней наблюдает начальник преисподней.       Человек человеку волк, а себе сам главный судья. Вот и Василина пыталась сейчас сконцентрироваться на собственных мыслях, в которых её голова уже лежала на плахе и она сама же в руке держала топор. Если сбор кучи пьяных подростков в одном, воняющем табаком и потом, месте — ступень социализации, то она бы предпочла стать социопатом. До какого состояния надо напиться или чем надо закинуться, чтоб тебе начало нравится сие действо? Но, к сожалению, а с рациональной точки зрения, к счастью — Вася не пила, не употребляла и даже не курила зимним вечером, эстетично зажимая сигарету меж двух тонких пальцев под звонкую дробь дождевых капель… Соответственно, ответа на выше заданный вопрос не имела. Всё изначально уже пошло по наклонной, начиная с момента встречи с компанией Меленина, заканчивая моментом, как они с Ильёй сюда вошли. Вернее сказать, сначала вошло огромное, просто колоссальных размеров недовольство Василины, а уже потом и она сама. Больше этого недовольства тут лишь количество спиртного. Хотя, еще раз кто-то случайно толкнёт или заденет её, и недовольство затмит алкоголь своей массовостью.        В глазах неприятно рябило от светодиодов и быстро сменяющихся вокруг лиц. Виски периодически простреливали и тянули. Василине несказанно повезло с тем, что они с Ильей успели занять место, и не пришлось лезть в толпу, стараться двигаться, чтоб танцующие пьяные подростки тебя не задавили. Прямо на партере, всё представление видно, как на ладони! Вон, в самом центре танцпола в такт мелодии, игриво покачивает бёдрами хозяйка дома, к ней спешит присоединиться Локонов, подстраивается сзади и… Так, достаточно. Чуть поодаль, кто-то уже пьёт на брудершафт, кто-то стоит на разливе. Большая часть народу бесцельно дрыгается на импровизированном танцполе. Таких, как Илья и Вася тут почти нет: их цель присутствия здесь кардинально отличается от цели остальных. У Ильи — это холодный расчёт, жертва собственным комфортом и барабанными перепонками во имя любви, а у Василины… Да у неё ведь и цели-то нет. Просто из-за собственной глупости, не сказанного вовремя «нет», она вынуждена сидеть на проваленном стареньком диване и стараться не уничтожить это место тяжестью своего взгляда.       — Я схожу за соком! — прямо над ухом сказал Илья; чтоб наверянка услышала, сквозь ненормально громкую музыку.       Его силуэт быстро терялся в толпе, неоновые лучи съедали уходящую фигуру. Было занятно наблюдать за тем, как контрастно выглядит Илья — каждое движение которого пропитано робостью и стеснением — на фоне раскованных и смелых подростков. Он был потерянным в чужой стране туристом, который вроде и успел изучить и осмотреть город, но всё равно чувствовал страх, чувствовал, что случись с ним что — ему никто не поможет, ибо у всех свои дела. Они все друг друга знают, и он их тоже вроде бы знает, но он чужой здесь. И с этим ничего не поделаешь. Жалкая картина, однако. Василина продолжает изучать помещение, в котором оказалась (не) по своей воле. В противоположном углу комнаты замечает Анжелу Бабич. Они никогда близко не общались, несмотря на тесную связь семей. Причина была ясна и прозрачна, как дневной свет, проходящий через окно — они просто были невероятно разными.       Анжела — девушка праздник, с огромным количеством друзей и вечным запасом энергии. Она достаточно эмоциональна, открыта, в некоторой степени, может, инфантильна, но это придаёт особого шарма. К ней тянутся люди и хотят стать ближе. Анжела любит яркую одежду, попсовую музыку и мужское внимание. Она любит, когда любят её.       Василина же, просто хотела, чтоб её все оставили в покое. Если её и можно сравнить с каким-то банкетом, то это поминки, причём поминки какого-то мизантропа; на них пришло человека три-четыре, не больше. Энергия, исходящая от девушки просто отпугивала людей. Василина ощущалась, как плотный слой пыли на бордовом бархате; как поход атеиста в церковь; как последний человеческий вздох; как песок на зубах. Как лужа бензина на сером асфальте: кто-то находил в этом исключительную прелесть и завороженно смотрел, не отводя глаз, а кто-то спокойно проходил мимо, даже не обратив внимания. Она никогда не стремилась обзавестись кучей друзей, никогда не задумывалась об отношениях и, в принципе, люди — последнее, что её интересовало на этой планете. Лучшим способом выражения своих чувств и эмоций для неё было рисование. Людей она не рисовала никогда, только родителей, и даже Илью не рисовала. Только маму с папой, как самое ценное и сакральное, что у неё есть. Как-то, что может быть вечным, ведь с Ильёй, сколько бы вместе проведённых лет, их не связывало, они могут поссориться, он может стать ей противен, она может вообще возненавидит его, а рисунки будут раздражающее напоминать. Только любовь и уважение к родителям вечны, только их она могла рисовать и не бояться, что по прошествии времени, родные лица могут стать чужими, разочаровавшими. Любовь родителей к детям — бескорыстна, напрочь слепа и нетленна, в случае семьи Квятковских, такую же любовь дочь испытывала к родителям. Пусть по-детски, опрометчиво, но она искренне верила, что они раз — и навсегда, пусть не живы, но раз — и навсегда, — вместе. Они — её крепость, нерушимая цитадель, на страже которой она готова стоять до последнего взмаха ресниц.       К Анжеле, до этого одинокой стоящей, подошёл Егор Меленин. Улыбаясь, протянул ей пластиковый стаканчик с газированным, явно алкогольным, напитком. И Василина могла поклясться всем, что имело хоть малейший смысл в этом мире (да хоть жизнью собственной!), что когда он улыбнулся — эта комната на мгновенье просто перестала существовать. Вот так Егор Меленин был рад видеть Анжелу Бабич.        Вот так он её любил.       Такая любовь вытесняет все остальные чувства, пропитывает каждый уголок души, сердца, человека, в целом. Из-за неё кровь становится краснее, а объём лёгких увеличивается. Сердце либо бешено бьётся, либо вовсе почти остановилось. Это абсолютная, всепоглощающая любовь. Исконное, могучее чувство. Нетронутое, чистое. Так любят только однажды. Потом, это лишь отголоски, попытки вспомнить то, что ты чувствовал тогда, доказать себе, что твоё сердце ещё на что-то способно, но такая любовь — первобытная, горячая, уверенная — единственная. Эта любовь не во имя, она — вопреки. И ради неё не живут, из-за неё у б и в а ю т.       И в этой улыбке его, во взгляде, которым смотрят преданные питомцы на хозяев, читалось то, что Анжела для него та самая единственная и настоящая любовь. А её взгляд скрыт за вуалью опьянения, рот вечно чуть улыбается, по ней вообще не скажешь, что мир как-то изменился с появлением в её поле досягаемости Мела. Ну, будет с кем поговорить. Неплохо, но могло быть и лучше. Смотря на них, в голове возникает лишь одна фраза «в паре один любит, другой — позволяет себя любить». Сидишь, размышляешь об этом, прокручиваешь каждую букву в голове, катаешь морфемный шарик на языке и понимаешь, что лучше уж сдохнуть в одиночестве, чем вот так, как Егор терять себя, растворяться в объекте своего обожания, которому до тебя и дела нет. До спиртного в стакане — есть, до стены, на которую она опирается — есть, до музыки, в такт которой иногда подёргивает острыми плечами — есть. А до Егора — нет. Смотрит на него и взгляд сквозь проходит. Этот наигранный интерес, кукольная кокетливость, улыбочки эти… Всё приторно, всё искусственно. Егор Меленин со своей любовью настоящий, а Анжела с головы до пят — фальшивая.       Утопическую идиллию нарушает Кислов. Крушить, портить, гадить, ломать — все эти глаголы шли в комплекте с кудрявым парнем, что сейчас вихрем влетел в комнату и быстро отыскал друга. Кислов, в целом, был олицетворением слова «беспорядок». От этой не уложенной причёски до нитки, торчащей из свитера. Весь он был, словно покорёжен жизнью и был в этом чертовски органичен, будто сражался каждый день за что-то, что было не ясно окружающим, но бился он отчаянно и до конца. До вот этого остервенелого взгляда. Язык его, видимо настолько часто спотыкался о человеческую злобу, что окончательно загрубел и больше не способен вымолвить ни одного хорошего слова. Его грубость и беспочвенное хамство, как следствие тяжёлой жизни? Василина и думать об этом не хотела. Все люди сталкиваются с проблемами, некоторые из которых ломают, разрывают пополам, но далеко не каждый становится сферой, наполненной до краёв человеческим дерьмом. При каждом неудачном, неловком движении она раскачивается, а дерьмо сверху бежит, выливается, пачкает других людей. Вирус, зараза, поражающая, в первую очередь нервную систему, людское настроение. Вот, как Василина видела Кислова. Без прикрас, так, как сеть.       Сосуд с человеческим дерьмом.       И сейчас, этот самый «сосуд» с озадаченным, немного возбуждённым выражением лица отнимал у Анжелы внимание Меленина. С каждой секундой брови Егора всё сильнее хмурились, а уголок губ уезжал в сторону; в конечном итоге он остался доволен сказанным и хитро усмехнулся, посмотрев на такого же взбудораженного Кислова. Он быстро распрощался с Анжелой, одарил ту очаровательной улыбкой и ушёл вместе с другом.       Василина продолжала вести за ними осторожное наблюдение, вела их фигуры неотрывным взглядом. Точно игра в шахматы, если бы пешки управляли рукой играющего, самостоятельно делали ход, а не были бы ведомы. Парни подошли к выходу, за которым своей мёртвой темнотой следовал небольшой коридор, скрывающий несколько других комнат. Там их уже ждали Боря и Гена. Первый облокотился на дверной косяк, таранил подходящих угрюмым взглядом, будто они заставили ждать своего появления пол жизни, а Гена бестолково лыбился и чуть танцевал на месте. Он создавал впечатление простого, доброго и открытого человека. Такие всегда кажутся глупыми, но по итогу оказываются умнее всех, ведь они выбрали ровную дорогу, по которой идут с закрытыми глазами, не поворачиваясь назад. Они не замечают полноты картины, им видны только яркие краски жизни, мрачных — не существует.       Кислов с Мелениным только успевают подойти, как кудрявый демонстративно вынимает из кармана какой-то маленький бумажный свёрток. Парни переглядываются, Гена хлопает Кислова по плечу, облизывая тонкие губы, и перекидывает руку через его шею, приобнимая. Они идут первые, вслед вглубь тёмного коридора отправляются и Егор с Хенкиным. Боря вкрадчиво, словно проверяя, нет ли за ними слежки, напоследок осматривается и почти встречается взглядом с Василиной. Но она успела сделать вид, что совсем не заинтересована в их персонах, что разглядывать ковёр (красный такой, с витиеватыми незатейливыми узорами, прямиком из «совка») куда интереснее. Они ушли, оставляя за собой лёгкую поволоку таинства, завёрнутого в пожелтевшую плотную бумагу.        Зато пришёл, почти пришёл, Илюша. Аккуратными, муравьиными шагами, чтобы не разлить сок, он пробирался сквозь толпу. Ещё более потешно, чем до этого. Взгляд сосредоточен на двух стаканах, руки плотно их держат. Василина почти уверена, что продолжи она молча, сидя на месте, лицезреть эту картину — точно бы увидела, как по лбу Ильи скатывается капелька пота, но она встаёт и спешит другу навстречу, забирает из руки стакан с оранжевым соком, делает глоток и…горло неприятно сводит. Она чувствует в носу запах спирта. Смотрит на стакан, причмокивает ртом, пытаясь распознать алкогольные нотки. Серьезно? Даже сок, заранее разбавленный со спиртом? Стремление людей напиться — поражает… Нет правда, не оставить даже чистого сока — это уже чересчур. Фатальное безумие. Может и вместо воды везде водка?       — Илья, ты пробовал? — Василина морщится и протягивает ему свой стакан.       — Нет, а что? — он почти кричит.       — Там алкоголь. — Чуть привстав на носочки, прямо возле его уха, говорит она и снова брезгливо морщится.       Не то, чтобы она никогда в жизни не пробовала спиртного или боялась, что после стакана сока, разбавленного с водкой, её развезёт… Опасалась она вовсе другого. Никто ведь не знает, что там может быть подмешано помимо сорокаградусного пойла. А это уже серьёзный повод бояться за своё здравие.       Илья удивлённо смотрит на Васю, приподнимает одну бровь в немом вопросе, а потом подносит стакан к носу. Нюхает и, не учуяв ничего, кроме приятного аромата цитруса, делает глоток. Оставляет жидкость у себя во рту на несколько секунд, глотает и понимает, что подруга не врала. Терпковатый, горький вкус, и вовсе не из-за большого содержания мякоти в соке.       — Ну, не так уж плохо, — он скромно улыбается, пытаясь найти плюсы. — Мне может, для храбрости лишним не будет. — Илья неловко чешет затылок и исподлобья смотрит на подругу, которая вертит в руке стаканчик.       — Ты, кстати, нашёл её? — она резко поворачивает голову, от чего кудлатые волосы на мгновенье взлетают в воздух. По унылому взгляду Ильи, становится понятно, что нет — не нашёл.       Глаза вновь принимаются бегать по помещение, вдоль и поперёк забитому пьяными подростками. В этой толпе разных, но одинаково довольных, почти блаженных лиц, очень тяжело найти нужное. Смотрит в каждый угол, но кажется, она скорее заметит пыль, скопившуюся там или паутину под карнизом, чем заметит Наташу Баранову.        — Вась, может она и не пришла? — она еле слышит вопрос и резко прекращает исследовать комнату.       Губы расплываются в кривоватой, непроизвольной усмешке, она переводит взгляд на растерянного Илью, переваривает его вопрос и, наконец, говорит:        — Пришла.       Он поправляет очки на переносице, глаза бешено бегают и друг замечают. Действительно, она — здесь! Стоит на входе в комнату, рядом с Ритой, которая незаметно для всех покинула «танцпол». Девушки о чём-то увлеченно болтают, кислотные цвета бликами играют на лице Наташи.       — Ну, чего ты ждёшь? — Василине кажется, что ещё он простоит так пару секунд — точно слюни изо рта потекут.       Смотрит так завороженно, будто ему 5 лет и он, гуляя с родителями, замечает на витрине игрушку, которую хотел. И вот она — так далеко и так близко, но одинаково недосягаема. Только, игрушку можно купить, а когда надоест — выбросить. С чувствами, к сожалению или, к счастью, так нельзя. Никуда ты их не денешь, в кошелёк не положишь, в мусорку не кинешь. Остаётся только мучатся и смотреть. Боятся как огня.       — Кудинов, иди давай! — девушка чуть подталкивает друга в плечо, замечая, как он теряет и так мизерную уверенность. — Иди, говорю, а то уведут твою овечку другие пастухи. — Она пытается подбодрить его, но получается крайне нелепо.       — А ты что делать тут сама будешь? — он хмурится, впервые за всё существование и исполнение этого плана, задумавшись об этом.       — Илья, раньше об этом думать надо было. — Квятковская, кладёт руку ему на предплечье, чуть сжимает, пытается выдавить из себя толику нежности, транслируя её через взгляд. — Всё нормально со мной будет, не маленькая. — Она успокаивающе поглаживает его руку и напоследок, задержав прикосновение, отпускает.       Илья улыбается, чувствуя поддержку, и резко выдыхает. Далее происходит то, о чём Василина будет рассказывать своим детям (если они будут, конечно). Кудинов последний раз смотрит в сторону Наташи, подносит к губам стакан, и в пару глотков, залпом опустошает его. Почему так сильно чувствуется водка? Он отдаёт бумажную посудину в руки Василины, на лице которой застыла улыбка, вот-вот переходящая в смех, и уверенно направляется в сторону Наташи.       Илья ушёл и оставил в голове Василины только два вопроса:

«Что это, мать его, было?»

И

«Что же ей теперь делать?»

      Жёлтый. Свет в этой комнате был противно жёлтый: лампа накаливания, скрытая под жёлтым абажуром, желтоватые стены, да даже покрывало на кровати, сука, жёлтое. Ужасный цвет, неприятный глазу — раздражающий. Если бы не тлеющий косой в руке, он бы точно разнёс эти стены вместе с лампой в щепки. Пока едкий дым проникает в лёгкие, горчит на языке и успокаивает — всё ни о чём. Реальность теряет всю свою ощутимость, в то время как клубы густого сероватого дыма заполняют эту небольшую жёлтую комнату. Глухие биты музыки слышались из-за закрытой двери, но вовсе не трогали уши. Места тут было мало. Киса и Гена лежали на кровати «вольтом», Мел сидел на подоконнике, пытался высмотреть что-то занятное в кромешной ночной темноте, игрался с самокруткой в руке, а Хэнк расположился на тумбе, откинув тяжёлую голову на стену. Они специально попросили у Риты комнату, чтобы уединиться. Она, конечно, согласилась не сразу, но Мел, нагло пользуясь её чувствами, поластился, построил глазки и вот — дело в шляпе. Настроения напиваться до потери пульса не было, а на трезвую голову всё происходящее воспринималось куда острее.       Трезвым приходится думать. А как не думать и не пить? Только курить; благо, у Зуева или Кислова всегда есть что.       — Кис, ну чё там с ментами, по итогу? — Гена передаёт скрученную бумажку с табаком другу, чуть приподнимаясь.       — Да чё, — усмехается кудрявый, забирая из рук Зуева косяк, — опять чуть не попался, сука. — Он затягивается, держит дым некоторое время во рту, только потом даёт проникнуть в лёгкие. — Передавал типочку одному товар в переходе, — изо рта выходит дым, вырисовывает белые воздушные узоры. — И тут поворачиваюсь — идут блять, двое по форме. — Он напрягается от воспоминаний, хмурит густые брови. — Ну, я дёру дал, а тот в штаны насрал походу, ни на миллиметр ебучий не сдвинулся.       Такие случаи не были чем-то из ряда вон выходящим для Кислова. Обычный, тьфу, вторник. Если ты барыга или закладчик, — такие кроссы для тебя — вечерняя пробежка по парку. Радовало одно: Кису ни разу не ловили. Гена всегда говорил в таких случаях: « Быстрые ноги пизды не боятся». Прав, чертила.       Сколько раз приходилось бегать и от ментов, и от машин, но он ни разу не попадался в лапы закона. Всё играл с огнём, подносил к пламени близко любопытное лицо, обжигая кончики ресниц, мог засунуть на долю секунды палец, но не более. Адреналин, эмоции. Ж и з н ь.        А жизнь ли это вообще?       — Сдаст. — Резко, на выдохе заявляет Хэнк.       — Сука, не каркай, Хенкалина. — Киса смотрит на друга, старается пригрозить взглядом, но не получается.       Сатива — хороша, контроль над собой — плох.       — Мне рожу твоего папки, ой, как не хочется видеть.       — Тогда завязывай. — Флегматично сказал Мел, вовсе не смотря в сторону парней.       Вечно он где-то не здесь, запредельно далеко. Там, где всегда весна и на душе хорошо. Странный он парень, но в этой странности и укрывается его личность. Крамольное обаяние, бунтарская привлекательность души. Во взгляде его, таком глубоком и отстранённом, была гладь Тихого океана и таяние ледников. Он весь, будто соткан из разных кусочков этого мира, симбиоз природного и несуществующего, чего-то эфемерного, но до жути, обыденного. Противопоставление на противопоставление, и по делом. Спокойствие, приправленное весенней меланхолией. А весна ещё даже не пришла…       — Мел, а ты завязывай с нравоучениями. — Хмыкает Киса, возвращая косяк Гене. — И это выражение вселенской скорби смени, заебал киснуть.       Киса очень любил их, Дружба с ними — один из трёх столпов, которые держат шаткий мир. Каждый из них до невозможного разный. До чего же непонятна и аномальная иногда их дружба. Но она такая, какая есть: с ссорами, драками, колкими фразами, улыбками, смехом, общими тайными местами. Нет, это не один из трёх столпов, их дружба — это и есть целый мир.       А в каждом мире есть войны, если есть хоть один человек. А тут их целых четыре. Так и до атомной недалеко, ей богу.       Чаще всего первый патрон летел со стороны кудрявой армии.       Ни для кого не секрет, что общение с Кисловым, то же самое, что и прогулка по минному полю — никогда не знаешь, когда сделаешь шаг, который станет раковым. А иногда мина сама лезла под ногу.       Бац. Взрыв. Ты умер.       Очень тяжело общаться с настолько импульсивным, эмоционально-неустойчивым человеком. Все это знают, принимают, но не смеют и жаловаться. Несмотря на свою излишнюю эмоциональность, вечную готовность начистить кому-то морду и грубость слов, он был действительно неплохим другом. Может, не самым лучшим и приятным человеком, но другом был отменным. Ну, двойку он прописывал тоже отменно.       Ибо сука бесить не надо, Хэнк. Мел, завали ебало. А ты, Гена, куда лезешь. Как вы меня все заебали. Как я вас всех заебал. Как я вас всех люблю.        Батя опять достаёт? Ну да, он у тебя мужик с ебанцой, конечно, Хэнк. Да, приходи-ночуй, если надо. Нет, Мел, я не дам тебе двойную дозу, потому что Анжела послала тебя нахуй. Да, и я тебя тоже послал нахуй, да. Потом протрезвеешь — спасибо скажешь. Ген, не переживай, всё разрулим, порешаем. Мы же вместе, да, пацаны? Вместе. Как. Же. Я. Вас. Всех. Люблю.       Да, он был хорошим другом. Они научили его быть таким.       — Кис, так он же прав. — Говорит Хенкин и встаёт с тумбы. — Рано или поздно, но ты попадёшься. — Шаркает ногами по полу, подходит к Мелу и забирает косой. — Гена же попался.       — Ещё и в наркологичке стоит на учёте. — Добавляет драматизма Егор.       — Та его это, походу, и не особо ебёт. — Усмехается Кислов. — Вон, лежит себе, откисает, не парится молодой. Да, Гендос? — Киса пинает ногой в бедро почти заснувшего Гену. Косой в его руке еле держится, глаза блаженно прикрыты, а дыхание такое спокойное и тихое, что можно подумать, будто его совсем и нет.       — Иди на хуй. — Не открывая глаз, говорит он и хватает подушку. Бросок — она в свободном полёте, прямиком в Кису, но тот успевает её ловко перехватить и отправить в обратку.       — Г-ха, Гендосинааа! — Киса хватает ещё одну подушку, пока Гена быстро передаёт косяк в руку Мелу, и резко налетает сверху друга.       Старая, пахнущая затхлостью подушка, накрывает улыбающееся лицо Гены, и он пытается скинуть с себя не тяжелый груз худого тела Кисы. Бьёт его пальцами под рёбра, чуть щекочет, пытается снять, но он вцепился как клещ. Сидит сверху — ржёт. И Боря с Егором смеются, даже Гена, зажатый подушкой, тоже пытается смеяться. Наконец-то Кислов ослабевает и теперь Зуев скидывает его с себя, забирается сверху и применяет главное оружие. Щекотка. Киса до жути боится щекотки. Вот бы все конфликты решались с ним так. Кудрявый неразборчиво вопил, пытался сквозь безудержный смех что-то сказать, но получалось невнятно. Киса почти задыхался, живот сводило от смеха и неприятной щекотки, но ему было так тепло, что ничего этого он не чувствовал. Тепло это, жгучее, бурлящее, исходило прямо изнутри. Казалось, что сейчас он чуть шире откроет рот, еще заливистее рассмеётся — комната окраситься яркими лучами солнца.       Не жёлтыми. Золотыми.       Кислов резко напрягается всем телом, старается не реагировать на пытку друга. Чуть группируется и… Гена летит с грохотом на пол. С грохотом и хохотом. Пока Гена скулил от боли, потирая колено, на которое неудачно приземлился, а Мел и Хэнк отходили от ситуации, чуть посмеиваясь до сих пор, Киса развалился на кровати в позе звезды. Умиротворённый взгляд устремлён в потолок, на худосочном лице застыла лёгкая улыбка. Он тяжело дышал, всё пытался успокоиться после «схватки». Комнату, помимо запаха травы, потихоньку заполнял другой аромат. Такой же знакомый и ожидаемый: запах юности, с лёгкими нотками беззаботности. Тело казалось невесомым, будто тополиный пух в знойный июльский день. Хорошо и спокойно.       — Ладно, говнюк. — Гена садится на полу, скрещивая ноги в то время, как Хэнк перемещается на кровать. — Я вот чё хотел спросить, что это за девка с Кудей была? — он посмотрел поочерёдно на друзей.       Киса резко распахнул глаза и глянул на Зуева, чуть ли не пристрелив того взглядом. Это не могло пройти мимо вездесущего взгляда Бори. Он чуть ухмыляется, смотрит на Кису, потом на Гену и отвечает:       — Квятковская это, Ген. — Звучит укоризненно, будто обвинение в незнании. — Дочка того хмыря, который держит салон, где мама Кисы работает.       — А, ебать. — Хмыкнул Гена, чуть поведя уголком рта. — Ты поэтому так на неё взъелся?       Киса снова опускает тяжелый взгляд на него, чувствует, как внутри зарождается поражающее чувство. Агрессия — верная спутница.       — Я не взъелся на неё. — Старается как можно спокойнее ответить он. — Просто сучке этой надо рот прополоскать.       Гена закусывает нижнюю губу и двусмысленно играет бровями.       — Ген, осади. — Говорит Хенкин, замечая реакцию Кислова. Киса приподнялся на локтях, взял у Бори косой. Глаза его застилала пелена раздражения, на лице проступили желваки, он периодически облизывал сухие губы. Злился.       — Нет, ну серьёзно. — Зуев подползает ближе к кровати, кладёт на край локти и сверху опускает голову. Смотрит на друга, дебильно улыбаясь: — Не дала что ли?       Остатки выдержки собирались в тяжелые полупрозрачные капли, которые вот-вот со звоном готовы упасть.       — А я и не просил. — Насупившись, не соврал кудрявый. — Отъебись, Гендос. — Киса фыркнул, отворачиваясь. Затянулся, пытаясь вернуть былое внутреннее затишье.       — Боюсь, что даже, если бы попросил, — Мел поворачивается, смотрит Ване прямо в глаза, — пролетел бы.       — Ну вы и долбаёбы. — покачал головой Кислов, запрокидывая ногу на ногу. — При чём тут потрахушки? Она озлобленная и высокомерная. — Хмыкает он, презрительно скривив губы. — В такую и совать не хочется.       В комнате воцарилась минутная тишина. Все переглядывались, думали или наоборот — старались не думать. Дым тихо покидал помещение через открытую форточку. Только одно было неизменно — жёлтый цвет.       — Не знаю, как по мне, нормальная девчонка. — Пожал плечами Гена и протянул огрубевшую ладонь в сторону Кисы, чтобы тот передал ему самокрутку. — С характером. Мне такие нравятся. — Гена специально отводит взгляд от Кислова, чтоб не видеть его недовольную рожу и смотрит на стену.       Угол в трещинах: мелких-мелких. Они сетью расползаются на пол стены.       — Вот тебе пусть она и даёт.       — Мелкая она для меня. — Серьёзно отвечает Гена, замечая ухмылки на лицах друзей.       — И давно ты таким правильным стал? Строго 18+, да, Гендос? — Скалится Киса.       — Дяде скоро 22 года. — Зуев указывает на себя пальцем, чуть улыбаясь. — Нахуй мне с малолетками связываться? Чтоб потом либо на зоне лет 8 откисать, либо через 9 месяцев уже с пелёнками трахаться?       — Да она просто еб-ну-та-яяя, — протянул Кислов. — Вот и всё.       — Да она просто тебе рот заткнула, а ты теперь обижаешься. — Спокойно сказал Мел и заметил, как напрягся Киса.       Он больше не может. Нервная система слишком слаба, чтобы не поддаваться на провокации, а характер слишком вспыльчив. Киса демонстрирует это каждый раз, как что-то идёт не по плану; каждый раз, как нарушают его шаткий покой.       — Да хватит! — он чуть дёргается, отчего шоколадные кудри падают на лоб. — Вы вообще в край упоролись? С каких пор вас стало ебать, что и кому я говорю? — он тяжело дышал через нос, почти кричал. — Она тебе кто — сестра? — поворачивает Киса на Гену. — Может мать? Или любимая? — смотрит прямо в глаза Егору. — Не сахарная она — не растает. — он чуть успокаивается, садится на край кровати. — Хэнк правильно сказал, что батя её салон держит. Было время, даже к мамке лез моей. Я помню, шёл со школы в том году — она тогда только устроилась туда — смотрю: стоит с ней воркует, за руки трогает. Мерзость. Я тогда, конечно, не спросил у неё, но сука уверен, что это не единичный случай. — Киса на секунду остановился, облизал пересохшие губы. — Гнилая у них семейка. Как и всей «верхушке» нашей — похуй им на людей других. Вместе с Кудиновыми и Бабичами плывут по морю из купюрок красных. Детки их, золотые — нихера из себя не представляют, только ведут себя так, будто все им должны. — Он только сейчас понял, как все затаили дыхание, слушая его. — Взять ту же Анжелку твою, — посмотрел Ваня на Мела, который моментально сменился в лице. — Как она к тебе относится? Как к собачонке.       Егор шумно сглотнул вязкую и горьковатую от травы слюну. Стиснул зубы, но продолжил слушать.       — Как к чему-то самому собой разумеющемуся, понимаешь? Сколько бы раз она тебя не отшивала — всегда ты прибегаешь, блять, обратно. И хвостиком виляешь. Ты для неё развлечение, средство решения проблем, Мел. — Уголок рта чуть лезет вверх. — Как человек — ты её нахуй не нужен. — Шепчет Киса.       Усмехается. И будь тут Василина, которая к слову и стала виновницей скандала, она бы, наконец, смогла найти то, что искала весь вечер. Место, где прячется Дьявол. Его усмешка. В зазоре меж ровных зубов, под языком, в трещинах на губах…не знаю, но точно, сегодня Дьявол прячется в его усмешке.       — Кис, хватит…- встрял Хэнк, замечая, что Егор держится из последних сил.       — А в чём я не прав? — искренне недоумевал Кислов. — Да, Мел, это правда. И сам ты это понимаешь. — Он провёл языком по верхним зубам. — Люди для них только те, у кого доллары в глазах отражаются, остальные — пыль. Ты тоже.       Тишина нагнетала. Их пятеро в комнате. Настолько хорошо ощущалась она.       — Всё сказал? — Мел аккуратно спрыгнул с подоконника и спросил, не повышая голоса. Медленно подходил к кровати.       Киса взял у Хенкина косой. Затянулся, встал, вернул другу блант и посмотрел в глаза Мелу. Тихий океан бушевал. Киты истошно вопили где-то на глубине, но люди, как и всегда, этого не слышали.       Гена встал рядом с парнями на всякий случай и кидал настороженные взгляды на Борю, который внимательно наблюдал, сидя в кровати.       — Да. — Повис в воздухе ответ.       Удар. Киса хватается за щёку, куда только что прилетел кулак Мела. Егор резко разворачивается и, окинув взглядом комнату, спешит к двери. В ушах звенит. Осознание приходит только со звуком захлопнувшейся двери. Его только что ударил Мел, а он, как последний сопляк, просто стерпел. Блять. Картинка резко сменяется, Кислов подлетает к двери.       — Я тебя, суку, убью! — истошно, как не себя, орёт и открывает с ноги дверь. Чувствует, как хватают руки Гены и затаскивают обратно. Ссууукааааа.       — Тихо, тихо… — Зуев заламывает друга, пока тот нещадно вопит и вырывается, пинаясь ногами.       — Заслужил, Кис. — Встаёт с кровати Хэнк.       Правда всегда действует на людей по-разному: кто-то смиренно опускает голову и глотает слёзы, кто-то срывается на крик, впадая в состояние полной истерики, кто-то и вовсе молчит долгое время, переваривая услышанное. Сила в слове, в правдивом слове. И в кулаке Мела.       — Отпусти, урод! — Когда Гена припечатывает Кису к стене, тот неугомонно орёт, почти рычит и чуть ударяется затылком о бетонную поверхность.       — Спокойно, я сказал! — крепкие руки всё сильнее сжимают плечи. — Ты реально переборщил и получил за дело. Сам говоришь, что за слова свои — отвечать нужно. — Гена старается сохранять спокойное выражение лица, говорит монотонно.       Они стояли так около минуты. Киса переваривал ситуации, чувствовал, как пылает лицо, но больше не орал.       — Да пошли вы все… — нервный, почти сумасшедший смех вырвался из его уст. Гена нахмурился, переглянулся с Хэнком, а кудрявый попытался воспользоваться моментом и оттолкнуть друга. Хватка усилилась. Чёрт. — Да пусти, блять, не буду я Мела трогать. Мне надо расслабиться. — Убеждает Киса.       — Расслабился уже, хватит. — Без капли иронии говорит Хэнк и поднимает на Кису угрюмый взгляд.       — С вами, блять, расслабишься.       Это было последнее, что сказал Кислов перед тем, как вырваться из этой комнатушки и быстро уйти в неизвестном направлении.       Ему нужно расслабиться и он прекрасно знал, что может ему помочь…