(Со)зависимые.

После отчаяния наступает покой, а от надежды сходят с ума. (с.) Анна Ахматова.

       Слушай, не хочешь выпить, раз уж тут? — Нет, спасибо. Привет, Василиса, не ожидала тебя тут встретить, идём танцевать! — Привет, спасибо, но я не танцую, и да, я — Василина. А Кудя где? А похуй, идём я тебя кое-чем угощу. — Нет, я не хочу, спасибо.

23:19.

      Напускная вежливость, фальшивая дружелюбность и умение не дышать, пока стоишь вплотную с людьми, от которых невозможно сильно воняет перегаром, спасли Василине жизнь. Она никак не ожидала, что её появление на этой вечеринке вызовет такой ажиотаж и излишнюю эмоциональность людей. Одноклассники, ребята из параллели и даже пара незнакомцев из раза в раз нарушали её одиночество. Это просто невыносимо, ну сколько можно? Оставьте меня в покое.       Жар и отвратительный запах внутри, громкая музыка, толпы людей — всё это заставило Василину выйти, нет, выбежать на улицу, схватив с вешалки на входе пальто. Холод — лучшее для неё лекарство. Ничего так не успокаивало горячее тело, не остужало кипячённые мысли, как холод.       Изогнутая луна украшала ночное небо своим лёгким изяществом; даже кудлатые тучи не устояли и рассеялись, позволяя звёздам рассыпаться на небосводе, как маленькие сладкие ягодки из плетённого лукошка. Буйный ветер играл с завитками на голове, обдувал порозовевшие щёки и украдкой, невесомо проходился по молочной коже, пробирался под шерстяную ткань. Она стояла возле крыльца, откинув голову на одну из балок, подпирающих крышу. Затылок неприятно ныл, виски налились свинцом…       Ильи не было уже около получаса. Сначала, когда он только подошёл к гордой Барановой, они стояли в доме несколько минут: Илья неуверенно что-то бормотал, а Наташа напряжённо смотрела на него. Потом, он всё же смог уговорить её отправиться для дальнейшего диалога в более уединённое место. Милые бранятся, только тешатся да только достаётся почему-то Василине…        На смс Илья не отвечал, звонки так же игнорировал. Вася даже немного начинала волноваться за него, но абсолютное нежелание находиться здесь было сильнее любых переживаний. Оставалось надеться, что Илья скоро вернётся, и они благополучно попадут домой, без происшествий. Её нахождение здесь — уже одно сплошное происшествие.       Во дворе почти никого не было: помимо Васи стояли пару человек, но к счастью, её не замечали и разговор вели исключительно между собой. Вскоре и они отправились в дом, оставляя Квятковскую наедине с неукротимым ветром и иссиня-серебристой луной.       Стоило девушке только подумать о прелестях спокойствия и одиночества, как мимо неё пронёсся кто-то, чуть ли не сбивая с ног. Даже кричать что-то вслед было бесполезно — вот настолько быстро удалялся незнакомец, а нет, подождите-ка…очень даже знакомец. По отличительному наряду, а именно длинному плащу и шапке на голове стало ясно, что это — Егор Меленин.       Юноша практически бежал, края плаща развивались в такт торопливым шагам, создавая шлейф. Василина проводила его взглядом прямиком до самой калитки, отметив про себя, что выглядел он крайне раздражённо, буквально на грани аффективной истерии. Спешные шаги, резкие движения, лица она не видела, но была почти уверена в том, что её бы встретили насупленные брови, тяжёлое носовое дыхание и плотно сомкнутые губы. После него даже воздух стал горячее. Любопытство выстраивало в голове различные картины и ситуации, в ходе которых, Меленин дошёл до такого состояния. Можно было предположить, что это опять Бабич слишком сильно перетянула поводок, лишая воздуха и бедный Егор был вынужден выбежать из дома за глотком необходимого кислорода, но Василина собственными глазами видела, как Кислов уводил его от «хозяйки». Значит, разгадка кроется в темноте маленького коридорчика, ага…       — Пиздец… — точнее не скажешь, ой, что?        Откуда этот голос? Василина резко начала осматриваться по сторонам, в поисках источника звука. Стоило ей повернуться в сторону входа в дом, что располагался практически сразу за её спиной, она увидела в февральском вечернем полу-мраке две фигуры и стала даже чуть тише дышать, чтобы уж точно услышать о чём они говорили.       — Да всё с ним нормально будет, — голос знакомый, Вася аккуратно поворачивается. — Перебесится и успокоится.       Да, это Гена, не трудно догадаться, что рядом Боря Хенкин. Они вовсе не замечают, недалеко стоящую, Василину. Это играет ей только на руку, даёт отличную возможность подслушать (как ей не стыдно!) их разговор. Нет, ну ей же надо себя хоть чем-то занять до момента, пока не объявится Кудинов.       — А вдруг сдуру что-то натворит? — голос Бори звучит почти встревоженно.       — Ну по этому виду спорта у него чёрный пояс. — Усмехается Гена и тянется в карман. В руках виднеется картонная упаковка сигарет, он достаёт две, одну отдаёт Хэнку. — Да, блять, думаю, нормально всё будет, будто в первый раз такое. Вспомни, сколько он вот так пропадал, а потом через сутки, максимум, возвращался, как ни в чём не бывало…        В голове девушки, возникает мысль, что они говорят про Егора. Наверное, стоит им рассказать, что видела его.        -…Я вот больше за Мела беспокоюсь, — фраза Гены отметает предположение. — Пойдёт ещё утопиться на эмоциях. — Шумно выдыхает он и слышится чирканье зажигалки. — Та блять… — сердито возмущается парень, почти рычит.        Через мгновенье в темноте появляется красный огонёк. Подкурил, всё-таки.       Стало понятно, что диалог вёлся до этого не за Егора и методом нетяжёлых вычислений, она определяет, что помимо Меленина «потерялся» ещё и Кислов.       Рождается с первым криком младенца догадка, что между друзьями случился конфликт. Сюжет развивается похлеще, чем в турецких сериалах, которые так любила её бабушка. Девушка стояла возле крыльца, в паре метров от них, расположившихся прямо возле входа. Они её не замечали и говорили в полную громкость.        — Да я не пойму, нахуя он вообще за Анжелу начал говорить? Знает же, что это для Мела, как для быка красная тряпка.        — Ну, теперь мы знаем, что для Кисы «красная тряпка». — Иронично подмечает Гена. — Не думал, что его сможет вывести из себя пару слов о какой-то девчонке. — Он скептически качает головой. — Слушай, Хэнк, может, у него что-то было с ней?       Разговор набирал всё более интересные обороты. Василина надеялась, что сможет узнать всю суть конфликта прежде, чем парни поймут, что находятся здесь не одни. После фразы о таинственной девушке, Вася стала слушать ещё внимательнее, в ожидании теребила рукой край пояса и чуть щурилась, будто это помогло бы лучше рассмотреть их.       А Гену всё не покидало ощущение, что они не единственные присутствующие, он прямо ощущал взгляд лишней пары глаз. Он осмотрел всё, что было в поле досягаемости его зрения, то есть то, что находилось за спиной Хэнка — двор чист. Блять, ну не может же ему казаться, у него чуйка на слежку. Профдеформация, так сказать… И тут он понимает, что наиболее чётко ощущает взгляд затылком. Точно, сзади! Поворачивается аккурат в тот момент, как с уст Хэнка слетает вопрос, чуть не ставший роковым:       — С кем, с Квят… — с насмешливой интонацией собирался спросить Боря, но резко затих.       Гена резко разворачивается обратно на друга, взглядом заставляя его замолчать, и еле заметно показывает кивком головы назад.        Он её заметил.

23: 17.

       Удар. Бетонная стена оказалась более стойкой, чем он рассчитывал. Смотрит на костяшки, замечает проступающую кровь. Чувствует, как саднит место соприкосновения с твёрдой поверхностью, но это ни разу не может заглушить то мерзейшее чувство, которое до одури знакомо распирало изнутри.       Чувство эмоциональной неудовлетворённости… Это как, если тебе приходится есть десерт с тремя слоями разных консистенций и твоё любимое желе — последний ярус. Ты вроде ешь безе и не жалуешься, потом доходишь до бисквита и радуешься, что вот-вот дорвёшься до любимого упругого гладкого лакомства, которое будет таять во рту, как вдруг десерт выхватывают из твоих, дрожащих от ожидаемого удовольствия, рук, и ты, сука, просто неистово злишься, ведь до желе так и не дошёл.       Можешь потом пойти съесть мармелад, но это всё равно будет не то. Он более плотный, прямо как бетонная стена… а ебало Мела было бы мягче и кулак на нём ощущался бы куда приятнее. А как бы приятно было, если бы Кислов умел во время закрывать рот!       Ладно, это что-то из разряда фантастики…        Прямо, как у этого десерта, у ярости Кислова тоже было три этапа: раздражение, претензии и драка. До третьего он так и не дошёл, так, слегка надкусил, не более.       Это всегда одинаково начиналось, но исход был неожиданным… Хватало одной нелестной фразы, сказанной в его адрес, и эта фраза могла быть настолько пустяковой и незначительной в чужих глазах, но его задевала до глубины души. Киса искал любой повод (но чаще повод сам его находил), чтобы влезть с кем-то в словесную перепалку. Такой способ самовыражения был ему близок, давался легче всего, ведь чесать языком и надавливать на слабые места других — это, наверное, его ебучий талант. Нет, серьёзно, он сам не замечал, как пару слов, незаметно слетевших с языка, могли довести оппонента в споре до белого каления либо до истерики. Всё получалось как-то само. Разум в такие моменты отступал, хотя будет лицемерием заявить, что в остальных ситуациях Киса руководствовался умом, а не сердцем. Эмоции — вот, что всегда было на первом месте. Сначала сделает, скажет, а потом подумает и отпиздит стену. Просто неописуемо прекрасно. Апогей, блять, великолепия!       Самое ужасное, когда такие неконтролируемые вспышки агрессии возникали по отношению к друзьям, он это просто ненавидел. Винил себя в том, что не смог вовремя замолчать. Не смог предотвратить последствия, которые теперь проступали красными пятнами на костяшках.       Последствия, из-за которых он вынужден теперь бегать по этому сраному дому в поисках того, что сможет привести его в норму и успокоить. И нет, трава тут больше не помощник.       Обычно все обращались по таким вопросам к нему или к Гене, но сегодня Киса решил не брать с собой ничего, кроме сативы, и ту выкурил с друзьями. Это достаточно удивительно, ведь такие места являются отличными «посредниками» для продаж запрещённых веществ. На вписках все хотят расслабиться, забыться до ярких пятен в глазах. Большая часть прибыли зарабатывалась тут. А сегодня Киса поставил межличностные отношения превыше рыночных; хотел покайфовать с друзьями, насладиться хорошим куревом и приятной компанией. И вот оно как вышло… Он сам виноват. И хочет покаяться.       В приходе не только бога увидеть можно: это уж точно.       (Господи, если ты всё же есть, то пошли мне ангела с белыми крыльями, ну или хотя бы порошком!) А м и н ь.        После, наверное, четвёртого отказа со словами «брат, прости, уже нет ничего» он больше не молился. Проклинал. И клялся, клялся обоссать ангельский нимб.        Он всегда знал, что угрозы действуют эффективнее, чем просьбы, даже, блять, на бога. Но не знал, что лучом надежды для него станет Локонов. Киса случайно столкнулся с одноклассником посреди комнаты, одного взгляда было достаточно, чтобы понять — он точно не ограничился алкоголем. Шум и толкучка вокруг лишь усугубляли и без того дерьмовое положение вещей. Неоновый свет сильно давил на глаза, музыка казалась аномально громкой. Хотелось тишины.       — Эй, Локон, есть чё? — Кое-как Кисе удалось выцепить парня, отвлекая от подобия танца, но он не переставал дрыгаться, чувствуя себя реинкарнацией Майкла Джексона.       — А? — лицо Кислова тут же обдало перегаром, мерзость.       Всеволод покачивал головой под бит, в его зрачках отражались софиты, брови были сведены к переносице. Он, как обычно, был одет по-клоунски: футболка в шахматную клетку с каким-то принтом на пол спины, розовые штаны из джинсы, очки с зеркальными стёклами. Такое чувство, что Локонов — декорация вечеринки. Кислова раздражало в нём абсолютно всё, каждый завиток на белобрысой башке, этот отвратительный писклявый голос, излишняя манерность. В общем, идеальный элемент интерьера в рамках данного мероприятия.       — Локон, блять, не беси, — щурится и почти шипит Киса, — говорю, наркота есть? — громче, чем прежде переспрашивает он.       Как же этот самовлюблённый идиот его бесил.       Зависимость есть узкий мост над обрывом и то, что толкает людей вниз. Разговор с Локоновым не самое дно этой бездны. Наверное.       — Ой, Кис, откуда у меня? — белобрысый пожимает плечами, стараясь отмазаться. Не правдоподобно. — Это ты у нас по этим делам, — усмехается юноша, обнажая ряд идеально белых зубов. — Ооо, девочкии! — игнорируя рядом стоящего Кису, Локон начинает заигрывать с двумя девицами, увлекая их в танец.       Так, всё, пора заканчивать этот цирк.       — Сука, урод, — не в силах больше терпеть, Кислов хватает одноклассника за ворот футболки и резко притягивает к себе, — ты меня за идиота, блять, держишь? — он тяжело дышит, смотрит прямо в оробелые глаза Севы, замечает пуэрильный испуг. — Думаешь, я не вижу, что ты в мясо уёбанный? Так от водяры не вставляет, Локон, я в этих делах спец, знаешь ведь.       — Я понимаю, чт-что у-уу-у те-ее-бб-я случ-случил-лось что-то пл-лох-хое, но… — заикаясь и зажовывая буквы, говорил юноша, заметив сбитые костяшки.       — Что «но»? — левая бровь чуть дрогнула. — Хочешь проверить насколько плохое?       — Не-не-не. — Локонов попытался вырваться, но Ваня сжал пальцы на его одежде сильнее.       — Тогда будь хорошим мальчиком и дай мне блять то, отчего у тебя глаза как две чёрные дыры… — сквозь зубы, на грани скрипа, молвил Кислов. — Как думаешь, твой отец сильно обрадуется, если узнает, что ты потенциальный пациент его отделения, а?       Сева сначала нахмурил брови, будто не понимая намёка, а после на секунду прекратил дышать. Дошло, наконец-то.       — Так, я тебя понял. — Парень стал более серьёзным, точно отрезвел за мгновенье.       Чуть подрагивающая рука опустилась в карман дурацких штанов, и долго, примерно с вечность, там оставалась. А после думать о вечности больше не хотелось…       …Локонов протянул ему зип-пакетик с порошком и поспешил удалиться.       Снова тёмный коридор, он идёт в поисках более-менее тихого места, сжимая в кармане спортивных штанов то, что сможет подарить ему невиданную и такую сладостно-долгожданную эйфорию. Подходит к туалету и замирает около двери. С той стороны послышался протяжный женский стон. Фу, блять. Неужели нельзя найти другое место, чтобы потрахаться? Почему именно туалет? М е р з о с т ь.       Следующей на очереди стала ванная. Он бы, конечно, мог пойти в ту комнату, где до этого они сидели с пацанами, но о ней знали, как минимум три человека, ни одного из которых он не хотел сейчас лицезреть, поэтому найденный вариант его вполне устраивал. Включает свет.       Опять жёлтый. Плитка, ржавчина на ванной, сам свет… Чем бы не шутил чёрт или не наказывал бог — ему насрать. Главное сейчас — это порошок в кармане. Посмотрел на стиральную машину, что стояла возле него, кинул зип-пакетик сверху и достал купюру в пятьдесят рублей. Не престижно, конечно, но он, кажется, говорил, что ему — п о х у й? Киса тянется к дверной ручке, чтоб плотнее закрыть дверь и понимает, что щеколда, которая бы позволила ему отгородиться от всего происходящего — отсутствует. Плевать, всё. Нос уже щекотало от фантомных ощущений, а тело начинало неметь и без наркотиков.       Пальцы открывают пакетик, из него высыпается немного порошка. Мало, надо больше. Киса чуть трусит рукой, на белой поверхности появляется больше наркотика. Он наклоняется, но перед тем, как выровнять дорожку, рассматривает, пытается понять, что перед ним конкретно. Порошок бежевый, не кипенно-белый, скорее всего — героин. Значит, поначалу его будет подташнивать, может кружиться голова, но потом настигнет фееричное блаженство, не сравнимое ни с чем. Процесс прихода занимает обычно около 10-15 минут. Ровнять приходится пальцами (не в первый раз, ладно), справляется с задачей быстро. Ловко, в пару движение, купюра с шелестом сворачивается. Она грязненькая, потрёпанная жизнью, прямо как он. Сколько рук её до этого держали, в скольких карманах она побывала, но Киса мог поклясться, что она была создана определённо для этого момента.       В карих глазах отражается дорожка «белой смерти», ноздря ведётся вслед за купюрой, что другим концом приставлена к порошку. Ноздря саднит, но это единственное, что хоть как-то его волнует.        Доза не большая, она — нужная.        Он выпрямляется, когда последняя крупица порошка проходит сквозь ноздрю и зажимает нос, втягивая остатки. Всё до последнего миллиграмма. Парень поворачивается к зеркалу, кажется, слишком резко: картинка, будто отстаёт и перемещается в замедленном действии. Он зажмуривает глаза, чувствует, как онемевают кончики пальцев. Сейчас пройдёт, да, секунду. Киса смотрит на своё отражение. Глаза прикрыты, веки тяжело опускаются, больше не желая подняться. Сглатывает слюну, и этот гортанный булькающий звук кажется очень громким. Музыка за дверью, словно повысилась на несколько ебанных тысяч децибелов. Как же сука громко. Сейчас станет тихо, надо только подождать. На щеке виднеется лиловый след от кулака Мела. Точно, они ведь подрались…было такое. Шатается, подходит к раковине под зеркалом, опирается руками и продолжает исследовать своё лицо. Дотрагивается рукой и хтонический ужас на миг охватывает его — не чувствует прикосновения вовсе. Фантом. Сука, когда станет тихо? СУКААААААААААААААААА. И сначала, кажется, а потом становится полностью уверен, что стоит ему закрыть глаза и он видит лишь одно. Темнота.       С М Е Р Т Ь.

23:26.

      Что?       Нет, ей не послышалось.       Хенкин точно хотел сказать её фамилию. Либо же, Василина чересчур зациклена на себе. Но нет, точно… точно было это «Квят…», а потом…       …Он её заметил. Гена повернулся, и они встретились на секунду глазами, а потом Хэнк замолчал. И тоже её заметил.       И в этом полумраке, нет, когда на неё уставились две пары глаз, стало совсем-совсем мрачно, но эти глаза блестели так в этой тьме, как её собственные. От любопытства. И что теперь делать?       Нет, она не совершала абсолютно ничего криминального, просто стояла и чуть-чуть (немношка) слушала. Так, краем уха. И услышала свою фамилию. Почти. А теперь Вася чувствует себя оленем в свете фар и не знает, как лучше поступить. Хоть бросайся вдогонку Меленину, лишь бы не стоять вот так, как полная дура, хлопая глазами.       Боря выбросил окурок и проследил за ним взглядом. Наверное, когда Рита просила курить на улице, она имела в виду полноценно покинуть участок, а не бросать тлеющую сигарету (то, что от неё осталось) прямо под ступеньки. Василина Квят…ковская стояла недалеко от них и подслушивала их разговор. Может, просто дышала свежим воздухом? Да без разницы, в целом, по итогу она оказалась в нужное время, в нужном месте. И спасибо Гене, что он обладал талантом «говорящего» взгляда, который смог заткнуть его. Представляете, как бы разозлился Киса — узнай он о том, что Квятковская теперь осведомлена о его реакции на её имя? Вот и Хенкин представлять не хотел.       Василина. В А С И Л И Н А. 8 букв, 4 слога, мы в начальной школе.        Всего 8 букв, 4 слога, хоть по горизонтали, хоть по вертикали, но сколько же они принесли бед за сегодняшний вечер. Причинно-следственная связь установлена, виновник обнаружен. Казнить нельзя помиловать. Запятую ставьте сами, где душа посчитает нужным. Но лучше слушайте разум, да.       Гена смотрит на Борю, потом опять на Василину. Затягивается, вальяжно разворачивается на пятках, одна рука в кармане штанов, дым легко выходит изо рта. Каждое движение его — легкостная тяжесть. Подходит к перилам, смотрит на неё сверху вниз, точно он судья. Боря смеряет их взглядом, замечает неподдельный испуг Василины и какую-то хитрость, которая так и сочится из Гены. Что он задумал?       Парень склонят корпус вперёд, упирается руками в перила, чуть переклоняется. Близко к ней, как-то искусственно близко. Специально. Глаза щурит, ухмыляется, она — овечка, загнанная волком в лесную чащу — отходит чуть назад, шаг…       Хруст. Откуда ветка? Сердце точно остановилось на секунду от неожиданности. Резко смотрит назад, под ноги. И слышит смех.       — Испугалась? — и вовсе нет этой напускной опасности, снова щербатая улыбка.       Боря облегчённо выдыхает, вот Гендос чертила. Девчонку попугать решил.       Конечно, она испугалась, каждой клеточкой своего тела испугалась. Сама себя ведь и накрутила.       Хэнк подходит к ним, становится рядом с Геной, ровно в тот момент, когда тот тушит окурок о светлые деревяшки, покрытые лаком. Легкое движение руки — окурок уже где-то на поляне возле дома. Ну и достанется им всем от Ритки…       — Где очкастый? — неожиданно спрашивает Гена, сцепляя руки в замок.       Василина стоит внизу, смотрит на них до сих испуганно, хотя стоило бы расслабится уже. Гена только и делает, что улыбается.       — Отошёл.       Нет, это она не Зуеву приказывает, — это она про Илью. Просто тон у неё такой суровый и стойкий. Словно кремень. Голос не писклявый, — низкий, но не приятно бархатистый. Именно сильный, глубокий голос. Говорит и воздух режет.       — Поссать что ли? — глупо ухмыляется Хэнк.       — Нет.       Односложные ответы быстро слетают с её губ, будто девушка боится, что скажи она на пару букв больше — умрёт.       — Нехорошо оставлять дам одних в таких тёмных местах. — Гена подмигнул Василине, и она почувствовала, как этот невинный жест огоньком начал растапливать печь внутри. Сердце чуть согрелось, первый слой льда мало-помалу оттаивал.       Было в нём что-то этакое, что-то, чем он притягивал людей к себе, располагал. Харизма, наверное. Лёгкость. Да, Гена был лёгким, как апрельский воздух.        — Вынужденная мера. — И голос её тоже поддавался топке, оказывается. Мягкий, как мёд, сейчас он буквами тёк изо рта, а не как прежде, резко вылетал, словно патроны.       — Точно поссать! — усмехается Гена, чуть пихая Борю в бок. Василина поднимает уголок рта вверх. Неосознанно, но чётко. Дебильные шутки, но почему-то, они кажутся смешными. Да, это место влияет на неё явно не лучшим образом. — Как тебе вечеринка вообще? — решает спросить Боря, но стоило вопросу слететь с губ, как он кажется странным. Будто ответ за раннее известен. — Не вызывает восторга, если быть честной. — Я раньше тебя в таких местах не видел, — Гена склоняет голову чуть вбок, всматривается в юное лицо, точно стараясь убедиться, что не встречал до этого.       Если бы видел — запомнил. Видал он всяких, знал многих, некоторых помнил, а её нет. И вот он смотрел сейчас, изучал, хотя оно ему и не нужно вовсе, и понимал, что не знает он слова, чтоб ей подходило. Назвать её красивой — нет. Киса был в одном прав — взгляд у Василины жуткий, тяжёлый, как будто на тот свет заглянул. Сказать, что она страшная — нет. Волосы её истинно прекрасны, цвет приятный глазу, на вид кажутся мягкими, словно пуховая подушка. Ну, и необычного он в ней особо-то ничего не находил. Смотришь — вполне незаурядная девчонка, но вот других он таких не знал. Да и её он толком не знал, но казалась она инопланетной какой-то. Чем-то на Мела похожа: отстранённая и везде будто чужая, этим и обаятельная, но привлекательность её вовсе не покладистая. Василина не выглядела милой и дружелюбной, она была колкой, как куст дикий роз.       — Я первый раз пришла в такое место, — послушать и не понятно: говорят про обычный «квартирник» или про какой-то колумбарий.       Да лучше бы она в склепе оказалась, чем здесь.       — С почином тогда, — усмехается Гена.       — Не планирую продолжать, — усмешка в ответ выходит вымученной, горестной.       — А чего в этот раз пришла? — спрашивает Хенкин, прокручивая в руках не подкуренную сигарету. Очередную.       — Илье надо было кое с кем поговорить.       — С Барановой? — Боря чиркает зажигалкой и смотрит на Василину.       — Ага. — говорит она и парень, будто понимающе, кивает, чуть прикрыв глаза.       Каждому, кто знаком с Кудиновым или Барановой, наверное, известно про происходящую между ними, вечную, Санта-Барбару. С ними могут потягаться разве что Анжела и Мел. Василина часто помогла другу неумелыми советами в любовной сфере. Ей не в тягость, говорила всегда — как думала. Не ручалась за дельность, но почти всегда помогала. Видимо, тренера действительно не играют.       — Слушай, Вась, не в обиду, — начал Гена, заставляя девушку чуть напрячься, — ты типо запасной вариант для Куди?       Она рассмеялась. Как он настороженно спросил это, даже чуть тон понизил. В вопросе не было ничего поразительного, да и оскорбительным она его не находила. Привыкла. Часто ей прилетали подобные. Удивительно, как всем вокруг интересна чужая жизнь. Василина, что стояла несколько минут и с неподдельным интересом слушала разговор двух парней — не исключение. Всегда отвечала одинаково, чуть улыбаясь, абсолютно флегматично:       — Мы друзья детства. Лучшие друзья.       — А, сорян, понял. — Гена поднял ладони вверх, мол «пардон, принимаю свою оплошность».       — Так, что, ты пришла сюда только потому, что Кудинову надо было поговорить с Наташей? — спрашивает Хэнк, будто не верит в правдивость слов.       — Ну да, — Василина замечает, как брови парня подскакивают на секунду вверх. Да, она согласна, что звучит глупо. — Вот, ушёл говорить и пропал…       Парни переглядываются, потом оба смотрят снова на Васю, Гена шумно выдыхает и поднимает глаза на небо.       — У нас тоже пропажа. Потеря двух бойцов.       Вернёмся к истокам. Она видела, как Мел стремительно покинул двор дома, растворился в темноте, наверное, стоит сказать об этом. Вдруг и впрямь с собой что-то сделает, фиг знает, что у него в голове. Если верить разговору парней, то ссора произошла на почве того, что…       Квят…       …на почве того, что Кислов нелестно высказался об Анжеле и Егор не смог вынести такого удара. А это и всё, что ей известно.       — А что произошло? — неожиданно для самой себя спрашивает девушка. Вот так в лоб, без всяких сантиментов. Не расскажут — ну и ладно, соврут — навряд-ли она об этом узнает.       — Идиот один 17 лет назад родился, вот что случилось. — Говорит Хенкин и Гена чуть усмехается, и Василина тоже. Предположительно (точно), «идиот» — Кислов.       — Киса и Мел сцепились, как псы бешенные. Теперь бегай, ищи их, оба же дохуя гордые, упиздили куда-то. — Сетовал Гена.       -Я Егора видела минут 10-15 назад.       — Где? — в унисон спросили парни.       — Да вот, проходил тут, ушёл куда-то за участок. — Всё, как видела рассказала.       — Пиздец… — говорит Гена, и чувство дежавю охватывает Василину: сегодня она от него уже это слышала. Только теперь ещё отчаянней, теперь он понимает весь масштаб проблемы.       — И что делать? — спрашивает Хенкин.       — Блять, искать его идти срочно! — почти бесится Гена и смотрит на Васю, которая всё также стоит внизу и внимательно на них смотрит.       — А Киса? Вдруг тоже хуйни натворит? — справедливо подмечает Хэнк, затягиваясь.       Зуев несколько секунд молча стоит, ковыряя носком дощатое покрытие и потом, поднимая глаза, чуть усмехнувшись, говорит:       — Да Киса в любом случае натворит хуйни.       ***       Глаза. Эти глаза были первым его воспоминанием. Тогда, он плохо мог различать цвета — не знал их названий — но у мамы глаза были самого красивого цвета. Позже, он смог определить, что они зелёно-карие, а иногда коричневый полностью покидал радужку и они на свету выглядели, точно иловое дно. Тускло-зелёные, но скорее тусклые вовсе не от отсутствия цвета, а света в них. У мамы его были самые прекрасные глаза, но более уставших, он в жизни не видел.       А сейчас она радостная, сидит и смотрит на него, взгляд искрится, позади неё — прямо над светлой головой, создавая лучистый ореол — светит яркое солнце, а их окружают тысячи цветов и трав.       Они в поле. Киса сразу узнаёт это место — полчаса езды от Коктебеля небольшое село перед Феодосией. Там жила бабушка его, сейчас дома того уже нет, названия он, честно, не помнил, хоть и периодически ездил туда, чтоб отвезти гостинцы от мамы подругам его покойной бабушки. Но это не суть… Поле он это сразу узнал, отлично помнил, как они с мамой там гуляли, собирали ковыль перед Ивана Купала, он рвал ромашки, одуванчики, васильки и по приходу в бабушкин дом, старушка учила плести его веночки. Ваня так злился тогда, ворчал, что он — не девчонка, и дуристика эта — не для него, но под ласковым взором бабушкиных глаз всё равно детские пальцы заламывали стебельки, скручивали, плели. Мама под вечер возвращалась с огорода, как всегда уставшая, а Ваня надевал ей на голову венок и сразу видел, как она веселела. Когда летний ветер стихал, а воздух пропитывался предзакатной духотой, они выходили втроём во двор, садились на крылечко и пили чай. Смотрели, как солнце скрывалось за линией горизонта на пурпурном небе, и видели то самое поле. Хорошее было время, тогда Ване казалось, что жизнь его будет бесконечно долгой и наполненной разными яркими моментами, был уверен: ему будет, что вспомнить, когда он, как его бабушка будет вот так сидеть на крыльце и пить чай с облепиховым вареньем.       А по итогу он снова в этом поле. Лежит среди ромашек и лютиков, трава щекочет волосы, солнце не греет совсем. Небо всё такое же голубое, безграничное, но кажется оно вовсе не далёким. Стоит протянуть руку, и он точно пощупает манящую голубизну руками. Вот перед лицом маячит собственная, вытянутая конечность и, когда ему кажется, что вот сейчас чуть-чуть и небо, перед ним снова возникает мама. Нависает сверху, загораживая небосвод и нежно, на грани с тревожностью, дотрагивается до его лица. Он смотрит ей в глаза и почти умирает. Они пустые… Нет, есть та самая бледно-зелёная радужка, маленький чёрный зрачок, но сам взгляд больше не усталый, не радостный, не злой. Он никакой.       Это — не мамины глаза…

23: 40.

       Опять она в доме. Гена и Боря умчались на поиски Егора, попутно стараясь дозвониться Кислову, чтоб узнать всё ли в порядке с ним. А ей стало просто по-человечески скучно и холодно. Ну и очередной отклонённый вызов адресованный Илье чуть напрягал. Василина решила последовать примеру парней и тоже отправилась искать друга. Только вот, она надеялась, что поиски не придётся выносить за пределы дома.       Заходит в зал, про себя отмечает, что тут ничего кроме уровня алкоголя в крови подростков не изменилось. Толпа теперь ещё больше, те, кто до этого не до конца раскрепостились, сейчас находились в нужной кондиции и танцевали среди комнаты, подпевая (подвывая) очередной попсовый трек. Василина так и остановилась на входе, сжимая в руках пальто, и внимательно осматривала комнату. Зрение у неё отменное, почти кошачье, но найти Илью в этом человеческом соре — просто невозможно. Светодиоды тягостно давили на глаза, не давали сосредоточиться. В голову приходит мысль поискать Кудинова в других комнатах, хоть и делать это одной не хочется вовсе, — выбора у неё нет. Разворачивается, напоследок окинув помещение взглядом и уходить вглубь коридора. Такого же тёмного, как и час назад.       ***       Тело прошибает дрожью, когда он чувствует сжатие холодных рук на своей шее. Маминых. Перед глазами будто пелена, всё размыто, он ничего не понимает… Что что что? ЧТО БЛЯТЬ ПРОИСХОДИТ? Он не может пошевелиться, парализованный, потерянный, лежит в этом ебучем поле (если он всё еще там конечно)… Голова смотрит чётко вверх, всё, что он видит — небо. И Ваня может поклясться, что только что заметил природную невозможную метаморфозу: небо прямо на его глазах (если это всё же небо… где он блять…?) потеряло свой цвет. Солнца он не видит, но что-то точно обжигает сетчатку, но сука небо теперь серое. Да, серое.       Парень пытается повернуть голову, хоть на миллиметр пошевелить глазами, но у него ничего, нихуя не получается. Всё, что он чувствует, как с каждой секундой руки на его шее сжимаются всё сильнее, лишают его воздуха, но погодите, он вроде и так не дышит? Он ничего не слышит, видит только серость перед собой, не может понять кто (что) его душит и где он вообще находится. Серость, по краям, допустимым его глазам, начинает приобретать краски. Красный. Небо (небо, друзья, понимаете!) начинает краснеть. Наверное, это его личный ад. Апокалипсис его настиг раньше, чем он думал. Алый заливает небо, какая-то неведомая тварь, прикинувшаяся его мамой, душит его, он определённо умирает. А что вообще было до того, как он оказался на этом поле? Что произошло? Он не мог найти ответ ни на один из этих вопросов, знал только одно:       небо хочет упасть.

23:49.

      Василина только что стала свидетелем мерзейшего из мерзейшего. Зайдя в одну из комнат, надеясь найти там Илью, она обнаружила пару подростков прямо в момент соития. Как же безответственны и беспринципны люди, господи. Нет, Вася вовсе не судья им, она не высшая субстанция мироздания, но, чёрт, как же это отвратительно заниматься сексом на какой-то старой кровати, в непонятной хате, даже не закрывшись. А вдруг они знакомы пару часов, если не меньше? Как же всем плевать на своё здоровье и честь… Хотя, честь понятие какое-то слишком уж размытое и насквозь фальшивое. Как же всем просто плевать на себя… И речь, не только о беспорядочных половых связах, а в принципе обо всём, что доставляет современным подросткам удовольствие. Всё, что дарит часы блаженства — забирает часы жизни. Слабости. Человеческие слабости точно были созданы дьяволом, чтобы люди грешили, а после приходили к нему и на смертном одре молили (молили дьявола, о боже!) о пощаде. А он никогда не прощал, лишь насмехался и вручал талончик на очередь в адский котёл.       И Василине казалось, что она уже сейчас зарезервировала себе там место. Что вся её жизнь — очередь в ад. Сегодняшний день точно. Она устала, правда устала: из раза в раз набирать один и тот же номер, строчить 10-ю смс-ку, — как всё это надоело! Стоило один раз дать слабину, согласиться на предложение Ильи, и вот она уже чувствует, как затылок опаляет адское пламя.       Перед её лицом сейчас очередная дверь, третья, а может и четвёртая, но она замерла и не спешит её открывать. Сквозь щель внизу замечает, тонкую полоску света, размышляет, что там внутри кто-то может быть, но понимает, что должна проверить. Вдруг там Илья? Старенькая, чуть обшарпанная деревянная дверь оказывается незакрыта, Василина легко открывает её, но ровно до середины. Дальше что-то просто не позволяет, не даёт пройти. Хм, странно. В одной руке всё также она держит пальто, а другая ладонь накрывает дверную ручку, крепко её сжимая. Внутри появляется какое-то гадкое чувство, оно липнет к лёгким, не даёт нормально дышать, получаются прерывистые ахи. Ей страшно, дьявол догнал её и сжал в своих лапах. Надо, надо пересилить себя и заглянуть за дверь, узнать, что является помехой. Протискивается в образовавшееся пространство, устремляет взгляд в пол и вместо вздоха, хотя бы рваного, но вздоха, выходит гортанный хрип.       ***       Он хрипит. Это единственное на что он сейчас способен. Пока его шею сжимают ледяные тески чьих-то рук-лап, а небо с каждой секундой всё краснее и ближе. Единственное, чего он хочет, чтобы эти мучения прекратились. Он ничего не слышит, никаких звуков вокруг, но ему так хочется тишины…

23:53.

       Нет, нет, нет. Скажите, что это сон или она действительно мертва и сейчас расплачивается за свои грехи. Пожалуйста, пусть всё это не будет явью, пожалуйста… Перед ней, прямо возле её ног лежит Кислов, а рядом с рукой, которая опирается на стиральную машину, — полностью пустой зип-пакет, с остатками порошка и полу-скрученная купюра. В голове ярко-красной табличкой горит фраза Гены: «Киса в любом случае натворит хуйни». Стук сердца отдаётся пульсацией в ушах, глаза бегают от тела на полу обратно к стиралке, заставляя шестерёнки в мозгах крутиться.       — Кислов… — звучит с надеждой на то, что парень просто прикалывается, хочет развести её; он лишь делает вид, что (почти) умер.       Ответа нет. Сегодня все решили кинуть Василину на полный игнор, правда кто-то развлекается с Барановой, а кто-то почти умирает… Очень не вовремя, если говорить честно.       Осознать всю ситуацию получается не сразу, спустя несколько мучительно долгих мгновений Василина опускается, почти падает на колени, отбрасывая пальто в сторону раковины. Он лежит на спине, голова склонена вправо, изо рта стекает прозрачная вязкая слюна. Надо понять: дышит ли он? Жив ли…       Она судорожно хватает его руку, которая к счастью, хотя бы не ледяная и зажимает запястье, надеется ощутить под своим большим пальцем пульс… слабый, до жути слабый, но пульс есть! Кислова надо срочно спасать, брать себя в руки и спасать его. Скорая может не успеть, а побеги она просить помощи у людей — ничего от пьяной толпы не добьётся. Смотрит на его мертвецки бледное лицо, чуть синие губы и готова сама рядом лечь. А вдруг не получится и он умрёт? Вдруг он уже умер, пока она три секунды сидит без дела. Блять, Василина, давай. У тебя мать медик, делай хоть что-то. А поможет ли непрямой массаж сердце при предполагаемом передозе? Возможно, она бы даже погуглила, но умирающий Кислов немного мешал.       Василина смотрит на свои руки, на то, как они бешено трясутся. Она старается глубоко дышать, понимает, что если не успокоится, то загубит и себя и его. Протягивает к нему руки, складывает одну на другую на его груди.       «Васенька, запомни: 30 нажатий на центр грудной клетки, потом два вдоха «рот в рот» — голос мамы проносится в голове еле уловимо, но она слышит отголоски прошлого и сразу принимается за дело.       1, 2, 3, 4, 5….27, 28, 29, 30.       Василина наклоняется к безжизненному лицу Кислова, быстро откидывает свои волосы назад, но те всё равно настойчиво лезут в лицо. Кожа его нездорово бледная, с синеватым оттенком… Пальцы, которые не перестают дрожать ни на секунду, придерживают его рот, чуть приоткрывая. Вдох. Ещё один — ничего.       Чёртчёртчёрт…       Резко отстраняется, смотрит как его, только отпущенная голова, снова склоняется набок, чувствует, как паника захлёстывает с головой. Вася, сейчас не время. Вася, соберись…       …Вася вновь отсчитывает 30 раз, нажимает в этот раз посильнее, снова склоняется над ним. Убирает с юного лица волосы, которые опали на лоб, прислоняется своими губами к его губами. Такие холодные, не описать словами, как ей страшно… Ничего. ОПЯТЬ НИЧЕГО. Контролировать себя просто невозможно, она жадно втягивает воздух через нос, он со свистом проходит и рвано выходит через рот. Василина закрывает глаза, что-то неразборчиво для самой себя шепчет и третий раз принимается за массаж сердца. Чувствует, как покалывают затёкшие ноги, но это сейчас такая мелочь несусветная. Она пытается спасти человека.       — Кислов, очнись!       Она пытается спасти Кислова.       До конца эта информация не укладывается в голове, даже когда она механически снова делает ему искусственное дыхание. Холод, она ведь так любит холод, но к человеческим губам, как оказалось, это не относится.       1 вдох.       2 вдох.       3 вдох.       Её 3 вдох, его 1 вдох.       Кислов резко открывает глаза, подрывается и с неистовым хрипом старается вдохнуть. Василина тут же отпрянула, а потом осторожно отползла к стиральной машине. Юноша чувствует, как горят лёгкие от того, насколько жадно он глотает воздух и ощущает небольшую боль в области груди. Он хватается за ворот кофты, оттягивает, словно она и была тем монстром, который душил его. Кстати, почему он здесь? Где поле, где красное небо и лапы, которые мучительно лишали его жизни. Почему опять жёлтый свет, почему он не умер…?       Ошарашенный взгляд бегает по комнате, Киса вовсе не замечает рядом сидящую Василину, смотрит на стиральную машину и воспоминания возвращаются, больно ударив по голове. Ссора с Мелом, агрессия, которая теперь саднит костяшки, желание почувствовать тишину и заглушить эмоциональный голод, Локон, жёлтый свет — героин. Передоз. Он чуть не сдох. Чуть не сдох в ебучих ромашках… А на деле, на кафеле в ванной комнатушке Риты. Просто пиздец… Он сжимает руку в кулак, но совсем не сильно, на большее он не способен.       Василина замечает сбитые костяшки парня. Неужели это он об Мела так? На лице синяк, она обратила на это внимание ещё, когда старалась вернуть его к жизни, но тогда отметина на щеке было последним, что её интересовало. Смотрит на Кислова: на то, как он часто-часто дышит, старается прийти в норму, глаза его живо (о господи он живой!) бегают по комнате, он то хватается за кофту, то за голову, паникует и совсем не обращает на неё внимания.       Он живой.        Василина запрокидывает голову, рассматривает бежево-серый потолок, что весь в разводах. Её тело так и дрожит, она руками держит свои поджатые в коленях ноги и прикрывает глаза. В тишине этой ванной комнаты слышно, как слеза катится по алебастровой коже…       Она только что спасла жизнь Кислову.       Киса смотрит прямо перед собой, сердце в груди его аномально сильно колотится, руки ходят ходором, он подтягивает онемевшие ноги, опирается локтями о колени. К горлу подходит приступ тошноты. Блять. Он порывисто разворачивает корпус, от чего голова идёт кругом, хватается руками за борт ванны, коленями упирается в кафель. Опорожняет свой желудок, отвратительный привкус желчи остаётся во рту. Обессиленное туловище практически падает на ванну, и тут он замечает. Замечает пальто, что лежит рядом. Стоп.       Василина бесшумно глотала слёзы. Сил не было даже, чтобы издавать звуки. Пережитый только что стресс отдавался дрожью светлых ресниц. Она закрыла глаза, слышала, как он блюёт, но не могла даже посмотреть на Кислова. Почувствовала…почувствовала, как его глаза прилипли к ней, открыла свои. Повальный страх отражался в тёмных, как сама ночь радужках (а может это были зрачки?). Он в звенящем молчании приоткрыл рот, громко дышал, периодически шмыгал носом, но ничего не говорил. Нечего.       Киса озадачено таращился на девушку. Почему она здесь? Почему именно она и как в этой крошечной комнате он сразу не заметил её? Столько вопросов, ответов на которые он сука не находил. Они плавали на поверхности, но он специально их игнорировал. Глаза её так блестели в этом едком жёлтом свету, то ли от слёз, то ли от застывшего в них ужаса — не понятно, но как же они блестели! Так сияла только утренняя роса на тех самых ромашках. Они встретились взглядами, и он почти задохнулся, тут же в нос ударил отвратительный запах. Так пахло отчаяние…       Осознание озарило его, хоть он вовсе этого не просил. Квятковская только что спасла его, отчаянно боролась за его жизнь, которую он абсолютно бездумно поставил под угрозу. Жалкий, какой же он жалкий! Впервые за всю свою жизнь он не знал, что сказать. Под напирающим взглядом этих глаз (так даже мама не смотрела, когда он пятый раз за неделю учинял драку в младших классах) он забыл все буквы.       Она больше не может молчать. Эта тишина уменьшает комнату в два раза, она пытает их. Только она собирается сказать (хоть что-то), сказать, как слышит его, необычайно хриплый и тихий голос:       — Почему ты не ушла?       Тут же она нервно дёргается всем телом. Это действительно всё, что он может ей сказать? Даже сейчас, спустя несколько минут, после того, как она спасла его жалкую жизнь, он смеет корить её? Обвинять всем своим видом, пытаться унизить за то, что… Сука, а за что?       Он выжидает её ответа. Василина сидит, смотрит в никуда, взгляд напоминает тот, что он видел там, среди полевых цветов. Полностью опустошённый, граничащий с полным безумием.       Гаденький, режущий слух смех вмиг заполняет комнату. Да, она обезумила.       — Какой же ты придурок, Кислов! — сквозь заливистые порывы истерики говорит она.       Как же громко смеётся. Только тогда он понимает, как глупо и неуместно звучал его вопрос. И впрямь придурок, но у него есть одно смягчающее обстоятельство: он только что чуть не сдох.       — А ты бы ушёл? — в одно мгновенье, она перестает смеяться и серьёзно спрашивает.       А он молчит. Стыдливо отводит глаза и молчит, но в этом молчании его так много всего, оно громче даже музыки за дверью. Шмыгает носом, но взгляд так и не осмеливается поднять — трус. И ей всё ясно, ясно так, как не бывает небо даже в майский день. Будь он на её месте — никогда бы не кинулся спасать человека, просто бы закрыл дверь и ушёл. Вполне ожидаемо, и это превосходное осознание реальности тут же возвращает её в этот мир. Она наконец-то чувствует кончики своих пальцев, она наконец-то чувствует то, что должна. Отвращение. Горько ухмыляется и, собрав все свои немногочисленные силы, поднимается с пола.       — И не сомневалась даже, Кислов, — презрением пропитана каждая буква, она не видит, но чувствует его взгляд в районе позвоночника. — Дальше как-то сам справишься. — Удивляется, как строго звучит собственный голос, будто не она сейчас плакала, собирая остатки себя с кафеля.       Звук бьющихся ожиданий отлично отрезвляет, попробуйте.       Делает первый шаг и тут же чувствует, как её левую ногу хватают за лодыжку. Не реагирует (старается), делает еще шаг, но чувствует, как крепнет хватка. Да что он творит?       — Я позову кого-то из твоих, если встречу, — шумно выдыхает она.       Вася сама не понимает, откуда в ней столько сил, чтобы держаться так стойко. Откуда в ней столько сил, чтобы голос так жёстко звучал?       Откуда в нём столько сил, чтобы стараться удержать её?       — Не надо, — в голосе его слышится усталость. — Я хочу, — он замолкает, сглатывает кислую слюну, — Я хочу, чтоб ты осталась.       Голова гудит настолько сильно, что Василина не сразу понимает, что он сказал. А когда понимает, то чувствует, как внутри что-то надрывается и истошно вопит. И вопль этот такой оглушающий и невыносимый, что даже колени подгибаются.       — Василина, сядь, — еле слышно говорит он, не веря своим словам, — пожалуйста.       И в этом «пожалуйста» было то, что моментально исчерпало все её силы, которые она так старательно хранила.       Впервые за весь этот вечер Василина сдалась, падая обратно на пол, словно отпущенная и больше никому не нужная тряпичная кукла.       Девичье тело с глухим звуком опустилось на пол, прямо напротив его. Он обязательно объяснит себе этот поступок, найдёт рациональную причину (впервые в жизни), но это будет завтра. Сейчас, он просто хочет покоя, хочет, чтоб ему было тихо.       Её длинные ноги, находились меж коленей Кисы, а руки, что до сих пор пульсировали от недавних частых движений, обессиленно свисали вдоль тела, касались холодного кафеля. Комната так и пахла отчаянием, а Василина жасмином. Кислов, недолго думая, обхватил её предплечья и придвинул чуть ближе, не получив никакого сопротивления. Посмотрел на её лицо, заметил дорожки от слёз и втянув воздух, убрал с одной стороны пышные волосы. Она смотрела не на него, а сквозь, точно читала душевные мемуары парня. Прежде, чем аккуратно лечь на хрупкое плечо, он заметил одну вещь, из-за которой на миг спёрло дыхание. В её ухе была маленькая серёжка, почти незаметная, но он смог рассмотреть, что конкретно там было.       Ромашка. От такого совпадения захотелось глупо усмехнуться или безысходно заорать. Дабы не совершить ничего из этого, он всего лишь уткнулся носом в ямочку между ключицей и шеей.       Василина закусила нижнюю губу, чтобы снова не заплакать. Это действие не поддавалось никаким оправданием, это прямое торжество над её сломленностью. Так паршиво стало и никуда это чувство не деть. Почему она так легко поддалась, почему не ушла?       Почему она действительно не ушла?       — Спасибо. — В полной тишине, казалось, что даже музыка перестала звучать, его голос звучал как рой пчёл. Это «спасибо» жалило в самое сердце…       Оно и стало причиной того, что она не оставила его здесь одного, перешагнула через собственную гордость и покорно села рядом, выступая в роли подушки для слёз. Собственных, правда.       Он невесомо нащупывает её ладонь, водит по ней указательным пальцем, пока холодный нос касается шеи, а Василина принимает, наверное, лучшее решение за этот вечер — не думать.       Киса горько усмехается ей в ключицу, понимает, насколько абсурдна вся эта ситуация. Отмахивается от внутреннего голоса, аргументирует своё поведение шоком и большой дозой. Но разум его чист.       Сука, ромашки всё же настигли его…       На часах было 00:16, когда Илья Кудинов заметил пропущенные от Василины и, прочитав все гневные смс, решил перезвонить.