Привычка не показывать своих чувств въелась настолько, что стала инстинктом.
(c.) Д.Оруэлл
Он открыл глаза около 10 часов утра. Сначала удивился, увидев время, испугался, что проспал школу. Потом прислушался. В доме было удивительно громко, были слышны разговоры мамы, смех отца, звон посуды и ещё пара неизвестных голосов. Под подушкой что-то завибрировало, он достал телефон и увидел кучу уведомлений. Да что ж за день? Илья Кудинов мельком посмотрел на дату и замер.
Воскресенье, 25 февраля.
Сегодня был его день рождения — день, который он каждый год проводил одинаково. День, который Илья ненавидел так же, как белый шоколад, на который у него была аллергия. Каждый год приезжала куча родственников, друзей родителей, которые притаскивали огромные подарки и свои мелочные ценности, проходились оценочным взглядом по дому Кудиновых, а потом, напившись, перешептывались: « Ты видела эти обои на кухне? Мне казалось в школе, что у Кати есть вкус… А люстру заметила в зале, а-ля хрустальная, ха-ха… Да я такую на Садоводе в Москве за 20 тысяч видела. Нет, ну я, конечно, там ничего не покупала, у Вити же свой бизнес прибыльный, не то, что какая-то конфетная фабрика… Мы бы этот городишко купить могли, ха-ха-ха». Мерзость. Отвратительные люди, завистливые языки, до дури пьяные родственники, крепкий алкоголь и вкусная еда. Так проходил
каждый день рождения Ильи Кудинова, и он до тошноты не переваривал весь этот фарс.
Список гостей каждый год чуть менялся: кто-то улетел в отпуск, кто-то заболел, кто-то не смог приехать, кто-то рассмотрел все дорогие вещи, и обсуждать больше было нечего. Неизменными гостями оставались лишь родители, Рауль, Квятковские, Бабичи, старшие Хенкины и, конечно же, сам Илья. К великому сожалению Кудинова. Сегодня его день и он бы с огромным удовольствием не поднялся с кровати и провёл сутки в полном одиночестве, ну на крайний случай — будь ему совсем тошно — позвал бы Василину. Погрустили бы вместе, что Кудинов стал на год ближе к бизнесу отца и смерти. И знаете, по ту сторону мира, где времени нет, где Сатана ставит на виниловых пластинках Джона Ленона, заставляет всех плясать на раскалённых углях, где все мы когда-то встретимся, Илья хотел бы оказаться больше, чем в душном кабинете ослаблять галстук, дабы не удушиться раньше времени, и обмахиваться стопкой важных документов, пока важные дяденьки подписывают не менее важные бумаги. Он хотел просто жить, а не быть занесённым в список акционеров компании отца. Деньги — это хорошо, кому они не нужны? Однако Илья хотел заработать их сам, пойти по другому пути, а не родиться Кудиновым.
Сегодня Илье Кудинову 17 лет, но груз возложенной ответственности тяготит его так, будто ему все 90.
Он открывает личные сообщения, быстро пробегается глазами по диалогам, удивляясь, что столько людей решили напомнить ему о том, что Кудинов младший сегодня родился. Поздравить, сука. Пролистывает диалоги снова, потом ещё раз, и ещё. Открывает другие социальные сети, заходит в смс, смотрит: «нет ли пропущенных?», и чувствует, как внутри погасает последнее, что грело в это холодное утро. Сердце. Наташа не поздравила его. Ни сообщения, ни звонка, н и ч е г о. И прийти она отказалась, сославшись на болезнь бабушки. Без промедления поверивший в это Илья, сейчас очень сомневался и понимал, что в целом не помнил, чтобы Наташа хоть раз упоминала о своей бабушке. Ладно. Грустить в свой день рождения не хотелось, но кажется, это единственное на что он был сейчас способен. Тихая, одинокая грусть, запечатанная в четырёх светлых стенах.
Только Илья посмел подумать, что о нём забыли и решили предоставить этот день исключительно ему, дверь распахнулась.
— С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, УУУУУУУУУУУ!!!!!!
Он подорвался, натягивая на себя одеяло, будто спал нагим. Рука быстро схватила с тумбочки очки, чтобы он мог рассмотреть людей, только что вошедших.
Мама, которая сжимала в своих молодых не по годам руках праздничный торт со свечками. Папа, который нежно приобнимал её за плечи и лучезарно улыбался, отчего на худом лице появились ямочки. Василина, которая стояла сбоку от Стаса, хлопая в ладоши и запевая песенку про день рождения. В дверном проёме с телефоном руке стоял Рауль и снимал всё действо на видео. Смеялся и радовался. При виде брата, ему захотелось содрать с себя кожу, а при виде его улыбки, как обычно жуткой, тут же лечь замертво. Рауль не умел улыбаться по-доброму, холод его глаз морозил даже в зной, а слова всегда воспринимались как оскорбления и манипуляции.
Рауль не умел быть человеком, хотя он и не старался. Монстр из него получался куда лучше: красивый, по-своему харизматичный, монстр.
— Илюш, ты, может, встанешь? — смеётся отец и смотрит на растерянного сына.
Да, пожалуй, надо.
Он поднимается с постели, подходит к любимым людям, обнимает каждого, замечая, как Вася недобро стреляет глазами в сторону Рауля, который не перестаёт снимать и что-то комментирует.
Забирает из рук мамы торт. С вишней, покрытый шоколадной глазурью — как он любит. Задувает свечи и в голове крутится желание, хотя в чудеса он давно не верит:
«Пусть всё будет так, как я хочу».
А хочет он многого. Например, почистить зубы и съесть в одно лицо этот аппетитный торт.
***
Болела башка. В целом, ничего удивительного для воскресного утра, но приятнее от этой мысли не становилось. Шторы были плотно запахнуты, но даже сквозь синюю вискозу проходили лучи солнца. Вся неделя была пасмурной, срывались дожди, небо было тяжёлым и тёмным, а сегодня погода наконец-то решила напомнить, что совсем скоро весна.
Боря проходит по комнате, разминая шею, слышит хруст суставов и останавливается у штор. Открывает и смотрит во двор. Странно, машина отца стоит у дома, хотя время не раннее. Тут же дверь позади него открывается. Парень резко поворачивается и встречается взглядом с отцом.
— Чего, пап?
— И тебе доброго утра, — ехидно говорит мужчина, — у нас сегодня важный день, Борь.
Хэнк заинтересованно разглядывает спокойное лицо отца:
— Какой?
— День рождения Кудинова, — отвечает Константин, — поэтому прекращай по комнате в труханах щеголять, — усмехается, Боря тут же обескуражено смотрит на своё практически голое тело. — Собирайся, поедем подарок покупать.
— Так у Стаса вроде осенью, — хмурит брови парень, вспоминая, насколько пьяным пришёл отец после дня рождения друга.
— У Стаса может и осенью, — хмыкает мужчина и облокачивается на дверной косяк, — а у сына его — сегодня.
— Уточни, — намекает на наличие двух детей.
— У Ильи, сдался нам этот придурок старший.
— А младший-придурок, значит, сдался?
— А младший — не придурок, — уверенно и строго говорит отец.
— От меня требуется только помощь в выборе подарка? — с надеждой интересуется Боря.
— Да, — говорит Константин Анатольевич, и парень ликует, — ну и присутствие на празднике, разумеется, — усмехается мужчина.
Блять. Они же сегодня собирались с пацанами прибраться в ангаре, а потом пойти разрисовывать баллонами крыло самолёта. И если первая часть плана такая себе, то вторую идею они вынашивали уже давно. Боря даже подготовил «эскизы» на пару с Егором, под скучный бубнёж биологички.
— Пап, нахера я там нужен? — выдыхает он.
— Во-первых, со своими дружками так будешь говорить, понял?
— Понял, может, я тогда к ним и пойду? — чуть усмехается юноша после нескольких секунд молчания.
— Я не договорил! — в ответ перебивает его отец, — Во-вторых, нас позвали всех, там будут хорошие люди, пообщаешься хоть с адекватными представителями человечества, а то охламоны твои, Борь, вот тут у меня сидят, — он ставит ладонь ребром к горлу, показывая уровень, которого достигли друзья сына.
— Оксанка тоже идёт?
— Оксанка час назад уехала к подружке в Краснодар.
Вот же непруха.
— Ты же сказал, что мы все идём, — возмущается Хэнк.
— Она билеты еще две недели назад взяла и отгул на работе еле выпросила, — аргументирует отец, — а, ну и ещё, Оксана не общается с дебилами, — завершает Константин, и почти закрыв дверь, напоследок бросает: — Чтоб через 20 минут готов был.
Ну, пиздец.
***
Он уловил родной запах, как только они подъехали к дорожному знаку с надписью «Коктебель». Они проезжали места, которые помнились так хорошо, будто он и не отсутствовал 6 лет. Город встречал прохладным лёгким ветром и ярким солнцем, встречал шумом моря и чуть уставшими пейзажами. В его воспоминаниях всё было куда красочнее, и, практически учуяв запах отчаяния и смуты, которые пробирались под одежду, он почти разочаровался.
Дома — всегда лучше. Тут скорее срабатывало необъятное чувство ностальгии и скорой встречи с давними друзьями, чем желание пройтись по коктебельским улицам, спотыкаясь о неровности на дорогах. Отец всегда говорил, что на курорте хорошо, если ты приезжаешь отдыхать, а когда ты живёшь тут всю жизнь, работаешь, видишь обратную сторону всей этой красоты, то всё очарование и лёгкость морского бриза надоедают и растворяются в вечных заботах и хлопотах. Он хотел уехать отсюда, перевезти семью в Швецию, попробовать расширить бизнес там. И его мечта почти сбылась, только без его участия. Вот так — жил человек, мечтал человек, работал, любил, а потом раз… И нет человека. Шесть лет уже нет. Время не лечит, абсолютно точно не лечит, оно лишь притупляет чувства, подбрасывает новые проблемы и боль, ощущая которую ты можешь забыть прошлые раны. Разлука с друзьями, удивительное равнодушие к трагедии матери, переезд и все вытекающие из него обстоятельства. Всё это закрутило парня настолько, что скорбь отошла на второй план. Лишь иногда, он, смотря на себя в зеркало, видел в отражении отца и улыбался. Папа оставил после себя многое, но главное — это своего сына. И каждый раз после очередной победы на игре, после очередного заброшенного в корзину мяча и предложения поступить в одну из лучших академий спорта в Швеции, он поднимал голову к небу и так по-детски наивно, шептал: «Пап, у меня получилось».
Окно сиденья чуть приоткрывается, женская рука отпускает руль и тянется к лежащим на торпедо сигаретам.
— Ма, не кури за рулём, да и в принципе, — говорит он, смотря на женщину, чьи черты лица с годами становятся лишь более утончёнными, будто над ней всю жизнь трудится виртуозный художник или скульптор. Она, как вино, с возрастом только хорошеет. Мама, — Бросай эту дрянь.
— Не нуди, — отвечает она, подкуривая тонкую сигарету. Салон тут же наполняет аромат кофе. Только такие и курит.
Тонкие пальцы крепко зажимают фильтр коричневого цвета с тонкой золотой полоской и часто подносят к пухлым губам. Она внимательно смотрит на дорогу, иногда поглядывает краем глаза на сына и видит, как он теребит собственные пальцы, закусывает щёки и губы. Волнуется. Они почти на месте.
Она тоже чувствует, как живот скручивает в тугой узел от переживаний, даже никотин вовсе не расслабляет.
Может, им не стоило приезжать сюда? Хочется развернуться и поехать обратно в аэропорт. Этот город не приносит ничего хорошего в её жизнь, тут одна
любовь боль, разочарование и дом, в котором она когда-то делала вид, что счастлива.
У женщины есть одно правило — завершать начатое до конца, а тут у неё уже давно осталось одно незавершённое дело, поэтому нога сильнее вжимает педаль газа в пол.
***
Василина помнит, как любила есть торт руками, пачкая пальцы и лицо липким, но таким притягательным-сладким кремом. Мама потом тяжело вздыхала, обращая внимание на пятна, которые оставались на красивом платьице после этого дня. В обычный день, она бы, наверное, отругала Васю за то, что та так безответственно относится к вещам, но 25 февраля — день необычный, поэтому она просто гладила дочь по голове и обратно отправляла играть с детьми, приглашёнными на праздник.
Сейчас же торт остался нетронутым на столе просторной комнаты Ильи, и Василина изредка, абсолютно равнодушно цеплялась за него взглядом. Спустя годы торты престали её интересовать, она почти не ела сладкое и относилась к вещам бережно. И не было в её взгляде былой беззаботности и вечного воодушевления. Ей вообще часто говорили, что глаза у неё жуткие. Одновременно пустые и до краёв наполненные эмоциями. Тяжёлые. Она будто вечно упрекала и возмущалась одним взглядом, смотрела на окружающих будто на пыль под ногами. И почему так — сама не знала…
Илья бегал по комнате в поисках любимой бежевой кофты, которую не хотел менять даже в такой день. Хотя, было удивительно, что юноша не решил облачиться во всё чёрное и лечь в саркофаг, а старался казаться вполне себе жизнерадостным и полным энергии. Даже Василину тяготило сегодняшнее действо, этот ежегодный парад лицемерия и лести, что уж говорить про виновника торжества.
— А тётка Алина будет? — Василина вяло взяла со стола стакан с гранатовым соком и посмотрела на друга. Тот всё не унимался и старался найти вещь, копаясь в комоде.
— Ты же её ненавидишь, — не высовываясь из шкафа, ухмыльнулся Илья.
Тётка Алина, на самом деле не приходилась Илье никакой тёткой, она была двоюродной тётей его мамы и являлась просто невыносимой персоной. До 13 лет она неизменно посещала каждый день рождения Ильи, расцеловывая розовые мальчишечьи щёки. Через пару часов, правда, когда она начинала петь частушки, хватая под руку свою внучатую племянницу, её лицо было намного розовее. Она очень быстро входила в состояние алкогольного опьянения и всегда становилась гвоздём программы. За последние 4 года появлялась женщина только на 15-летие Ильи. От неё как обычно пахло какими-то тяжелыми, пудровыми духами и она молниеносно напилась.
И да, наверное, всё же Василина ненавидела эту громкую, полноватую и дурную женщину. Стоит заметить, что и хмурую, рыжеволосую девчонку, в которой Илюша души не чаял, вышеупомянутая особа тоже недолюбливала. Один раз, достигнув нужной кондиции, она подошла к маме Василины и прямо спросила, заглядывая в зелёные глаза темноволосой женщины: «Нагуляла Ваську, да?».
Не сказать, что её удивил этот вопрос, ведь девочка и впрямь не особо была похожа на своих родителей, но такую грубость и безнравственность Дарья стерпеть не могла и, фыркнув, ответила напыщенной идиотке: «Нет, Василина от Эльдара, не переживайте, а вот вы, в обществе состоятельных, умных и главное с чувством такта людей выглядите, действительно, будто «нагулянной». Тётка Алина аж рот открыла, пока мама Васи чокнулась с ней, отпила из своего бокала красного полусладкого и пошла обратно к столу, победно улыбаясь.
Характер у Василины, был, определённо, мамин.
Да и кто бы что ни говорил — внешнее сходство присутствовало. Пусть было не так заметно, как иногда это бывает, но если присмотреться, то можно увидеть, что форма глаз у неё точно мамина, а нос — длинный, с небольшой горбинкой — отцовский. Брови, тёмные и густые, тоже достались от папы. Лицо — чуть вытянутое и худое, с чётко очерченным подбородком и впалыми щеками — явно говорило о «породе» Квятковских. Ну а рыжие волосы не смотря на шоколадные волосы мамы (которые, кстати, были кудрявыми, как у Васи) и тёмно-русые волосы отца бабушка всегда называла «Божьим даром!». Но, если не лукавить и говорить прямо, в Бога Василина не верила, поэтому в 13 лет досконально занялась изучением этого волнующего вопроса. Выяснила, что такое возможно, если у кого-то из родителей были рыжеволосые предки с сильными генами. У папы была прабабка Лара, с яркими-яркими рыжими волосами и добрыми, как новая луна, глазами. И душа успокоилась.
— Ненавижу, — утвердительно кивает рыжей головой, — поэтому и спрашиваю.
— Не будет, — он достаёт из шкафа что-то бежевое, встряхивает вещь и разочарованно выдыхает — не то. Потом откидывает, как оказалось, штаны на кровать и смотрит на Васю, которая сжато улыбалась, — Будут Хенкины.
— Они каждый год приходят, — незаинтересованно пожимает плечами девушка и смотрит на фотку, что висит на стене.
Она была сделана летом, когда им с Ильей было по девять лет: радостные сидят на большой качели у неё в саду. Василина лучезарно улыбается, держа за руку унылого Илюшу, пока мальчик сбоку строит ей рожки. Их трое: Вася, Илья и…
— Хэнк тоже должен быть, — говорит Илья и тут же ловит удивлённый взгляд подруги.
— Ну ничего себе, — меланхолично дёргает бровью девушка, — И сестра его тоже будет?
— Не знаю, мне и его неожиданного присутствия достаточно.
— А чем ты недоволен? — иронично спрашивает Вася, с хлопком опуская ладони на колени, обтянутые чёрным капроном, — Ты же вечно хотел подлизаться к этой шайке малолетних бандитов, — она замечает оскорблённый взгляд Ильи, который снова показал лицо, выглядывая через дверцу, — Разве нет? — розовые губы прикладываются к гранённому стакану.
— Бред… — трясёт головой парень.
— Ну-ну, — хмыкает Василина, — просто знай, что я твоё желание обзавестись такой сомнительной компанией не поддерживаю, Илья.
— Я это уже понял, ты не хотела проехать с ними в машине и пяти минут, — мрачно отзывается он.
И снова та ночь. Чёрное небо, чёрные огромные зрачки. Она зависает на несколько секунд, снова погружаясь в ужасные воспоминания, а потом в голове всплывает злое лицо Кислова на берегу моря, то с каким отвращением он тогда вырвал свою руку из её рук и как спешно ушёл. Теперь, на одно ужасное воспоминание больше.
Почему-то в тот вечер она вернулась домой в неясно подавленном состоянии, будто потеряла там, на пляже, что-то очень важное, значимое. И ведь действительно, в тот вечер грузно на дно пошла вера. Вера — это то, что помогает человеку существовать. Вера в бога позволяет скидывать свои проблемы на его кару, не действовать, а тихо молиться, она заставляет жить людей в вечном страхе попасть в ад и успокаивает надеждой отмолить грехи и проложить дорогу в рай. Вера в карму разрешает людям не мстить, а молча, погибая в собственной желчи и злопамятстве, ждать, когда зло вернётся обидчикам. Вера в лучшее расслабляет и вселяет некую уверенность в том, что любое дерьмо временно. Ведь завтра будет лучше, правда ведь? Вера в себя, пожалуй, единственное, к чему Василина не имела никаких претензий, но процесс осознания собственных сил и ощущения жизни в своих руках очень часто затягивался. И тогда люди начинали верить во всё и всех, молиться, ждать, надеяться. В общем-то, вера в сторонние силы — легальный способ бездействия, этакий патент на лень и абсолютное равнодушие к собственной жизни. Ещё есть исключительно бесполезная вера, но почему-то одна из самых распространённых — в людей. И, как оказалось, несмотря на всю свою абсурдность терять её очень болезненно. Раскалённое железо касается сердца особенно больно, когда пропадает вера в определённого человека, а не в людей в целом. Да, Василина и вправду разрешала себе думать о том, что Кислов был с ней тогда в ванной настоящим. Робким, испуганным и удивительно трепетным по отношению к ней. Да, она позволяла себе думать о нём, немного переживать о его состоянии, и, возможно, даже выглядывала его макушку в коридорах школы. Сейчас же все эти мысли и взгляды, воспоминания и надежды не имели никакого смысла, ведь ей пришлось столкнуться с реальностью, где он, фыркая и презрительно глядя на неё, резко вырывает свою руку из её хватки. Разворачивается и уходит, разбивая тем самым весь свой образ запутавшегося парня, который своей грубостью и агрессией старается обезопасить себя, своего внутреннего ребёнка, который искренне верит, что лучшая защита — это нападение. Василина была благодарна ему за это. Благодарна за свободу, которую она обрела, когда он ушёл. Он даже почти покинул её мысли.
Почти.
— И вообще, чтоб претензий больше не было, — Илья чуть наклоняет голову вперёд, смотрит поверх очков, — это родители решили, что Боря тоже должен прийти.
— А Наташа?
Ему и отвечать не нужно. Глаза сразу теряют и без того слабый блеск, руки, держащие очередную вещь из шкафа, опускаются и он гулко сглатывает. Потом, конечно, сразу же берёт себя в руки и делает вид, что это не он только что чуть не расплылся лужей на светлом ламинате, но Василина замечает каждый дрогнувший на его юном лице мускул.
— Не сможет.
— Поздравила?
Молчит и крепче сжимает голубую футболку в своих руках, хочет разодрать её на лоскуты, потому что она пахнет Наташей. Она очень любила эту вещь, часто просила поносить прошлым летом и ткань насквозь пропахла терпкой лавандой. Вася настороженно встает со стула. Внимательно смотрит на друга, который совсем стушевался и раскис. Хочется выдрать Барановой все волосы на её бестолковой башке и Илью стукнуть, чтоб наконец-то перестал убиваться по ней. Он — такой очаровательный, внимательный, заботливый и преданный — достоин большего. Достоин, чтоб его любили, а не просто держали для удобства рядом.
— Может… — неуверенно, теребя пальцами футболку, начинает парень, но Вася его тут же перебивает.
— Не может, — голос как кремень, — хватит уже искать её наплевательскому отношению оправдания, — она подходит к другу, забирает из рук вещь и аккуратно кладёт обратно в шкаф. Тепло улыбается, — Илья, ты заслуживаешь любви. Каждый её заслуживает, — она кладёт свои изящные ладони на осунувшиеся плечи.
Илья вздыхает и падает в объятья Василины. Кладёт голову на плечо и видит торт с задутыми свечами. Желания не торопятся сбываться.
***
Киса нервно покусывает жёлтый фильтр сигареты, которую стрельнул по пути у каких-то зашуганных малолеток. Они договаривались собраться в 3 часа, стрелка часов торопливо близилась к половине четвёртого, а он был до сих пор сам. Парень уже успел позвонить Гендосу, который заявил, что вообще не собирается участвовать в этой детской хуйне, потом набрал Меленина, который ответил что-то невнятное. Из скомканного потока слов Киса смог уловить только одно — Анжела. И сразу стало всё предельно ясно. Остался только Хэнк, который почему-то не отвечал уже пятый раз.
Он выкидывает окурок, сплевывает под ноги и поправляет набитый баллонами с краской рюкзак, закидывая лямку выше на плечо. Идёт на заброшенные качели, попутно матерясь себе под нос. Яркое солнце слепит глаза, которые и без того болят от плохого и недостаточного сна. Ветер спокойный, мягкий и ласковый. Погода отличная, но он не доволен. Кажется, будь Киса в вонючем болоте или на Гавайских островах, будет ехать на разваливающейся телеге или на новой иномарке, есть гнилые томаты или только сваренного лобстера — он будет всегда не доволен. Такова его природа, ничего тут не поделаешь. Но, сука, солнце реально невыносимо светится, будто сегодня какой-то особенный день.
Как только он садится на качели, небрежно бросив рядом рюкзак, в кармане вибрирует телефон. Звонит Хэнк.
— Алло, — слышится в трубке.
— Тебя, блять, где носит? — раздражённо спрашивает Киса, жмурясь от солнечных ебучих лучей.
— С отцом катаюсь, — спокойно отвечает Боря.
— Мы во сколько встретиться договорились?
— Я не приду.
— Ты ахуе…
— Меня заставили идти на днюху к Куде, — обречённо говорит Хэнк и шумно выдыхает, — Поэтому и звоню предупредить.
Киса немногозначно цокает языком, а потом чуть не прикусывает его кончик. В голову ударяет мысль:
«Там будет она».
И он сразу хмурится, старается гнать этот инфантильный бред прочь, точно так же, как Василину на пляже. Обрубить на корню. Но Киса всегда действует, а только потом думает, сука, долго думает. Мучительно томит мысли в черепной коробке, которая уже вся смятая и рваная, в ожидании, когда отпустит, а отпустит только после выкуренного, плотно забитого косяка.
— Пиздец, — скорее от своих мыслей, чем от сказанного другом, заключает Кислов.
— А вы чё там? — хмыкнув на реплику Вани, интересуется Хенкин.
— Мы? Да я тут один сижу полчаса, как Хатико ебучий, — возмущается Киса, чуть раскачиваясь на качелях.
— Хм… Не думал, что без меня вам всем так херово.
— Не обольщайся, придурок, — усмехается Ваня и задорно пинает ногой воздух. — Отсутствие твоей унылой морды тут ни при чём.
— Ещё слово, и я приду, чтоб протереть пол-ангара твоим еблом, — парирует Хенкин и, спустя пару секунд тотального молчания, говорит: — Ладно, отец идёт. Будет чё интересного — набирай.
— Ага, давай, — отзывается Киса, — Квятковской — привет.
Блять, какой же он идиот! Хотелось надеяться, что на Хэнка уже тогда начал орать батя, и он не слышал этого позора. Взбесившись от этого внезапного порыва эмоций, Кислов спрыгивает с качели и пинает ногой полурваный рюкзак. Представляет, что на его месте — собственное лицо, рот, не умеющий вовремя закрыться.
Но проблема была не в этом. Впервые в жизни, проблема была не в том, что Киса — эмоциональный, вспыльчивый идиот. Проблема была в том, как красиво блестели её глаза, отражая лунный свет. Проблема была в том, какими холодными были девичьи пальцы. Проблема была в том, как мелодично звучало «спасибо»
Проблема была в
ней том, как часто всплывал образ Василины в его дурной голове, и в том, что с каждым днём он противился этому всё меньше.
***
Катерина Кудинова звонко, точно по-девичьи, очень молодо рассмеялась с очередной шутки Артёма Бабича и в порыве веселья облокотилась на своего старшего сына. Рауль, который теперь был заключён в объятья матери, сидел черней ноябрьской тучи. Глаза его невероятной красоты и удивительной пустоты, не выражали ничего, кроме раздражения. Если взгляд Василины Квятковской оклеймили «жутким», то взгляд Рауля Кудинова можно было считать чудовищно-ужасно-смертельно-устрашающе-отвратительным. Вася смотрела на него, чуть спрятавшись за спину Анжелы, которая сидела рядом. Смотрела и понимала, что перед ней сидел не человек. Скопление всей злобы и ненависти этого мира, а если существуют другие миры и реальности, то все негативные качества и черты человеческие слетелись сюда словно на конгресс и случайно встретив Рауля, решили остаться в его теле. В нём так адски хорошо, просто дьявольская прелесть. Тело это — нечеловеческое. И взгляд этот тоже людям не присущ, нехарактерен и практически невозможен. Так смотрят стервятники на падаль, так смотрят хищники на загнанных жертв в чаще джунглей, так смотрит палач на приговорённого. Рауль же смотрел так на всех.
Василина поправила мохеровый серый плед на плечах и чуть поежилась, тут же ощутив, что теперь
так смотрели на неё. Она старалась не отрывать глаз от коленей, на которых скомкалось ситцевое чёрное платье в рябой цветочек, но какая-то сила
нечеловеческая заставила поднять голову. Рауль положил локти на стол, игнорируя правила этикета, рукава чёрной рубашки были закатаны, словно ему ничуть не было холодно, и он бесцеремонно пялился на Василину. И одному кому-то там известно о чём думал он, но Васе, которая только что столкнулась с этими глазами, казалось, что прямо сейчас парень думал о том, как медленно и с удовольствием он расчленяет её труп. А потом он улыбнулся. Как-то чересчур эмоционально и почти не пугающе, но в этом и крылся весь ужас. Она не вытерпела и начала бегать взглядом по всем присутствующим, сидящим за столом в беседке. И тут же с ужасом поняла, что они остались одни. Вроде только что был Артём Бабич, только что смеялась мама Ильи и рядом с Квятковской сидела Анжела, но все они сейчас переместились абсолютно незаметно к мангалу и там, вместе с Хенкиными и родителями самой Василины оживлённо общались. Остальные гости разбрелись по саду, а сам Илья отошёл куда-то вместе с отцом. И сейчас, в этой металлической клетке с вензелями, осталось двое: Василина и
(не)человек Рауль.
— Вкусное вино, да? — непринуждённо спрашивает Рауль, поднося бокал ко рту.
Василина смотрит на стол, словно пытается убедиться в ненужности и глупости поставленного вопроса, ведь у неё в бокале шампанское и вино она не пила сегодня.
— А, — разочарованно выдыхает парень, — ты не пробовала…
— Нет, — Василина стреляет глазами в его сторону, но взгляд старается не задерживать.
— Тебе бы не мешало, — он очень грациозно делает пару глотков, не отводя от неё своих стеклянных глаз, — Сидишь как будто на поминках. Илюша ушёл — вообще замолчала и почти пропала. О твоём присутствии напоминает только раздражённость в воздухе, — он снова улыбается, но теперь очень ехидно, почти хищно и протягивает ей свой бокал. — Возьми, хватит эту детскую чепуху глотать, — он смотрит на шампанское в стекле, что стоит около её тарелки, — Расслабься.
— Не хочу, — она нервозно дёргает головой и неприятно кривит губы.
— Боишься, что я туда что-то подсыпал? — одна бровь выгибается, а глаза заговорщически блестят. — В таком случае, нам двоим придётся несладко, — он показательно подносит ко рту алкоголь, отпивает, чуть причмокивая. А после с вызовом смотрит на Василину и снова протягивает ей вино. Бордовое, блестящее оно плещется в бокале, но не вызывает никакого желания.
— Я же сказала, что не хочу, — не скрывая раздражения, говорит девушка.
Рауль делает вид, что опечален, вздыхает, ставя бокал на стол, и встаёт с места, отряхивая рубашку. Вася внимательно наблюдает за каждым его движением и надеется, что сейчас он покинет беседку. Но у Рауля своя игра, не известная никому.
Вся жизнь для него — игра, все люди — её персонажи и он может делать с ними всё, что захочет.
— Я, кажется, понял, в чём дело, — он обходит стол и останавливается, — Тебя смущает моё присутствие, верно? — он смотрит прямо в глаза; хуже не придумаешь.
— Меня смущает присутствие абсолютно каждого человека здесь, — отвечает Василина.
— Не любишь громкие разговоры и кучу алкоголя?
— Не люблю делать вид, что заинтересована во всём происходящем и хочу слушать пафосные тосты.
— Тогда в чём сейчас проблема? — притворно удивляется парень. — Ни родственников, ни тостов, — он садится на лавку рядом с Василиной, и она чувствует аромат сандала, — Только ты и я, — он улыбается прямо ей в лицо, и девушка старается подавить кашель, вместе с которым на свободу хочет вырваться страх.
Он аккуратно протягивает руку к столу, чуть задевая её ноги, отчего Вася сразу же отодвигается в сторону. Рауль тянется к оливкам, что ровно выложены на белой тарелке.
— Или всё-таки я тебе не нравлюсь?
— А должен? — хмыкает Василина, замечая как его взгляд на секунду потемнел. Она чувствует, как подрагивают пальцы на руках.
— Не знаю, — он легко пожимает плечами и на секунду даже кажется, что он нормальный, — обычно девочки находят меня обворожительным, — облизывает губы и вскидывает брови.
Василина шумно выдыхает, старается держаться и не показывать то, насколько ей неприятна его компания. Ей страшно резко отвечать ему, пытаться как-то прямо сказать, что он ей отвратителен или же съязвить, чтобы он понял. Она не знает, чего ожидать от Рауля. И пусть они тут не одни, пусть сзади стоят родители и друзья, когда он так близко, всё, о чём она может думать — эти ужасающие глаза.
— Хотя знаешь, я даже рад, что ты не в числе этих дурочек, — он прикрывает (наконец-то) глаза, — Мне не придётся разочаровывать тебя, — Василина непонимающе хмурится, — не придётся говорить тебе, что твои спутанные кудлатые волосы — мерзкие, и что фигура у тебя настолько никакая и тощая, что даже под Виагрой ни у кого не встанет, — он ухмыляется, — Знаешь, ты так смотрела на меня, будто на какое-то чудище, ну или, как на какой-то желанный десерт, — Рауль закусывает щёку, — Я так и не понял, если честно, — он поворачивается на неё и резко хватает за руку, притягивая к себе, — ты хочешь меня трахнуть или убить? — он скалит зубы, — Меня не устраивает ни один из вариантов. Ты так весь день пялилась на меня, Василина. Я не люблю, когда на меня так смотрят, знай это, — он видит ужас в ее глазах, но это лишь забавляет, — Ты слишком много думаешь о себе, я тебе противен, да? Но я ведь просто проводил время с любимой семьёй, — он кривится и крепче сжимает её предплечье, — Отмечал день рождения любимого братика, так отчего же я вдруг противен, а? — огни безумия отражались в его зрачках, и Вася почти не дышала, — Высокомерная ты сука…
Он замолчал, продолжая рассматривать лицо напротив, как вдруг услышал шаги сзади. Улыбнулся почти по-доброму и резко отпустил испуганную девушку. По его телу разливалось приятное чувство, он закрыл глаза и, откинув голову, ощутил невероятное веселье, почти возбуждающее. Вспоминал, как она часто дышала и старалась не смотреть ему в глаза, как нервно дёргалась ей верхняя губа. Испуг. Да, она в тот момент определённо была олицетворением слова «страх». Запуганная, оказавшаяся в тупике овечка, которая старается не терять самообладание, пытается выхватить поводья контроля над ситуацией из его сильных рук. Но он сжимает их крепко. И никто не понимает, что это нити, за которые Рауль дёргает, чтобы подчинять себе людей.
— Василина, там тебя родители зовут, — она повернулась и увидела обеспокоенное лицо Хенкина-младшего.
Боря внимательно осмотрел её, а потом кинул недоверчивый взгляд на Рауля. К тому моменту девушка уже вышла из беседки, сильнее кутаясь в плед. Она шла к Боре на дрожащих ногах, загнанно смотрела под ноги, и он понял, что ему точно не показалось.
***
Киса, кажется, весь измазан в машинном масле и мазуте. Господи, ну и дрянь. И нахуя ему вообще этот скутер, если от него одни убытки? Он чихает, трёт нос, потом опять чихает, издаёт тихое «блять» и поднимается на ноги, чувствуя что-то ужасно воняющее и липкое под носом. Гаечный ключ летит в сторону и со звоном падает на пол. Гена так и не пришёл, ссылаясь на головные боли после вчерашней тусовки, а Мел сказал, что освободится ближе к вечеру. Солнце потихоньку скрывалось за лилово-оранжевой линией горизонта, прощалось с землёй последними красными лучами и обещало вернуться завтра. Вечер уже наступил, а Егора всё не было. Киса злился, но скорее на себя, что он вообще взялся ремонтировать эту развалюху. Надо было Хэнка попросить — ему тут дел на пару минут — а Киса провозился полтора часа и всё, что получил — грязь да очередной повод повозмущаться. Смотрит на жёлтый скутер несколько секунд, вспоминает, когда последний раз ездил на нём. Понимает, что это было вроде в конце февраля, прикидывает, что месяц и без него нормально жилось.
— Да пошло всё в пизду! — экспрессивно взмахивает рукой, пинает стоящий у ног чемоданчик с инструментами, — Тссс, сука! — боль цепко ухватилась за пальцы ног. Придурок.
— Ой-ой-ой-ой-оооой, — слышится где-то сбоку чей-то осипший и прокуренный голос, — Кто ж это так нелицеприятно выражается? — Киса поворачивает голову и видит, как в ангар заходит вальяжной походкой дядя Саша, — А, так это ты, Ванька…
Кислова тут же передёргивает от своего же имени — настолько редко приходится его слышать. Он чуть склоняет голову набок и внимательно, с прищуром изучает мужчину. Как обычно с бутылкой в руке, в потрёпанной куртейке, тельняшке и причудливой шапке, из-под которой торчат русые кудри. Лицо какое-то грязное, но у самого Кисы сейчас не лучше.
— Чего сам тут? — мужик осматривает ангар, проходит дальше, и по-хозяйски плюхается на диван.
Этот вечно-пьяный и до ужаса болтливый мужчина не вызывал никаких негативных эмоций у импульсивного юноши, которого хлебом не корми — дай кулак о чьё-то лицо стесать. Он казался Ване не плохим человеком, просто потерявшим смысл этой жизни. За свою «трезвую» жизнь он многого добился, а потом обстоятельства поставили его раком. Жаль, конечно. Болтает он много и не по делу, но болтовня эта безобидная, часто весёлая и вовсе не грузит тебя. Иногда, мужчина уходил в разглагольствования о чём-то высоком, философском, и тут же речь его становилась более складной, понятной и действительно интересной. Оттого и гнать его не хотелось, ну ещё исходя из чувства уважения и благодарности за этот заброшенный парк, где, собственно, и располагался ангар и всеми излюбленный самолёт.
— Хотел скутер починить, — отряхивая спортивные штаны от пыли, объясняет Киса.
— Не получилось? — с некой издёвкой в голосе спрашивает мужчина.
— Не-а.
— Ну, мне понравилось, как ты выразился, — хмыкает он и отпивает из зелёной бутылки, причмокивая, — Да пошло всё в пизду, ха-ха! — повторяет слова Кисы и размахивает руками. Пиво раскачивается и вскоре над горлышком возникает слой пены, который он сразу же старается сдуть, но ничего не получается, — Теперь мы с тобой оба чумазые, — усмехается он и показывает руку, что вся в липком пахучем алкоголе. Будто до этого он был чище.
Но Киса не может сдержать глупой улыбки, несмотря на абсурдность его слов.
— Да, дядь Саш…
— Слушай, а серьёзное чё-то с драндулетом твоим? — он чуть привстаёт с дивана и всматривается в скутер.
— Ебать, если бы я сам знал, — доставая из кармана пачку сигарет, хмыкает парень.
Ваня заметил, как Проповедник задумчиво уставился на его скутер, сощурившись и поставив подбородок на горлышко бутылки.
— Предлагаю сделку, — глаза мужчины азартно сверкнули, а Киса недоумевающе нахмурился, — ты мне сигарету, а я посмотрю твой «дрынчик».
Ваня прыскает со смеху, замечая хитрую физиономию Проповедника, и тут же достаёт из картонной пачки, обёрнутой целлофаном, две сигареты.
***
Хэнк стоял рядом с отцом. Он вполуха слушал разговоры взрослых, иногда до ушей доносился смех Анжелки, а перед глазами застыла интересная картина. В беседке, из которой все резко переместились к мангалу, остались только Рауль и Василина. Хэнк насторожился, заметив, как он резко поменял своё местоположение и теперь сидел рядом с девушкой, которая такой компании была совсем не рада. Боря подошёл чуть ближе, обратив внимание на абсолютное равнодушие всех присутствующих, и стал наблюдать за ними. То ли из чувства долга перед Василиной за спасение жизни Вани, то ли из-за своего благородства, а может и из-за потребности передать ей привет от Кисы, он готов был хоть сейчас начистить рожу уроду-Раулю, который был к ней небезопасно близко. Ему не слышно, о чём они говорят, но по испуганному лицу Васи становится понятно, что не о чём-то хорошем. Он хватает её за руку, притягивает к себе и что-то долго шепчет, пока девушка боязливо еле заметно дёргает рукой, в попытках освободиться. Боря срывается с места, в несколько широких шагов подходит к беседке и говорит:
— Василина, тебя там родители зовут.
Рауль отпускает девушку, усмехается, окинув Хэнка взглядом через плечо и отворачивается. Вася спешно идёт к Боре, он видит, как она вся трусится.
Они отходят чуть подальше от места, где только что чуть не остановилось её сердце. Она расслабленно выдыхает и смотрит в голубые глаза напротив. У Хэнка они вовсе не такие, как у Рауля. У Бори глаза добрые, ласковые и спокойные как вода в море, они иногда щурятся и бегают обеспокоенно, а иногда в изумлении выпячиваются. У него лёгкий и думающий взгляд.
— Спасибо, — благодарит Вася и замечает, как уголки губ парня дрогнули в улыбке.
— Не за что, — он кидает настороженный взгляд в сторону беседки и замечает, что Кудинов всё ещё там, а потом видит плетёную большую качель в самом начале сада, недалеко от ворот, — Пойдём, присядем? — он смотрит на Васю, которая держит за края плед и шмыгает носом.
Она осматривает сад, понимает, куда предлагает сесть Боря и кивает, соглашаясь.
— Он всегда таким был? — Хэнк опускается на качели вторым, чуть отталкивается ногами, и они раскачиваются.
Василина забралась с ногами, села в пол-оборота к Боре, склонила голову, почти положив на колени и чуть нахмурилась, сначала не понимая, о ком говорил Хенкин, а потом увидев, что он всё ещё наблюдает за Раулем.
— Наверное, да, — пожимает плечами девушка, стараясь вспомнить, когда впервые столкнулась с агрессивным поведением старшего брата лучшего друга, — Я, в целом, плохо помню детство, — она копалась в немногочисленных воспоминаниях, но там всплывал лишь один образ, который казался ей очень знакомым и болезненным, поэтому она прекратила мучить свой мозг, — Это, вроде как, нормально, просто странно… — Василина замечает заинтересованный взгляд Бори, — Я хорошо помню места, некоторые ситуации, но я плохо помню людей, которые были в то время, — и действительно, в её памяти даже облик отца и матери был размыт, проглядывались некие очертания, но целостной картинки не было, — Единственное, что я отлично ощущаю и сейчас — это эмоции, испытанные тогда.
Хэнк слушал Василину с особым вниманием, не отрывая глаз. Ему было интересно, он ни от кого раннее такого не слышал, а сам отлично помнил своё детство, в особенности, людей с которыми его провёл. Глаз он не мог оторвать от того, как красиво играли в алых закатных лучах волосы Василины, оплетая её тело чуть ниже поясницы кучерявыми лианами. Удивительно красиво. Внешне девушка его ничуть не привлекала, ему нравились более округлые и мягкие черты лица, а у Васи они были точёными и острыми, даже немного грубоватыми. Но волосы… Точно у сказочных принцесс, русалок и фей. Оксана часто читала ему перед сном книжки про этих мифических существ, и он почему-то представлял их себе именно так.
— Рауль конченый психопат, — равнодушно бросает Боря, — Он столько раз лез к моей сестре, Анжелке тоже доставалось, вот и к тебе пристал…
Василина всё ещё чувствовала некую дрожь, когда вспоминала, как он страшно улыбался и облизывал сухие губы.
— Он всё время только и занимается тем, что изводит и достаёт людей, играет с ними, давит, как только родившихся котят, — сетовал Боря, активно жестикулируя.
Василина слушала и нехотя думала о том, что под описание Хэнка подходит не только Рауль. Она уставилась себе под ноги, смотрела на ровно выстриженную траву. Зелёная, сантиметра три от земли, не больше.
— А Кислов разве не такой же?
Боря резко затормозил ногами о траву, услышав вопрос, и посмотрел на Василину. Сидела смирно, не двигалась, абсолютно спокойная и непринуждённая. Смотрела на газон.
***
Александр подтянул протёртые в районе коленей штаны и сел на корточки. В зубах была зажата сигарета, часть жёлто-оранжевого фильтра торчала изо рта. Он озадаченно посмотрел на скутер и потом поднял глаза на Кису.
— Так, а он хоть заводится?
— Не-а, — подкурил парень, — впервые такая хуета, — он протянул Проповеднику зажигалку и тот не стал отказываться, тут же подкурив сигарету.
Белый лёгкий дым выходил изо рта мужчины густыми клубами. Он задумчиво осмотрел скутер, опять зажал сигарету между зубами и протянул руки к «внутренностям» транспорта.
— Карбюратор проверял?
— Ну, я боюсь его разбирать, — честно ответил Киса, — внешне осмотрел, вроде в порядке.
Проповедник недовольно хмыкнул и искоса посмотрел на юношу, который чесал затылок и хмурил брови. Будто тоже старался разобраться в проблеме.
— Бестолочь ты, Ванька! — усмехнулся мужик.
— Схуяли? — тут же отозвался оскорблённый юноша.
— Ну, карбюратор — это ж то, что чаще всего ломается, — он потянул носом воздух с характерным резким звуком, — Оой, а ты боишься разбирать, хе-хе, — он противно засмеялся и Киса поджал губы, стараясь не бесится, — Ладно, щас посмотрим. Где у тебя инструменты?
Ваня кивнул головой чуть в сторону от своих ног. Туда, где стоял небольшой чемоданчик с инструментами Хэнка.
— Ага, не густо, конечно… — он достал гаечный ключ и стал над скутером, согнувшись, — Ну, подседельный отсек ты снял, молодец… — Проповедник затянулся и шумно выдохнул, — Теперь надо открутить воздушный фильтр.
Киса устал стоять и забегал глазами по ангару, стараясь найти пару табуретов, чтобы сесть смог и дядя Саша. Увидел один у воздушного хоккея, второй почему-то валялся у входа сбоку двери. Принёс, поставил свой и сразу же сел, протянув второй Проповеднику.
— Поставь пока тут, — он махнул рукой сзади себя, пока руки активно копошились внутри подседельного отдела скутера.
Киса молча кивает и выполняет просьбу. Смотрит на сосредоточенное лицо, будто несколько секунд назад этот мужик не старался как можно красочнее сказать «в пизду», а потом не облизывал грязные руки в пиве. Уверенные движения, точное знание того, что делает. Вопрос назрел сам собой:
— Дядь Саш, а вы механик по образованию?
— Хуй, залупа, краник, я — автомеханик, ха-ха-ах! — смеётся он, а Киса снова нелепо улыбается, — Автослесарь я, хотя по профессии работал пару лет всего.
Он на мгновенье прекращает заниматься исследованием проблемы и поднимает голову. Смотрит куда-то вперёд, делает последнюю тягу и выкидывает окурок рядом с собой.
— Помню, приходил после рабочего дня, — мужчина уперся грустным ностальгическим взглядом прямо в стену, словно увидел там картинку того, о чем говорил, — и садился за чертежи парка аттракционов, — он горько вздыхает и снова опускает взгляд к скутеру, — Отвёртку дай, — говорит Александр, не смотря на Кису.
Парень тут же тянется к чемодану, передаёт ему инструмент и садится обратно на место.
— По выходным бегал к Ленке на свидания, — продолжает придаваться воспоминаниям Проповедник, возвращаясь к работе. — Наташкина мамка, — он закусывает губу и опять на секунду останавливается. Тянется к пиву, что стоит на полу, около его ног. — Красивая она была, стервозная правда, но за такие глаза, — он делает пару глотков алкоголя, — За такие глаза, Ваня, можно сука всё простить, ха-хах, — дядя Саша мечтательным взглядом посмотрел наверх, вытирая рот рукавом куртки. — У дочки её глаза, — Киса съеживается, замечая, что у самого Проповедника глаза на мокром месте, но мужчина тут же собирается, чуть трясёт головой и смотрит на него. — Характер, сука, тоже мамин.
Потом он замолкает и снова принимается крутить, разбирать карбюратор, пока Киса лезет в карман за очередной сигаретой.
«
За такие глаза можно простить всё…»
Он крутит колёсико, с первого раза крикет не хочет работать и он чуть трясёт его, хотя это никак ситуации не поможет. И скуренная пачка сигарет, и литры выпитого алкоголя, и килограммы снюханного, и миллионы скурченного — ничего не поможет. Только убьёт, но даже перед смертью он будет видеть эти глаза.
— Ты ж с моей Наташкой учишься? — поворачивается на него дядя Саша.
— В параллели, — отвечает Ваня и протягивает ему сигарету, но на удивление мужчина отрицательно качает головой.
— Чем по жизни заниматься планируешь?
— Хуй его, — пожимает плечами Киса, стараясь не думать о будущем. — Как пойдёт.
— Та никак оно блять не пойдет, Вань, — ухмыляется Проповедник. — Я, знаешь, вообще мечтал писателем стать в твоём возрасте, — он кладёт отвёртку на место и достаёт карбюратор. — Так-с, посмотрим… — он крутит деталь в руках. — Нежный возраст, хороший, но самый ломающий.
— Писателем? — с усмешкой переспрашивает Киса, замечая, как лицо собеседника становится серьёзным.
— Да.
— И о чём бы вы писали, дядь Саш?
— Как о чём? — с искренним удивлением спрашивает мужик. — О любви, конечно, о чём ещё?
Ваня вдыхает никотин, но всё никак не чувствует хоть отголоски расслабленности. Разговор у них какой-то слишком…личный, что ли?
— Хуйня, дядь Саш, — насупил брови Киса.
— А что ты вообще знаешь о любви? — вопросительно выгибает бровь мужчина и заглядывает в тёмные глаза. В них ответ виден сразу — ничего он не знает, — О настоящей, — уточняет он. — Не все эти ваши поебушки на тусовках, — пренебрежительно кидает Проповедник, — а когда кровь в жилах стынет от того, что ты её просто видишь. Что-то дикое чувствуешь, незнакомое, необузданное, реальное желание, страсть, — он говорил всё это с таким воодушевлением, что его голос звучал необычайно молодо и звонко, но Киса не разделял радости и мнения мужчины. Сидел со злым взглядом, быстро делая все новые тяги, — Это такие эмоции, такой адреналин… Ебанешься! — восклицает мужчина и внимательнее рассматривает карбюратор. — Так вот, чувство это и любовью обозвать нельзя. Что-то нечеловеческое… По ощущениям и чувствам, будто страх.
Ваня закатывает глаза, про себя радуется, что эта тирада наконец-то окончена. В очередной раз подносит сигарету к губам, прикрывает глаза, тут же видит чужие напротив и дёргается:
— Хуйня.
И это можно расценивать, как ответ на устный опус Проповедника, который тихо усмехается, замечая резкие движения парня и меланхоличное свечение глаз. Он хорошо знает эту реакцию, поведение. Дядя Саша, ведь тоже когда-то был молодым, экспрессивным, шальным.
Он ведь тоже когда-то был влюблённым.
***
Её глаза выражали прямую усмешку и что-то ещё, что Боря распознать не мог. Слишком много и одновременно будто ничего. Вроде сказала абсолютно серьёзно, а насмехается. Ему стало как-то неуютно, да и сам вопрос приятным не назовёшь. Ответ пришлось искать долго, ибо односложным «нет» тут не попишешь. Он сидел мучился, старался правильно сформулировать мысли, гнал из головы идею о том, что Киса с Раулем может действительно в чём-то похожи. Прокручивал поведение каждого, сопоставлял, анализировал и пришёл к выводу, что естественно они не похожи. Бред всё это. Пока он заставлял активно крутиться шестерёнки в мозгу, Василина казалась абсолютно спокойной, будто для себя ответ давно нашла, и он не совпадал с его ответом. Задача переубедить её тут же возросла и окрепла, почти получила реальные очертания.
— Я не знаю, что происходит у вас с Кисой, — он повернулся на неё и тут же увидел, как нехорошо блеснули зелёные глаза, — и происходит ли что-то вообще, — добавил он, чтоб смягчить настрой девушки. — Просто знай одно: единственное, что объединяет их с Раулем, так это город, в котором они живут. Рауль — мудак полный, пользуется девушками, — Боря остепенился, подумав про Ольгу Владимировну и её ребёнка. От Рауля, сука. Сжал кулаки, до скрипа соединил челюсти, сглотнул и продолжил, — Кудинов издевается над людьми, играет со всеми, ни к кому не привязывается. Он социопат, человек, которого вообще в общество пускать не стоит. Он вызывает только отвращение и страх, — Боря замечает, как внимательна к его словам девушка, — А Киса… — он замирает и жмурится от внезапного света фар. К воротам подъехала машина, и он кинул озадаченный взгляд на Васю, — Кто это?
— Без понятия, — рассеянно ответила она.
— Так вот, — вспоминая на чём он остановился, продолжил Хэнк, — Киса же просто идиот вспыльчивый, понимаешь?
— Более чем.
Дверь машины хлопнула, привлекая всеобщее внимание. Василина резко посмотрела на вышедшего. Точнее, вышедшую — женщина в синем плаще, с красивыми светлыми волосами. Внутри неприятно закололо. Кто это?
— Знаешь её? — замечая взгляд Квятковской, поинтересовался Хэнк.
— Нет, — неуверенно покачала головой. — Продолжай.
— Он всё делает не со зла, сам страдает от этого, винит себя. Киса из тех дурачков, которые искренне верят, что лучшая защита — это нападение, — усмехается Боря. — Он живёт в вечном страхе показывать свои эмоции, копит их, а потом и случаются вспышки агрессии, — и Боря помнит каждую. Каждый раз, как кулак друга больно соприкасался с его лицом. — Он действует, а потом думает. В этом их главное отличие с Кудиновым, — он смотрит прямо в глаза Василине, чтобы она точно поняла. — Киса — человек-эмоция, Рауль, напротив, всегда следует придуманному сценарию, искусно манипулирует и добивается своего. Тварь. — Зло выплёвывает Хенкин и слышит восторженный визг Катерины.
Женщина семенит на каблуках, подбегает к воротам, за ней следует муж, а после родители Анжелы.
— То есть ты хочешь сказать, что Кислов боится быть настоящим? — усмехается Вася.
— Нет. Дело как раз-таки в том, что он самый настоящий из всех, кого я знаю.
И она кивает. Почти соглашается, хочет об этом поразмышлять, но краем глаза замечает, как во двор вместе с женщиной, которая больше не была незнакомой, зашёл молодой парень. Думать больше не может. Сердце почти останавливается, а в голове проносится море воспоминаний из детства. Теперь они яркие и реальные, теперь у людей там есть лица. И это ужасно.
Она замечает Илью, который тоже бежит навстречу неожиданным гостям, а потом он видит её и меняет направление.
— Кстати, Киса просил тебе передать… — она старается сфокусироваться на словах Бори, но это даётся нелегко.
Потом к ней подбегает Илья, молча хватает за руку и тащит в сторону, где все стоят. Она еле перебирает ногами, старается удержать одной рукой плед, но получается плохо, и, когда она почти подошла, он соскользнул с плеч и тихо упал на ровно постриженный газон, куда-то рядом с сердцем.
Парень нагнулся, поднял серый мохер и протянул Василине, которая не могла не смотреть на изменившееся лицо. Улыбнулся. В саду зажглись фонари. Лицо его двоилось. Реальность перестала что-то значить.
— Привет.
