(Со)зависимые.

      «Сердце человека очень похоже на море, у него есть свои бури, у него есть свои приливы и в его глубинах тоже есть свои жемчужины...»

(с.) Винсент Ван Гог

      Гена обычно просыпался в хорошем настроении. То ли потому что просыпался он обычно около часа дня, то ли потому что просыпался с прекрасным ощущением свободы и беззаботности. Учёбы у него нет, работа нетрудная и со «свободным графиком». Он неспешно поднимался с кровати, отмечал какой всё-таки твёрдый матрас и как болит спина, шёл умываться, материл водоканал за то, что им-сукам тяжело продлить утреннюю подачу воды на пару часов и к его пробуждению из крана чуть ли не лёд сыпется. Потом он, взбодрившись, готовил завтрак, параллельно слушая музыку, а после в гордом одиночестве трапезничал.       В целом, утренняя рутина Зуева — сплошная лафа, он никуда не гнался, не опаздывал, его ничего в этом мире не беспокоило. Нет, безусловно, были дни, когда колокол забот звонил так сильно, что звон был слышен даже Гене, но таких дней было мало.       Но, сука, сегодня день именно такой. Звенел, правда, не колокол — телефон. И очень настойчиво. Спросонья он не посмотрел, кто звонил, просто на экране высветилось время — 11:23 — и этого уже было достаточно, чтоб возненавидеть весь мир. — Ало, — Гена отвечает на вызов, утыкается носом в подушку, отчего голос звучит приглушённо и невнятно. — Ген, привет…       С первых букв становится понятно, по ту сторону телефона — Мел. Гена почти со свистом выдыхает, пытается сперва выслушать друга, а уже потом обрушить шквал негативных речей. Серьёзно, пацаны же знают, что беспокоить его до полудня — затея заведомо дохлая… — Привет-привет, — вяло отзывается Зуев и перекатывается на спину. Свободная рука кладётся поперёк лица, дабы не травмировать не привыкшие к дневному свету, глаза, — чё надо? — Тут такое дело… — Мел вечно тянул кота за яйца, а по утрам (ну, зуевским утрам, человеческим — дням) это ощущалось в 10 раз нуднее. — Можешь забрать нас? — Так, — просьба не была неожиданной, но довольно интригующей, поэтому Гена даже открыл глаза, тут же заметив трещину на потолке, — откуда и зачем? — от левого угла практически до середины…и как она там появилась? — Со школы, — точно, они же учатся. Иногда. — И тут скорее не «зачем», а «почему»… — Блять, Егор, заканчивай со своими лирическими отступлениями, давай чётко и по делу, — желая скорее узнать это самое «не зачем, а почему», возмутился парень. — Киса подрался с Локоном, — громко выдохнул Мел.       На заднем фоне послышалась какая-то метушня, посторонние звуки, не нужный шум. Гена различил во всём этом раскатистый голос Кислова: — Не подрался, а вмазал этому уроду! — Слушай ты, рэмбо блять столовочный, рот закрой! — О, вот и Хэнка слышно стало. — Ладно, Мел, постараюсь подъехать как можно быстрее, — с усмешкой на лице, пообещал Гена, — мне теперь пиздец, как интересно, почему Киса — «столовочный рэмбо».       И под очередное обзывательство Кислова в сторону Хэнка, Мел завершил вызов.       Гена встал с кровати, оглядел комнату, заметил ещё пару трещин на потолке. Блять, почему он раньше не обращал на них внимание, а теперь эта мысль настолько засела в голове, что хоть бери и шпаклюй? Эх…ну может хоть горячую воду ещё не отключили.

***

      Василина сидела на том же месте, что и три урока назад. Илья сидел рядом, и теперь, они даже разговаривали, но юную душу вновь что-то заботило, терзало, душило противными липкими лапами обстоятельств.       Ещё липкой была кровь. Липкой и красной каплей задержалась у него на рассечённой брови. Она панически боялась вида крови, но в этот раз стояла, как заколдованная, словно увидела не драку, а прекраснейший балет. Вася не любила смотреть на то, как люди стирают друг о друга кулаки, но почему-то в этот раз стояла там до момента, пока Илья под руку не увёл её. Всё в «этот раз» было не так, как должно, но Василина запуталась настолько в куче своих мыслей, что сама уже и не знает, как должно было быть.       Информация, которую на протяжении 30 минут, учитель по истории старательно пытался вложить в юные умы — вываливалась неопрятными клубами из ушей, а глаза устало закрывались, вместо того, чтобы следить за строками параграфа. Хотелось к морю: сесть на пирс, свесить ноги, слушать, как волны бьются о берег, а ветер ласково шепчет им извинения.       Да, определённо хотелось к морю. — Вась, ты слышишь меня? — Илья чуть дёрнул её за руку под партой, пока учитель отвернулся, чтоб написать что-то на доске. — А? — откликнулась девушка, резко поворачиваясь в сторону друга. — Да слышу — Ну так? — Что? — Ты же слушала, — чуть прищурился парень.       Василина сомкнула губы в тонкую полоску, глотая слюну и поняла, что её уличили во лжи, виновато посмотрев на пол.       Доска к доске, терракотовые, старые, покрытые лаком. — Ты домой как пойдешь?       Она не спешит отвечать, переводит стеклянный взор в окно, он теряется где-то в тучах, что с самого утра заняли каждый уголок неба. Думает. — Я хочу прогуляться… — не поворачиваясь на друга, шепчет Вася. — Куда? — воодушевлённо спрашивает Илья, заставляя Василину всё же посмотреть на него. — К морю, — и голос её сам звучит, как игра волн. Тихий, удивительно мягкий шёпот.       Кудинов понимает, что ранее сказанное — не предложение составить ей компанию, а констатация факта, но всё же ведомый надеждой неуверенно спрашивает: — Сама? — Да.       Ему остаётся лишь понимающе кивнуть и отвернуться, на секунду встретившись с недовольным взглядом учителя.       Илья не обижается, понимает, что отчего-то Василине сейчас очень тяжело, что-то титаническим грузом ложится на её плечи, придавливает к рыхлой земле, заставляя хрипеть и задыхаться. Понимает, что спроси напрямую — тут же получит вялое «ничего, всё нормально» и останется лишь гадать, а с прорицанием у него всё плохо. Он снова мельком смотрит на Василину, пока она опускает голову и бегает глазами по тексту учебника.       Она всё ему расскажет, обязательно откроется ему, но нужно время, нужно, чтобы она разобралась сама… …ведь любой автор первым делом продумывает сюжет, вырисовывает образы персонажей в своей голове и только потом делится этим с окружающими. Лишь после полного осознания, проживания и написания, нам удаётся познакомиться с произведением, над которым корпел писатель. Василина же пока лишь занесла руку с пером над пожелтевшим пергаментом. Единственное, что пока удалось — поставить кляксу.

***

      Гена останавливает свою машину возле ворот школы. Там его уже ждут трое. Первым в глаза бросается Киса, который стоит чуть поодаль ото всех с недовольной и чуть подпитой миной: бровь рассечена, губа опухла и ещё чуть кровит, а руки крест-накрест сложены на груди. Хэнк сразу подходит к машине, и, открыв переднюю дверь, сразу усаживается, кинув шустрое «привет». Мел садится сзади, а Кислов так и остаётся стоять, тараня взглядом Борю. — Киса, садится будешь-нет? — вполне логично интересуется Гена, чуть преклоняясь, дабы посмотреть на друга через окно со стороны Бори. — Я хочу сидеть впереди, — бубнит себе под нос кудрявый и продолжает стоять на месте.       Гена протяжно выдыхает… Блять, детский сад. — Кис, садись уже, — хлопает по сиденью рядом с собой Мел. — Я всегда впереди сижу, — сквозь зубы цедит Кислов. — Если бы не я, то сидел бы ты — не в машине, а в исправительной колонии, — справедливо подмечает Хенкин, на что Киса сразу же недобро скалится. — И что мне, блять, теперь землю, по которой ты ходил целовать? — саркастично спрашивает Кислов и сплёвывает вправо. — Пацаны, — Гена хлопает руками по рулю и все сразу обращают на него внимание, — напоминаю, что вы разбудили меня 20 минут назад, хотя запланированный подъём был назначен на половину второго, попросили приехать, толком ничего не объяснив, а теперь задерживаете… — А у тебя дел дохуя? — внезапно перебивает Киса. — Теперь есть одно, — облизал губы Гена. — Переехать тебя машиной, — без толики грубости и злости, заявляет он. — Я лично нажму на педаль газа, — одобрительно кивает Боря под тихий смешок друга справа. — Не дождёшься, ментёныш, — Киса резко подходит к машине и всё же, садится рядом с Егором.       Автомобиль наконец-то трогается с места, Ваня с недоброй гримасой ёрзает на месте, будто под ним не мягкое сидение, а раскалённое железо и периодически нарочито громко причмокивает. — У Локона так же с еблом? — смотря на друга через зеркальце, спрашивает Гена. — Хуже, — нотки самодовольства пролетают в воздухе, пахнущем морской свежестью. — И как так вышло? — прищурился Зуев. — Кулаком об смазливую морду — так и вышло, — флегматично пожимает плечами Киса.       Гена снова усмехается, уловив острый взгляд в отражении. Какой же феноменальный придурок, господи! Единственный и неповторимый, действительно. На всём белом свете такого не сыщешь, оттого и уникально-любимый. — Ладно, — Киса трёт глаза тыльной стороной ладон. — Да должен же я был проучить этого дегенерата, пояснить, что дела так не делаются, — он разминает шею, наклоняя голову то вправо — то влево, точно опять готовится к драке. — Ну а в разговорном жанре я бываю не особо силён, — хмыкает юноша, — вот и пошли в ход «родимые», — он прислоняет к лицу сжатые в кулаках руки и поочерёдно целует. Мел, сидящий рядом, не может сдержать улыбки. — Это, конечно, хорошо, но объясни, почему ты «рэмбо столовочный»? — этот вопрос волновал его больше, чем отсутствие горячей воды. — Типо отбираешь еду у богатых и отдаёшь бедным? — Это Робин Гуд, Гендос, — сквозь тихий смех, проговаривает Мел, хватаясь за подголовник водительского сидения. — Да хоть Том Сойер! — усмехается Зуев, абсолютно не оскорблённый собственной глупостью. — Да потому что он решил отпиздить Локона прямо перед столовкой, — объясняет создатель прозвища. — Ну так правильно, — внезапно заступается за друга Меленин, до сих пор пребывающий в состоянии лёгкой истерики от сказанного Геной, — подкрепился и сразу в бой! — уже в конце фразы слышаться нотки иронии, а после все четверо, включая самого Кислова, чуть смеются.       Удивительно хорошо становится на душе, когда они все вместе. Тут же забываются все невзгоды, перестаёт волновать саднящая бровь и улыбаться больше не больно, губа не пульсирует, а на языке вовсе нет металлического привкуса крови. Больше не хочется вечно возмущаться и бубнить, не хочется думать о чём-то плохом — для негативных мыслей возведён невидимый, но прочный барьер. Друзья. Для пущей брони не хватает только одного — нефильтрованного портера.

***

      Море было неспокойно.       Точно ему было тесно в собственных берегах, и оно упорно старалось покинуть свою «обитель». Василина застыла на подходе к пирсу, словно её приморозило к месту. Поежилась от холодных ветров, осмотрелась и лишь потом, нога ступила на шероховатую бетонную поверхность. Небо сизым палантином нависало над бескрайней, бушующей водой, а Вася аккуратно опустилась на пирс, подминая под себя пальто. Посмотрела на своё отражение в морской глади, чуть наклонив вперёд корпус. И волна… тут же размывает её и без того шаткий силуэт, он теряется в морской пене и на ботинки попадает несколько капель.       Ей хорошо и наконец-то спокойно.       Нос щекочет соленоватый аромат, чуть чувствуется на языке и приятно проникает в лёгкие. Она ставит обе руки по бокам от себя, упирается в бетон, чувствует под нежной кожей малюсенькие камешки, что откололись от поверхности. Чувствует, как ветер обволакивает её, выбивает из наспех заплетённой косы пористые пряди, и путает их в узлы. Как же это хорошо — чувствовать! Болтает ногами над морем, иногда волны чуть мочат обувь, но это такие мелочи. Вася запрокидывает опустевшую голову, смотрит на тучи — вестники дождя, замечает, какого красивого оттенка некоторые из них — дымчато-серые, другие — синеватые, прямо как… как гемотома на щеке Кислова в тот вечер. Снова об этом думает, но почему-то сейчас, когда над головой летают чайки, и каждый взмах крыла сопровождается криком, эти мысли не кажутся удручающими. Они больше не беспокоят её, остаются где-то в глубине сознания вечными образами, но эти образы — в прошлом.       Волнуется здесь только море.

***

      Железная дверь открывается с протяжным хорошо знакомым звуком. Первый в ангар заходит Хэнк, сразу кидает в сторону, где стоит поломанный скутер Кисы, рюкзак, в котором как обычно лежит всего пара тетрадей и ручка, и направляется к дивану. Следом идёт Гена, спешит, дабы тоже занять удобное место. Кисе и Мелу достанутся потрёпанные кресла, с лопнувшей около-кожаной обивкой коричневого цвета.       Кислов проходит, осматривая ангар, будто видит его впервые. С глухим звуком плюхается на сидение, расстёгивая куртку. Жарко. Так полюбившийся в последнее время, свитер, сейчас почему-то не приятно грел, а будто обвязывал тело шерстяными удушливыми путами. — Слышь, Ген, я тебе завтра деньги отдам, — он поднимает руку с пивом вверх, благодаря друга за то, что купил. — Натурой расплатишься, — подмигивает Гена, вызывая на лице Вани кривую усмешку. — Натура у него блядская, — хмыкает Боря, открывая свой напиток. — Завидуешь, что тебе не предлагают? — язвит Мел, тут же получая одобрительную усмешку от Кислова.       Хэнк ставит зелёную стеклянную бутылку на стол, вытирает тыльной стороной ладони рот и, нагнувшись через стол, даёт Егору подзатыльник. Тот шипит и гладит место удара, точно кот. Зуев внезапно подрывается с места под внимательный взгляд Кисы и подходит к колонкам, которые вечно пылятся в углу, возле поломанного автомата с игрушками. В целом, ангар представлял собой сбор всяких старых вещей. Некоторые из них ещё можно было использовать, например, старые барабаны Гены, которые он притащил сюда около года назад. Они занимали место дома и мешали, а продавать их не хотелось — вдруг пригодятся? Поэтому он поставил их тут. Некоторые можно починить, например, электрический чайник, который принёс около месяца назад Мел. А некоторые окончательно неисправны и забыты здесь. Откуда здесь вообще поломанный воздушный хоккей и старый автомат с игрушками?       Эдакое кладбище старых и брошенных вещей.       Это место было обнаружено совершенно случайно, около 5 лет назад, но использовать его в качестве своеобразной «базы», они стали не так давно, примерно пару лет. Изначально в ангаре было пусто, большое помещение требовалось в обустройстве, но они остановились на паре кресел, старом диване, который привёз с дачи Хэнк и оттуда же стол. Эта пустота пространства до ужаса угнетала и мало-помалу, в ангаре появлялось всё больше странных вещей. Что-то приносили из дома, что-то находили на мусорниках и в пьяном угаре тащили всей компанией в ангар. Какие-то из вещей появились будто бы из ниоткуда. Но помимо всех этих «безделушек», что попросту лишь занимали место, здесь было что-то более важное. Самое необходимое и стоящее — душа. В этом маленьком и мрачном, несмотря на «курортный» статус городе, в этом брошенном давным-давно ангаре, хранилась душа, собранная по кусочкам, мелким хрусталикам личности каждого из четырёх. Тут всегда пахло табаком и сыростью, дома же пахло сладкой выпечкой и цветами, которые мама ставила в вазу. Однако, в их воспоминаниях, каждый раз, когда они уже повзрослевшие и помотанные жизнью, будут думать о доме, в воздухе будет моментально появляться запах дождя, который капал сквозь протекающую крышу и сразу захочется закурить что-то дешёвое и крепкое. Что-то, что имело вкус юности и горчило в гортани. — Бля, Геныч, ну только не Кровостока своего… — закатывает глаза Киса, доставая из пачки сигарету. Дешёвую и горькую. — Да чего ты, Кис, у него достаточно ёмкие и интересные текста, — пожимает плечами Егор. — Такая эстетика «лихих девяностых». — Ага, а ещё читка настолько монотонная и нудная, будто я на уроке истории сижу, — насмехается кудрявый, подкуривая. — Серьёзно блять, так даже Игоревич не нудит. — Иди нахуй, — бросает через плечо Гена, — дома хуету свою послушаешь. У тебя в плейлисте, либо залупа для рэйвов каких-то, либо депресняк, идеально подходящий для самовыпила, — хмыкает он. — Ладно, ладно, — сдаётся Киса, — врубай уже и не пизди больше. — Я вообще просто проверить их хотел, вспомнил, что как-то пытался подключиться, а нихуя, — Гена достаёт из кармана телефон, подносит к разъёму штекер, — походу всё же накрылись, — он живо цокает языком и вертит провод.       Кажется, ещё одна вещица увековечилась в этом ангаре своей бесполезностью.

***

      Вася сидела так уже час…два…три. Да в целом плевать. Наушники разрядились около часа, а может двух…трёх назад. Время сейчас стало понятием до невозможного абстрактным и ненужным. На острых коленях лежал блокнот с нарисованным пейзажем: волны, что неустанно колыхались, тучи, что с каждым часом становились всё мрачнее и тонкая полоса заката. Всё серое.       Она очень любила природу за яркость и игру красок, но под рукой оказался лишь простой карандаш, а душа требовала запечатлеть увиденную красоту хоть как-то. Сегодня красота была не в глазах смотрящего, она была на глубине этого тёмного моря, спряталась где-то в сизых облаках, глядела на Василину с высоты птичьего полёта. Каждый вздох её вещал о том, как ей сейчас хорошо и что ничего не сможет нарушить эту идиллию. Всё вокруг было прекрасно и спокойно. Ей было тихо…       Шумело только море.

***

      Киса всегда знал одну простую истину — всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Пива это касалось тоже. Двух бутылок оказалось катастрофически мало, организм, что только входил в состояние лёгкого дурмана требовал больше. И честно, Киса бы с величайшим удовольствием ограничился одним косячком или малюсенькой таблеточкой, но грозный взгляд Хэнка обрубил это желание. А окончательно расслабиться хотелось. Пиздец как хотелось, потому что Гена-падла всё-таки смог разобраться с колонкой и починить её.       Как весомый аргумент в пользу того, что Кровосток — дерьмо, Кислов мог использовать одну простую истину — всё хорошее имеет свойство быстро заканчиваться, а треки Кровостока в плейлисте Зуева — бесконечны, сука.       Отсутствие алкоголя и отстойное, по его мнению, музло заставили вызваться пройтись за добавкой.       Вечерняя прохлада дёргала за нос и хватала за кончики пальцев с целью увлечь парня в шелестящий танец ветра. Киса чуть поежился от очередного потока почти ледяного воздуха. Возле воды всегда сильнее ветра. Они закалённые и озлобленные, срываются на жителей, кричат в безмолвии волн и теряются где-то под луной. Сумрак несмело ступал своим скромным величеством на улицы Коктебеля. На небе, будь оно чистым, точно появились бы сейчас первые звёзды. Киса шёл, держа замёрзшей рукой пакет с алкоголем; шёл по пустому пляжу, смотря на мелкие камни под ногами. Отчего-то появилось внезапное импульсивное желание пройтись вдоль моря, несмотря на ждущих в ангаре друзей. Как-то нехорошо вдруг стало, пока он возвращался обратно. В магазине, расплачиваясь под пилящий взгляд кассирши, пришлось лезть в карман за мелочью, и в ладони показалась небольшая серёжка. Он завис секунд на 30, совсем забыл про неё. Про сережку, конечно. А сейчас, хотелось по-идиотски смеяться и бить ладонями по ногам, утопая в дурном веселье. Какая жизнь сука бессердечная, с убогим чувством юмора, а карма вполне себе вещь быстрая и меткая.       На пирсе он заметил фигуру, долго всматриваться не пришлось, чтобы понять кто это, ведь в полумраке ветер развивалась чьи-то кудрявые длинные волосы. И они блять почти горели, светились красным, огненным светом… Он знал двух людей, у которых были эти блядские кудрявые рыжие волосы — Тайка-регулировщица и Квятковская. Только вот первая лежит в дурке. Кажется, Киса следующий на очереди пациент.       Какая же хуйня редкостная и маловероятная — совпадения. Насколько же неслучайны эти все ебучие случайности. Хотелось утопиться.       Ведомый исключительно этим скромным желанием, он пошёл в сторону пирса, грузно ступая по гальке.       В тихом шуме волн, были отчётливо слышны шаги позади. Она не поворачивалась, покорно ожидая нарушителя одиночества. Кто бы там ни был, это не имело никакого смысла, казалось — брось её сейчас в воду — она бы и не пошевелилась, смиренно пошла бы камнем на дно.       Рядом опустился человек. И Василина почувствовала, как резко пошатнулось что-то внутри. В нос ударил запах табака. Она повернулась и беззвучно усмехнулась. Ну конечно, а как по-другому? Ей же было так прелестно одиноко и спокойно. Не могло же это длиться вечность, и не мог же испортить её симбиоз с природой кто-то другой. Иначе было бы всё нормально, по-человечески, а у неё в последнее время так не бывает. — Неожиданно, да? — он даже не посмотрел в её сторону, наблюдал за тем, как волны чуть ли не задевают кроссовки.       Василина бы предпочла утопиться, чем слушать этот надменный тон. Отвечать не хотелось. Видеть его тоже.       Но отчего-то дыхание чуть сбивалось, когда она смотрела на то, как он вскидывает к небу голову и копна тёмных завитков подпрыгивает и опускается на покатый лоб. — От шока дар речи потеряла? — усмехается. — Неужели не рада меня видеть? На языке крутится скрипящее «нет», но изо рта не вылетает ни слова. И это «нет» можно расценивать очень двояко, поэтому предпочитает молчание. — Видела как я Локона сегодня кошмарил? — индифферентно спрашивает Киса, всё так же не поворачивая головы.       Видела. И он это знает.       Василина сразу вся сжимается, стоит только вспомнить, как яростно он кричал, как охала толпа школьников в моменты, когда кулак соприкасался с чужим лицом. Сжимается настолько, что горло спазмит и она опять молчит. — Ты может клея-момента в рот залила?       И да, наверное, лучше бы так и сделала. Отличная идея, Вася возьмёт себе на заметку. — Иди куда шёл, Кислов, — своим твёрдым голосом почти приказывает она. — Чего тебе от меня надо? — Это скорее тебе «чего»? — хитро щерится и наконец-то поворачивается на неё. Смотрит прямо в глаза и не понимает — как от такого ледяного взгляда море не покрылось хрустящей полу-прозрачной коркой? Щурится от непонимания, но взгляд всё равно жуткий, словно в душу смотрит. Ну пусть-пусть… Всё равно там смотреть не на что.       Глаз не отводит. Опять эта детская игра, и опять она принимает его правила. — Ты о чём? — Я, конечно, знаю, что девчонки от меня без ума, — Василина в недоумении заморгала, сведя брови к переносице, — но чтоб настолько… Ладно, с собственным утоплением она повременит. Сначала пусть он пойдёт ко дну. — Ты опять под чем-то, — она не спрашивает — констатирует. Ошибается. — А ты пиздец хитрая, Квятковская… — снова говорит загадками, ответы на которые спрятаны на глубине вод морских. Не хочет поискать? — Терять серёжку, в надежде на то, что я тебе, как благородный рыцарь верну — смело.       И голос его как-то странно звучать стал, растворялся в солёной воде, утопал в волнах или просто не воспринимался. В голове запустилась карусель мыслей, и сказанное им, никак не могло запрыгнуть ни на одно свободное сидение. — Что ты несёшь? — надрывно говорит она, ощущая грань с истерическим смешком.       Рука её была холодной. Холоднее, чем его пальцы, которые внезапно дотронулись и ошпарили, будто кипятком. Вася резко посмотрела туда, где лежали их её рука и почувствовала оцепенение. Кислов аккуратно взял её ладонь, перевернул и второй рукой вложил украшение. Она почти задохнулась. Он накрыл её пальцы своими, сжал руку, закрывая её ладонь, и, хоть она не видела, но чётко ощущала его взгляд на своём лице. Эти нежные, едва весомы касания напомнили ей тот вечер, и всё поплыло перед глазами. Она зажмурилась, словно надеясь, что это — видение, и сейчас она откроет глаза и ничего этого не будет. Не будет этих глаз блестящих, не будет этого тепла от его прикосновений, не будет его. Только она и море. Но его рука сжимала её кулак и поверить в то, что это нереально было невозможным. И зачем ей нужна такая реальность? Там, где он имеет такую необъяснимую власть над ней, где он одним лишь присутствием нагоняет такую бурю самых разных эмоций, где одними робкими касаниями вышибает из головы все мысли. Там нет ей жизни спокойной.       Василина резко распахивает глаза и моментально одёргивает руку. Смотрит дико, испуганно и почему-то часто дышит, будто её только что душили. Киса замечает это и внутри становится гадко. Он же ничего плохого не сделал, вернул ей потерянную вещь, а она отпрянула от него, как от самого уродливого монстра. И теперь больше не смотрит в его сторону. Сидит, рассматривает украшение в своей ладони и он замечает, как легонько дрожат её пальцы…       Ему тут делать нечего. В ангаре ждут друзья, тут — лишь вечно осуждающий и недоверчивый взгляд, что бы он ни сделал, и паршивое чувство собственной ничтожности. Даже спасибо не сказала.       Ваня собирается уйти и замечает блокнот, что всё это время лежал между ними. Там что-то нарисовано и пока она, зачарованная и испуганная, рассматривает хорошо знакомую серьгу, он чуть наклоняется и пытается разглядеть рисунок. Ровные, уверенные линии, видно, что нарисовано быстро и с первого раза. Понимает, что это пейзаж, который открывается с пирса — бескрайнее море и небесный простор. Красиво. И во всей этой прелести, ею и природой нарисованной, тут на этом пляже, рядом с ней, и на листе белом — ему места нет.       Он встаёт, забирает пакет с пивом и больше не глядя на Василину, уходит. Бутылки в пакете бьются друг о друга, звенят, и только тогда девушка понимает, что Кислова рядом нет. Она поворачивается и видит его удаляющуюся фигуру, понимает, что даже не поблагодарила. Повела себя как-то странно, испугалась своих мыслей, ощущений и чувств, провалилась глубоко в недры своей души, даже не проронив не слова. Василина резко поднимается на ноги, оставляя на пирсе всё — портфель, телефон, блокнот. В руке сжимает сережку, бежит за ним. И бег этот, словно погоня во сне — ты не сбавляешь скорости ни на секунду, но бежишь точно на месте. — Кислов! — во всё горло кричит Василина. — Кислов, стой! — ноль реакции, кажется, даже быстрее идти стал…       Нахуя? Нахуя она блять бежит за ним? Зачем заставляет чувствовать себя последней скотиной, которая вынуждает девчонку за собой бегать. Но он не может развернуться, ибо понимает — сделай он это и произойдёт что-то нехорошее. Он злится, злится на себя, потому что сердце дрожит, когда он слышит, как Василина зовёт его. Злится, потому что чувствует, как что-то бьётся о стенки живота, порхая внутри. Дуристика, какая же дуристика! Злится на неё, потому что зачем она делает всё это? Зачем заставляет его чувствовать. Как же это отвратительно — чувствовать! И честно, когда её рука схватила его предплечье и она поймала его, в голове звучала одна-единственная мысль:       «Квятковская, почему ты не дала мне сдохнуть тогда? Почему обрекла на более долгую и мучительную смерть, которая вертится у тебя на языке?»        Он разворачивается и сразу смотрит в глаза. Смотрит яростно, а у неё взгляд мягкий и сверкает… Как же блять сверкает… — Что? — максимально безэмоционально спрашивает, а она опять молчит. — Квятковская, ты бежала за мной, чтобы просто блять посмотреть на меня? — прищуривается он.       Василина держит его за рукав дутой куртки. Ткань жёсткая, плотная, но приятно гладкая. Дышит она очень часто, наконец, успокаивается немного и сглотнув слюну, на выдохе растворяет голос в шуме морских волн:       — Спасибо…        Ха-ха-ха.        ХАХАХА.        Уйди отсюда, уйди, Кислов, блять, проваливай быстро!        Говорит, нет, орёт внутренний голос, пока в голове эхом разносится это «спасибо». Совершать глупости — его хобби — то, что получается лучше всего, но сегодня он решил хоть раз послушать свой разум, который гнал отсюда. От этих глаз и моря. Ибо губительнее ничего в мире не сыскать…       Киса выдёргивает свою руку очень резко, её пальцы слетают с рукава, Василина хлопает ресницами, не понимает его ярости. Она же просто поблагодарила его, почему он такой резкий и злой?       Нет, Василина, ты его только что чуть не убила.        Он живой, ты — живая, но вы оба прямо сейчас идёте на дно.