(Со)зависимые.

Я не знаю, что из этого правильно и не могу тебе посоветовать. Не важно, по какому принципу ты выбираешь, никто не скажет о правильности твоего выбора.

(с.) Леви Аккерман, "Атака Титанов"

— Не переживай, Вась, — мальчик присел на корточки и его маленькая робкая ладонь приобняла её за коленку. — Я как-то читал, что наш мозг способен стирать плохие моменты, — он постарался улыбнуться своим полу-беззубым ртом. Девочка убрала руки от лица, которое было всё в разводах от слёз, и с надеждой посмотрела на Илью: — Правда? — Ну я не могу ручаться за полную достоверность…- поправив очки, важно начал говорить мальчик, словно ему не 8, а 58 лет. — Всё-таки я прочитал об этом в обычном журнале, а не в научной статье. — С каждым словом друга в уголках глаз собиралось всё больше слёз, а нижняя губа ритмично подрагивала. Василине стало понятно — он врёт. И слёзы тут же хлынули новым нескончаемым потоком. — Я так и знала, что это неправда! — отчаянно, почти надрываясь, возмущалась она. Её рыжие, как пламя, которым жгут сухую траву по весне, волосы были заплетены в две тугие косы — мама постаралась, — но сейчас причёска потрепалась, кудри небрежно выбились из жгутиков. Потрёпанная, заплаканная, сидящая прямо на траве, невзирая на светлый летний сарафан. Такой её встретил Илья, который, как и пообещал, пришёл к ней поиграть Ровно в час дня, без опозданий. Лицо выглядело ещё более неопрятно из-за россыпи крупных веснушек, которые рыжими пятнами покрывали даже плечи. — Вася, это правда! — мальчишка испугался реакции Квятковской и встрепенулся, схватил её за руки и немного потряс, дабы подруга пришла в себя. — Я пошутил, слышишь? — она на миг успокоилась и посмотрела на него. Одинокая слеза скатилась по полной щеке. — Ты, правда, обо всём забудешь. Правда. И то ли говорил он так убедительно и не по годам серьёзно, то ли Вася устала плакать второй час подряд и просто больше не могла, но она поверила и успокоилась. Они просидели на ровно выстриженном газоне ещё около 10 минут, пока Василина окончательно приходила в себя, а Илья всячески отвлекал её разговорами. Ей стало легче, правда. Весь день она играла, была, как обычно активна и не вспоминала об ужасном утреннем происшествии. Ей было 8.        А сейчас ей почти 17 и она отчётливо помнит весь их диалог, а главное, помнит причину своих безудержных слёз в тот день. Помнит звук пылесоса, который разбудил её с утра, помнит стыдливо отведённые в угол глаза мамы и помнит роковую фразу: « Васенька, ты только…ты только не плачь, понимаешь, вчера вечером папа кормил Пятачка и, видимо, забыл закрыть клетку, а сегодня утром я пылесосила и…в общем, Пятачка больше нет с нами…». Слёзы. Их она помнила отчётливее всего, как соль чувствовалась на языке, как сопли неустанно лезли в рот. По прошествии годов, она поняла (скорее приняла), что сказанные Ильёй слова в тот день — чистой воды ложь. Либо же мозг её недостаточно человеческий… Она ясно помнила каждую минуту того дня, помнила любимого Пятачка и помнила, как искренне поверила другу. Зря.       А ещё, она помнит, какого нездорового фиолетового цвета были в ту ночь губы у Кислова и как слабо бился его пульс. Просыпаясь утром в понедельник, спустя два дня, она помнила всё до мельчайших деталей. Сильнейшего стресса у неё в жизни не было, так бойко и резво сердце никогда не колотилось. А мозг не спешил стирать эти воспоминания, издевался, и в самые неподходящие моменты она снова чувствовала запах табака, вперемешку с чем-то сладким, приторно сладким. Неприятно сладким.        Неприятного, в принципе, в тот вечер было много, но этот запах навсегда отпечатался в её сознании. Сколько бы раз она не намывала себя мочалкой, стараясь соскрести с себя остатки той ночи, он по пятам преследовал, не давал забыть. Последней каплей в этом океане неприятностей стал факт пропажи её любимой серёжки. Стоя ночью в своей ванной перед зеркалом, пока руки сжимали чуть ли не до хруста раковину, Василина заметила, что на правом ухе нет подарка от папы. Она не любила украшения: цепочки вечно путались в волосах, кольца давили на пальцы, а браслеты просто раздражали, но серьги всегда носила. Одни единственные. Те, которые подарил папа на её 10 лет. Вася из-за них уши и проколола, и снимала их очень редко. Маленькие, неприметные, иногда сверкающие на солнце семилистные ромашки… Он испоганил всё. И если серьги можно было купить, то на новую нервную систему скидываться придётся всей планетой, и то, не хватит… Как же Василина ненавидела Кислова, ненавидела так, что сердце щемило. Исключительно потому что вид его в тот вечер был таким убийственно жалким и потерянным, что оставалось…лишь остаться.       Да. Василина ненавидела Кислова потому, что показав свою слабость, он заставил её проявить свою. Сжалиться над ним, смиренно сесть рядом, позволять ему обнимать своё тело, утыкаться холодным носом в шею, которая еле могла удерживать тяжелую голову. А мозг не стёр эти воспоминания и, кажется, не собирался.       Надо просто больше времени…Вздор.       Пятачка засосало в пылесос почти 9 лет назад, но она до сих пор чувствовала горечь утраты каждый раз, как проходила мимо того места, где раньше стояла его клетка. И это она тоже не забудет.        Глаза распахнулись настолько резко, что голова пошла кругом. Потолочная люстра двоилась в глазах, а мысли всё никак не собирались воедино. Она точно проснулась от какого-то звука, но никак не могла найти его источник. Осмотрелась, обнаружила прямо под головой телефон. На экране высветилось сообщение: «Доброе утро! Идешь сегодня в школу?»       Сообщение от Ильи. Она тут же выключает телефон, перед этим обратив внимание на время.       Игнорировать его — сложно, убедить в том, что это правильное решение — ещё сложнее. Просто ей надо было винить кого-то во всём случившемся и когда винить Бога она устала, осознав, что это бессмысленно, то пришла очередь винить Кудинова. Может Василине стоило наоборот поблагодарить его за то, что он так вовремя соизволил перезвонить и прервал происходящее в ванной? Может. Но всё-таки, если так подумать, разобраться в ситуации полностью и вернуться к началу, то становится понятно, что источником всех проблем, действительно был Илья. Если бы не его уговоры пойти на вечеринку, если бы не его отлучение «на пару минут» и безразличие к звонкам, то ничего бы этого не было…и Кислова, может быть, тоже уже не было. По спине пробежалась орава мурашек. Снова молотом по голове ударили воспоминания. Она до конца так и не осознала, что спасла ему жизнь. Это тяжело, тяжелее, чем делать непрямой массаж сердца и стараться самой не лечь замертво от страха. Тяжело понимать, что от её выбора: уйти, решив, что он просто обдолбался и уснул или всё же проверить — напрямую зависела его жизнь. И да, наверное, она сделала правильный выбор, но за любой выбор приходится расплачиваться. Позже станет понятно: она взяла кредит.       Очень резали глаза. Вася спала мало, с ночи пятницы на сон не уходило больше четырёх часов. Как только глаза закрывались, голову наполняли яркие навязчивые образы. Хорошо, хоть без кошмаров. Всю субботу Василина просидела без дела, как только бралась за что-то — всё валилось из рук. Просто лежала на кровати, отклоняя очередной звонок от Ильи, и старалась не думать, но даже это получалось паршиво. На душе было горько и эта горечь гнойно саднила в горле.       Она смотрела на карандаши, краски, кучу блокнотов и мольберт в углу комнаты, но ничего не чувствовала. Впервые за всю жизнь… Никакой тяги, никакого вдохновения — н и ч е г о. Абсолютная пустота, отвратительная чернь. Он даже желание рисовать у неё отбил. Все мысли были об одном, все они были тяжёлыми и мрачными, точно осенние тучи и она боялась, что вся эта грязь соединится на листе в одно целое. В е г о портрет.       Позволить грифелю карандаша старательно вырисовывать тончайшие линии его лица — равносильно 9 граммам свинца в башке. Лучше второе. Поэтому всё, на что Василина была способна — это лежать, иногда есть и брать в руки книгу, чтобы по истечению двух страниц, закрыть с громким вздохом, ибо буквы в предложения не складывались, текст не усваивался, всё превращалось в сумбурную кашу. «Шатаясь, я вышел из комнаты. В темном коридоре последние силы оставили меня. Мне пришлось ухватиться за стену — голова кружилась, перед глазами все плыло…»*        Да, Василина ощущала примерно то же, когда после звонка Ильи выбежала в коридор… Всё перед глазами шло кругом, силуэты всплывали яркими пятнами. «…Если б эта обидчивая девушка плюнула в меня, обругала или ударила…»*        Ей стоило сделать именно это, а не сесть там, рядом с ним, стараясь унять зверское биение сердца, синхронизировать сбивчивое дыхание… «…Но уже в следующую секунду меня вновь охватило отчаяние: я понял, что всему виной мое горячее сочувствие…»*       И ведь действительно, если бы не сочувствие к Илье, который упрашивал пойти с ним; если бы не сочувствие к Кислову, который так яро всей своей слабостью просил её остаться; если бы не сочувствие — она бы спокойно могла засыпать и просыпаться, спокойно смотреть на свои руки, а не вспоминать его фантомные прикосновения, спокойно заходить в свою ванную комнату, а не с чувством мерзейшего дежавю. Она могла бы спокойно жить.       Как же. Много. Мыслей.       Книга закрылась с громким хлопком страниц. Бумага тоже может кричать, вопить о том, как ей больно.       Даже бумага может, а Василина — нет. Сама ставит себе запреты, самые отвратительные и недопустимые. Запреты чувствовать. Но чем больше ты молчишь, тем громче твоя обида, и Василина знала, что наступит день, когда крик её отчаяния распугает всех чаек, заставляя птиц спешно замахать крыльями над морем.       … А пока из громкого — только звук посуды на кухне. Мама, как и Василина, не была поклонником готовки, но по утрам, всегда делала семье воздушный, практически таящий во рту омлет, который Эльдар и Вася в спешке ели, почти не пережёвывая, потому что у всех с утра были дела по важнее, чем какой-то там завтрак.       Ноги коснулись теплого ковра, девушка, опираясь на руки, поднялась с кровати. Подойдя к зеркалу, её встретила высокая худощавая фигура, лицо выглядело ещё более болезненно, чем обычно, на фарфоровой коже виднелись синяки, волосы, собранные в косу, дабы не мешаться во время сна — растрепались. Ужасное зрелище. Не желая больше видеть себя, Вася вышла из комнаты, тут же уловив запах еды. Подошла к лестнице, замерла на самых верхних ступеньках, наблюдала за тем, как протекает утренняя рутина её семьи. Мама, как и ожидалось, управлялась на кухне, нарезая колбасу, одним глазом следила за омлетом. Тёмные кудри были завязаны наверху в причудливый пучок, больше напоминавший узел. По телевизору, который висел напротив кухонного стола, шли новости, в которые никто из домочадцев не вслушивался. Отец, уже собранный на работу, сидел за столом, внимательно изучая что-то в своём телефоне. Василина в который раз удивилась, как он так идеально ровно выглаживает свои рубашки. Никогда не подпускал к этому жену, — дочь, зная её неуклюжесть вообще на пушечный выстрел к своей одежде не допускал. Каждое утро Эльдар сам становился у гладильной доски и старательно, муторно-долго водил утюгом по льняным сорочкам. Иногда Василину даже напрягал излишний перфекционизм отца в таких незначительных вещах, но это был один из немногих его недостатков. В целом, её семья была практически идеальна…как под заказ. Настолько идеальной не была даже хрустальная ваза, которая была подарена Эльдаром на годовщину свадьбы жене. На вазе были рельефы, узоры и в ней всегда стояли цветы — семья Квятковских не имела на своём чету ни одной зазубрины, ни одного рубца, даже цветы погибли бы в такой «стерильности».        — Даша, слышала о намечающихся выборах мэра? — отвлекаясь от гаджета, повернулся в сторону жены мужчина.       — Нет, — коротко ответила она, высыпая на сковородку только что нарезанную колбасу. — Ты же знаешь, что меня мало интересуют подобные вещи. — Женщина легко улыбается и смотрит на мужа. — А что такое? Неужели ты хочешь баллотироваться?        — Нет, конечно, — Насупил густые брови Эльдар. — Просто интересно, какие кандидатуры будут выдвигаться.        — Не думаю, что достойные, — Ухмыляется Дарья и подходит к столу. — Надеюсь, Артём в это не полезет. — Она ставит руки по обе стороны от мужа, наклоняется, нависнув над ним, и заглядывает в экран телефона.       — Бабич? — поворачиваясь через право плечо, спрашивает Квятковский.        — Ну, а какой ещё?        — Если решит, то сразу на одну достойную кандидатуру станет больше. — Пожимает плечами он, рассматривая лицо жены.       Родители не замечают, наблюдающую за ними, Васю. Они полностью погружены в личную идиллию и обсуждение амбиций своих друзей. А Василина, с высоты своего местоположения замечает всё. Даже резко-возникший над сковородой дым.       — Мама, омлет! — спешит оповестить она, и тут же две пары глаз поднимаются вверх, удивлённо смотря на дочь.       Дарья сразу направляется в сторону плиты, взволнованно «ойкая», а Эльдар издаёт тихий смешок, который тут же подхватывает дочь.       Не смотря на подгоревший завтрак и календарь, который оповещал о том, что сегодня понедельник, утро было, по истине, добрым.       ***       Он просыпается от очередного звонка, разрывающего телефон. Кое-как отрывает один глаз, и тем щурится. На дисплее высвечивается «Хенкалина» и Киса недовольно цокает, отвечая на вызов.       — Ты ебанутый? — слёту говорит кудрявый, не дожидаясь слов друга.       — И тебе привет, — слышится ироничное приветствие по ту сторону трубки. — В школу идешь?        — Какая школа, блять, Хэнк? — Киса переворачивается с правого бока на спину, прикрывая рукой глаза. — Сегодня воскресенье, идиот.       Ехидный смех раздражает ушные перепонки. Во рту сухо, будто он бухал водяру пол ночи.       — Сегодня понедельник, придурок. — Уверенно заявляет друг.       — Не пизди.       Киса переводит разговор на громкую связь, и смотрит на дату. 19 февр., понедельник.       Тут же Боря слышит разочарованный вздох и снова ухмыляется:       — Я смотрю, ты совсем потерялся, да?       — Сука, вот дойду я до школы, и потеряешься ты. Сколько там время?       — 7:25, — тут же отвечает Хэнк. — Так ты всё-таки идёшь?       Киса перепроверяет, не соврал ли ему друг и, убедившись, говорит:       — Нет, подожди, то есть ты разбудил меня в пол 8, блять, утра, чтобы спросить иду ли я в школу? — Негодование слышится в каждом слове. — Написать — не варик?       — Если бы я написал, ты бы не проснулся и точно не пошёл. — Вполне логично объясняет Боря.       — Пиздец…       — Давай, давай, Кисуль. В 8:10 на нашем месте, — он сбрасывает, не давая Кислову и шанса на возмущения.       Телефон тут же летит в противоположную сторону кровати. Он откидывает голову налево, смотрит в не зашторенное окно: серые тучи, пуховыми перинами, с самого утра захватили небо. Сказать честно, с той ночи, Киса обзавёлся новой фобией и эта фобия была такой удручающе дурацкой, что становилось плохо. Говорить об этом вслух, ещё более гиблая затея — элементарно засмеют, не поверят. Ну где это видано, когда такое было, нет, не так: есть ли хоть один человек на планете нашей, который испытывает дикий ужас каждый раз, как думает о небе?        Есть.       Киса закрывает тяжёлые веки, но вместо ожидаемой черноты, он опять видит полевые цветы, мамины глаза, вместо голубого — красный, а потом — жёлты. Она сидит, облокотившись о стиралку, по лицу катятся слёзы, и почти с оглушающим звуком падают на кафель. Так, всё, хватит на сегодня сна. Придётся всё же подняться с кровати, собраться и пойти в школу. Да сегодня прямо праздник! Кислов придёт к первому уроку.       Он садится на край кровати, сгибается, опирая локти на колени, и запускает пальцы в спутанные волосы, чуть массируя виски. Голова трещит так, будто её раскололи, как спелый сочный арбуз. Хреново, как же ему хреново.       В доме гробовая тишина, чуть слышно, как гудит холодильник на кухне. Мать уже ушла на работу, скорее всего, оставив завтрак остывать на плите. Кислов наконец-то встаёт, выходит в коридор, направляется прямиком на кухню. Маленькая комнатка встречает его ничем. На плите стоят остатки супа и пустая сковородка. Он подходит ближе и замечает записку. «Ванюш, я проспала, не успела ничего приготовить, там суп остался, если не хочешь, то глянь в холодильнике, приготовь себе что-то» \        Зашибись. Парень открывает дверцу холодильника, сразу замечает сосиски и несколько яиц. По стандарту приготовит глазунью, а если говорить честно: на большее он и не способен. Включает сковороду, потом зажигает чайник, подождав какое-то время, добавляет на чугунную поверхность масла и идёт в комнату — за сигаретами.       Взгляд путается в кудле на стуле, где лежит куча вещей, потом проходится по бугоркам не застеленной кровати и минует компьютерный стол — единственное место в комнате, где всегда сохраняется порядок. Находит картонную пачку на подоконнике и быстро схватив, возвращается на кухню. Только зайдя, тут же чувствует неприятный запах разогретого масла и быстро разбивает два яйца. Туда же кладёт сосиски. Чуть уменьшив огонь, он открывает дверь балкона.       Первая сигарета с утра всегда притупляет мысли, конечности чуть немеют, тягучая истома отдаётся слабым звоном в голове. Во дворе пусто, только несколько одиноких машин. Киса всматривается в каждую трещину на асфальте, разглядывает соседские окна, иногда поглядывает на свои руки, отмечая, что костяшки покрылись тонкой коркой и сжимать руку в кулак теперь затруднительно. Он старается зацепиться взглядом за что угодно, лишь бы не поднимать голову вверх, не видеть неба. Ему было страшно, да, правда, страшно смотреть на небо. Каждый раз казалось, что вот-вот оно зальётся красным, либо же потеряет любые краски, превращаясь в монохромную картину. То ли из-за страха своего, то ли из-за отходов — все выходные Кислов провёл дома. Окна зашторил, друзьям не отвечал, просто лежал или играл на компьютере, абстрагируясь от внешнего мира. Мама несколько раз уточняла — всё ли с ним в порядке? Ваня молча кивал, а если замечал недоверчивый взгляд, то говорил, что просто устал и хочет побыть один. Такой ответ более чем устраивал Ларису, постоянно волнующуюся за сохранность сына, который чаще не появлялся сутками дома, чем вот так спокойно сидел у себя в комнате два дня подряд.       Только вот женщина не подозревала, что такое поведение, и есть прямое свидетельство того, что с Кисловым не всё в порядке. И, честно, ему казалось, что после того вечера, порядка больше никогда не будет. Он даже не хотел рассказывать друзьям о произошедшем, но когда по дороге домой, его стошнило в машине Гены, пришлось объясняться. Рассказал он всё, начиная от драки со стеной, заканчивая звонком Кудинова, после которого Квятковская поднялась и, схватив пальто, выбежала из ванной, на полу которой осталась блестеть её серьга. Киса тогда окончательно двинулся, рассматривая ромашку детальнее. Прокручивая маленькое украшение в руках, он думал лишь о дрожи девичьего тела. И, о её запахе.       Гарь. Нет, не Квятковская пахла гарью, а яичница. Киса быстро выкидывает с балкона окурок, чуть ли не спотыкается о пятилитровую пустую баклажку. Она сминается с противным звуком под весом его стопы и тут же отлетает в другую сторону. Парень подбегает к плите, выключает газ и кашляет от едкого дыма.       Он даже, блять, с приготовлением яичницы справиться не может. От ярости к самому себе, он хватает сковородку, чуть не обжигаясь и открыв деревянную дверцу, спускает содержимое в мусорку, а после ударом ноги закрывает. Ебучее утро.       — Нет, ну сам подумай, — Хэнк как обычно не упускал возможности покапать на мозги, — в этот раз пронесло — а в следующий? — он выкидывает окурок под ноги и становится на него сверху. Из-под подошвы вверх поднимается тоненькая струйка дыма, но это длится всего пару секунд.       — А следующего раза не будет, — смело заявляет Киса и тут же две пары глаз приклеиваются к нему. Взгляд нехороший такой, с надеждой, обременяющий взгляд. Он отрывается от рассматривания потёртых кроссовок друга и смотрит вперед перед собой. — Я больше никогда не буду брать дурь у таких ебланов, — хмыкает, замечает, как тускнеют глаза друзей.       Они-то — дурачки — надеялись, что он сейчас задвинет речь о том, как лёжа на грязном полу ванной познал жизнь, нашёл её истину и смог прознать ответы на все загадки человечества, но правда была такова, что плевать ему было на человечество, истину, загадки и, как оказалось, на собственную жизнь.       — Кис, ты серьёзно? — Егор чуть сводит брови к переносице и переглядывается с Хэнком.       — Вполне.       — То есть ты считаешь, что основная проблема сука в этом? — Боря злой, и кандидатом нобелевки быть не надо, чтоб это понять. Смотрит исподлобья, дышит через нос тяжело и всё время облизывает и покусывает губы.       — Нет, — пожимает плечами Киса и по улыбке его сразу становится понятно, что он опять просто играется. Издевается. — Основная проблема в том, что вы чересчур драматизируете.       После этих слов Кисе самому показалось, что он идиот. Нет, он правда не хотел показывать друзьям, что предавал этой ситуации особое значение — ну чуть не умер, с кем не бывает — обычный вторник. В первую очередь, всё это напускное равнодушие было необходимо, чтоб убедить себя.       — Я тебе сейчас въебу, — скрипит зубами Боря. Справедливо.       Киса усмехается. Он бы себе тоже с удовольствием бы въебал.       — Ты вообще думал, что могло произойти, если бы Квятковская тебя не спасла? — вздыхает Мел.       — Не знаю, ромашки, наверное.       — Что?       — Ромашки.       — У тебя отхода до сих пор? — обеспокоенно спрашивает Егор.       — У него походу мозги отказали после передоза, — подкуривая, язвил Хэнк, — если были вообще.       — Ну я же рассказывал, — раздражённо выдыхает кудрявый. — Я когда в отрубе был, то был на поле, там мамка была, ну не мамка, а тварь, которая ей притворялась и небо, небо было серым, а потом красным, — с каждым словом взгляды друзей становились всё более недоверчивы, — и ромашки там были, дохуя ромашек.       — У тебя просто галюнны были, Киса, — покачивает головой Боря.       — Нет, Хэнк, — уверенно заявляет он. — Небо было кровью залито, а ромашки — вестники смерти.       Ваня поднимает глаза на друзей. Видок у них, конечно…будто покойника увидели. Стоят, глазами хлопают и нихуя не понимают. Он смеётся, искренне, почти заливается. М-да уж, и за кого они его держат, раз с такими серьёзными лицами слушали чушь эту?       — Ты реально ебанутый, — справедливо умозаключает Хэнк и жадно затягивается табаком.       — Нет, пацаны, ну что вы загоняете? — усмехается Киса. — Что было бы, а если бы… Я жив, видите, жив! — он разводит руками в стороны, и мотает головой вниз-вверх. — И поверьте мне, подыхать — не настроен, поэтому хватит парить мне мозги. Относитесь ко всему проще.       И знаете, смирение — чувство достаточно губительное, требующее преломления воли, но с Кисой по-другому нельзя. Остаётся шумно выдохнуть, сцепить зубы и смириться с тем, что он невыносимый упрямый идиот. И относиться к этому проще.       ***       Впервые за долгое время, Василина смогла почти руками пощупать время — настолько долго и тяжело оно тянулось. Она никогда не думала, что уроки могут быть такими скучными, а перемены ненужно долгими.       Она никогда не думала, что отсутствие Ильи может так остро ощущаться…       Нет, он в школе, более того, сидит с ней за партой, но его нет. Можно смотреть, но руками не трогать. Опять же собственноручно поставленный запрет, возведённая молчанием стена, которую разрушить может слово, ибо в нём — сила, неподвластная ничему другому.       Но перед этой стеной, стоит ещё одна — с трещинами уже, конечно, много раз падала, но вновь была возведена — и имя стене этой — гордость. Смысла в ней сейчас было не больше, чем в жужжании мух, но Василина отчего-то боязливо за неё пряталась. Чувствовала, как Илье неприятно, стыдно и досадно, даже сквозь стены чувствовала, но перешагнуть через себя не могла. Один раз она уже это сделала и последствия вам известны.       — Итак, дети, задание я написала на доске, — учительница зашла в кабинет через 10 минут после начала урока, — а сейчас мне надо срочно поговорить с завучем, вы — люди взрослые — сами справитесь, тихонько выполняйте.       И ушла, махнув подолом длинной тёмно-зелёной юбки. Странная женщина была, вечно вся в делах, уроки проводила редко, чаще всего давала задание и вот так убегала. А если проводила, то очень сумбурно, торопясь, будто она кролик из «Алисы в стране чудес». Голос высокий, неприятный, ещё и из-за скорости, произносимое вовсе не усваивалось. Обществознание — предмет довольно интересный, но когда его преподаёт такая чудачка — всё походит на сплошной сюр.       На самом деле, Василине было глубоко всё равно на Генриетту Леонидовну, на её юбки, странное поведение и способ преподавания. Просто человек не может ни о чём не думать, а когда не думать хочется — приходится занимать мысли чем-то совсем незначительным и мелочным.       Она смотрит около минуты на доску, уже раз 5 перечитывает номера страниц и упражнений, указанных на доске. Илья уже открыл учебник на нужной странице, читает текст задания, кажется вполне спокойным и равнодушным. А Василине так душно и тесно от того, что вот он сидит рядом — родной, знакомый с детства до каждой веснушки на лице — а дотронуться, что-то сказать ему она не может. Да почему сука не может, а?       — Илья, — нерешительно, голос чуть дрожит, — а можешь учебником поделиться? — он поворачивается, и губы расплываются в невинной улыбке.       Рука тут же пододвигает учебник на середину парты, пока Вася прячет в своих рыжих волосах отчего-то красное лицо и смущённый взгляд. Её нога под партой пинает полный учебников рюкзак.       Василина Квятковская исправная ученица и ни разу не дура, чтобы забыть учебник, зная, что сегодня у них с Ильёй не было договора брать книги напополам.       Василина Квятковская настолько не дура, что мастерски умеет показывать обратное.       ***       Третья перемена была самой любимой у всех учеников. И статус она такой заработала по двум простым причинам: длительность и столовая. 20 минут, отведённых на «поесть» было вполне достаточно, некоторые успевали ещё и сбегать за угол школы — покурить. Сегодня третья перемена ощущалась особенно хорошо. Две предыдущие Василина провела в одиночестве, сидела в душном кабинете, выходила проветриться в коридор, чтоб не задохнуться и снова недовольно усаживлась за парту. А позвонку приходил Илья, улыбался Барановой, но глаза тоскливо блестели. Улыбался Барановой, но верно садился за парту к Васе. И этого уже было достаточно, чтоб его простить. Молчаливая преданность, доказательство того, что ни на той вечеринке, ни сейчас, — Илья не променивал Василину на Наташу.       Так тоскливо и стыдливо стало ей, что он, скорее всего, именно так и думает, что вот — Василина обиделась на меня за то, что я провёл много времени с Наташей и не разговаривает со мной. Она ведь ничего ему не объяснила, села тогда всей своей угрюмостью и злостью (к самой себе) в такси и сразу уснула, вдыхая приятный аромат цитруса, а как приехала домой — сразу стала игнорировать.       А перед третьей переменой попросила учебник, потом неловко улыбнулась и окончательно растопила сердце Кудинова записка, где её крупным почерком — половина букв в слове не были соединены, будто печатные, все кругленькие, чуть расхлябистые — было выведено: «Илья прости, мне плохо и грустно без тебя. Давай поговорим?»       Третья перемена, окно в конце коридора, перед лестницей в столовую. Они стоят и разговаривают. Точнее она излагает всё произошедшее, а Илья внимательно слушает, чувствуя, как с каждым новым фактом в этой истории, его брови всё выше и выше лезут на лоб.       Музыка. Пьяные люди. Душно. Улица. Мел. Боря и Гена. Где очкастый. Виноват Кислов. Кислов на полу в ванной. Без сознания. Чёрт. Непрямой массаж сердца. Искусственное дыхание. Ничего. Всё по новой. Опять ничего. Ещё раз. Не сдавайся. Он — очнулся. Она — нет. Очнулась только когда выбежала из ванной и поняла, что сейчас произошло. Честно? Не поняла и до сих пор.       — Василина, то есть ты спасла Кислова? — отодвигая очки на кончик носа, спрашивает Илья.       — Да.       А всё, сейчас поняла.       — И потом вы очень…странно и…неожиданно сидели вместе?       — Да.       — И вы после этого никак не контактировали? — вполне логичный вопрос, но он почему-то вгоняет Васю в ступор и заставляет очень много думать.       — Нет.       И опять эти полу-живые, сухие, как листва осенью, ответы.       — И как ты себя чувствуешь? — он поднимает голову и упирается глазами в остекленевший, прозрачный, словно гранённый стакан, взгляд. И такой же пустой. Василина может не отвечать — и так понятно, но она шумно вздыхает, только для того, чтобы напомнить самой себе, что жива и прикрыв глаза, говорит:       — Будто меня раскрошили там на кафеле. Пару раз по голове приложили, но с недостаточной силой, чтоб убить, и теперь лежу и кровью истекаю. Мучаюсь.       А дальше они услышали крик, а еще через мгновенье по лестнице вниз пронёсся Боря Хенкин, звучно матерясь себе под нос.       ***       Он пришёл сегодня в школу по двум причинам: его просто заебало сидеть дома, за тёмно-серыми шторами       и       желание разобраться с Локоном.       Нет, не так.       Желание отпиздить Локона.       Умение слушать и прощать — бесспорно хорошие качества, но Кислов жн прожил как-то без них 17 лет, значит не такие они уж и нужные. Верно?       А ещё к наверное-крутым-но-незнакомым-вещам относится такая штука, как терпение. Слышали про него?       Нет, если говорить открыто, честно, то Киса терпел. Целых три урока терпел, не обращал внимания на то, как чешутся кулаки. Держал себя в руках каждый раз, как видел белобрысую башку мудака. Всякому терпению приходит конец, особенно, вынужденному.       И вот, кажется, его терпению пришёл конец. Как и безупречному, самодовольно лыбящемуся ебалу Всеволода.       Пуля — дура, кулак — придурок. Летит с бешенной силой в челюсть одноклассника, прямо под испуганно-восхищённые (народ требует хлеба и зрелищ) возгласы толпы. Кстати, о хлебе, возможно вход в столовую — не лучшее место, где он мог развязать драку. Ай, да плевать, как же плевать!       Киса что-то орёт, пытается повалить Севу на пол и на секунду, зачем-то смотрит в сторону лестницы. И видит её. Сука. Этот урод ударил в бровь. Она тут же открыла в изумлении рот и поняла, что он смотрит чётко ей в глаза. Стало дурно.       — Что ты творишь, долбаёб? — минуя прыжком последние три ступеньки, подбежал Хэнк и сразу схватил Кису за ворот рукав свитера, пока тот второй рукой пытается ещё раз вмазать Локону.       — Отпусти меня, Хэнк! — двигает рукой, резко сгибает локоть, думая, что это поможет и освободит от рук друга, но тот уже старается ухватить его за вторую руку и заломать их за спину. — Хэнк, он же мне наркоту палёную сунул!       — Что ты несёшь? — хватается за лицо Сева. — Схуяли палёная — нормальная! — Уверяет он.        -Точно папке расскажу, как его сыночка развлекается, урод… — шмыгает носом и почти успокаивается.       Хэнку всё же удаётся обезвредить Кислова.       — Расскажешь, Кис, расскажешь, — успокаивал, словно маленького, чуть поглаживал по плечу, — но после школы, — голос Бори вмиг огрубел. — У тебя реально мозгов нет, раз ты решил в разгар учебного дня учинить драку?       Парни начали спорить, школьники потихоньку рассеялись, перешептываясь, всё удивляясь, как драку не заметил никто из руководства?       К тому моменту, Сева, пользуясь заминкой, скрылся в толпе.       В ушах звенело, руки до побеления костяшек сжимали перила, а глаза были устремлены вниз, прямо туда, где стекала капля крови по его брови.       Её выбор — стоять и дрожать в страхе, пока он внизу орёт на Хэнка и проклинает Локона. Её выбор — тихо дышать, чтобы не сорваться. Её выбор — врать самой себе, что рука не дрогнула, когда она заметила кровь, словно хотела дотронуться, убрать, вытереть…       Её выбор — чувст… полная хуйня.