(Со)зависимые.

       Вот я богохулил.       Орал, что бога нет, а бог такую из пекловых глубин, что перед ней гора заволнуется и дрогнет, вывел и велел: люби!

(с.) В.Маяковский

      Василина очень любила сказки. Она тогда ещё вовсе не понимала, что значит «любить», но всегда с упоением слушала о том, как отважные рыцари и прекрасные принцы сражаются с ужасными драконами, чтобы спасти из заточения в каменной высокой башне хрупких и изящных принцесс. Мелодичный голос мамы вещал перед сном, убаюкивая, о том, как злые ведьмы заколдовывали юношей, после чего великолепной красоты принцессам приходилось целовать жаб. Сила любви всегда побеждала, и принцы возвращали прежний облик, сразу спеша стать на колено и предложить дамам сердца выйти за них замуж, объединить королевства и жить в любви и мире. Везде была эта незнакомая и непонятная ещё совсем крохотной Васе любовь…       Принцы любили принцесс, принцессы любили принцев, даже ведьм и колдунов когда-то кто-то любил. Они-то и злыми стали из-за нехватки этого чувства, потому что им разбили сердце. Получается, могущество и сила вовсе не в рыцарях и принцах, а в любви? В сказках единственными, кто оставались без любви, всегда были драконы. Они — ужасные монстры, облачённые блестящей чешуёй — обычно погибали, не познав этого чувства. Если так подумать, то это ведь несправедливо? В тех же историях, что мама с выражением читала Василине, мораль была в том, что любви достоин каждый. Даже драконы… Но тогда Василина, которой было пять лет отроду, абсолютно не думала об этом, она, как и все девчонки, мечтала о принце. Отважном, благородном, храбром, сильном, бесстрашном и очень-очень красивом. В заточение в каменную тюрьму ей не хотелось, но вот, чтобы в жизни её был принц, Василина была очень даже не против. Только оставался один вопрос: «что такое любовь?»       Она каждое утро просыпалась от нежного прикосновения папы к её руке, что всегда выглядывала из-под одеяла. Солнце, которого в детстве будто было больше, проникало сквозь окна, лениво щекотало белоснежную кожу. Вася шла умываться, на раковине стояло её любимое мыло с запахом жвачки и клубничная зубная паста. Мама всегда покупала их специально для дочки. Потом, девочка, чувствуя освежающий привкус клубничного ментола, шла завтракать. По дороге, готовилась к тому, что вкус любимых блинов со сгущёнкой будет немного неприятным и терпким из-за зубной пасты. Мама приветствовала её тёплой, как ягодный чай в кружке, улыбкой и приглаживала растрёпанные волосы. Они завтракали, общаясь, смотрели краем глаза телевизор, по которому каждое утро папа включал любимые мультфильмы Васи, хотя сам предпочёл посмотреть новости.       Наверное, ещё тогда маленькая лохматая и заспанная Василина должна была понять, что значит любовь. Она всегда жила в их доме, приходилась постоянным обывателем. Удивительно, как на неё не выставляли четвёртый набор столовых приборов? В каждом луче солнца, в каждом порыве скрипучего сквозняка и в каждой пылинке на рамке от фотографии, где были изображены Квятковские — везде была любовь. Она была незаметна и невидна, её нельзя было пощупать руками или поиграть с ней, её не услышать и не увидеть, поэтому она была неясна Василине. Маму и папу она любила — это происходило будто бы негласно, у неё и шанса не любить их не было. Любила мультфильмы про круглых забавных зверьков, про фей, про маленьких разноцветных пони и про многое другое. Она любила блинчики с чем-то сладким, любила чай с малиной, любила бабушкины пирожки с картошкой, любила лето и любила сказки. В них всегда про любовь, от которой замирает сердце, уходит куда-то в пятки (такое может быть вообще?), про любовь, которая заставляет рыцарей сражаться с драконами. И Василина, слушая это, а потом сама читая, расстраивалась, ведь ради чая с малиной или любимого мультяшного персонажа она не побежит драться с чудовищем. Значит, это всё не любовь?       И жизнь, будто бы специально, чтобы доказать ей, что любовь есть и что Василина может любить, пусть ей всего семь лет, преподнесла подарок. По правде говоря, этот подарок жизнь дала Василине, когда самой девочки на свете ещё не было, но разглядеть всю красоту и ценность презента она смогла только в том возрасте. Она помнит как сейчас, насколько лето перед первым классом выдалось жарким и насколько соседский мальчишка Матвей был очаровательным.       Он не жил в шикарном замке с разводным мостом и крепкой стражей, носил самые обычные тканевые вещи, вместо железного облачения, да и драться с драконами, к слову, мальчик тоже не умел. Не приходилось как-то за девять лет жизни повстречать что-то настолько здоровое и огнедышащее. Матвей был обычным мальчишкой, который любил бегать с Ильёй, играя в «стрелялки» и трепать за красиво-заплетённые волосы Васю. Он был самым обычным соседским ребёнком, но Василина чувствовала между ними огромную пропасть.       Матвей Шведов был точно из сказки — весь такой отважный, на пол головы выше Васьки и Ильи, на два года старше, он был смелым, весёлым и просто неописуемо крутым. Они знакомы с детства: мама Матвея — одноклассница отца Васи, а его папа — партнёр по бизнесу Кудинова. Такой вот круговорот знакомых лиц в природе, но среди всех этих лиц, она выделяла лишь одно. Яркие голубые глаза, пшеничные мягкие волосы, пухлые щёчки и лучезарная, тёплая, как само солнце, улыбка.       Василина не помнит, в какой период точно почувствовала, что всё — теперь она любит! Просто в очередной раз, когда они неизменно гуляли в саду Кудиновых, когда солнце уже стремилось скрыться за горизонтом, один из его предзакатных лучей коснулся кожи мальчишки, что раскатывал её на качелях. Вася завороженно проследила взглядом за тем, как свет падает сначала на глаз, блестит на кончиках ресниц, потом проходится по розоватой щеке и скрывается в щели между белоснежными зубами. Матвей только что, кажется, съел солнце, но свет продолжал золотисто-оранжевой вуалью опускаться на Землю. И тогда, наблюдая за тем, как волосы Матвея на солнце становятся полупрозрачными, и вокруг него образовывается золотой ореол, Василина поняла — Матвей Шведов и есть свет. Он больше, чем картонный принц из сказок, он важнее блинчиков на завтрак и намного ярче солнца.       Наверное, это и есть любовь — думать о человеке, хоть и таком маленьком, весь день, не замечая, как все остальные вещи отходят на второй план. Для Василины, чей мир всегда был очень велик и разнообразен, даже в её семь лет, этот мальчишка стал важнее всего. Он и был её миром. Они проводили каждый день вместе. Первоклассникам Илье и Васе очень льстило, что такой взрослый и самостоятельный Матвей, продолжает гулять с ними, а не со своими одноклассниками. Они бегали, веселились, катались на велосипедах, падали с них, сбегали к морю втайне от родителей, и Матвей всегда был зачинщиком очередной шалости. Его смекалка и воображение ещё больше привязывали Василину к светловолосому мальчику. Он постоянно улыбался, отчего света в нём казалось ещё больше. Каждая его улыбка и брошенный на Василину взгляд давали ей силы, она чувствовала себя особенной рядом с ним, но робость и пугливость не позволяли ей признаться в своих чувствах.       В один из дней этот свет померк.       Им с Ильёй тогда было по 11, а Матвею почти 13. Василина хоть и плохо, но всё же помнила тот день, когда она проснулась летним беззаботным утром и первое, что увидела, был чёрный сарафан, который висел на вешалке на дверце шкафа. Дома было чересчур тихо и непривычно, Вася аккуратно встала с кровати, прошла в коридор, подошла к краю лестницы. На столе в кухне, за которым сидели родители, облачённые во всё чёрное, стояла ваза — та самая, которую они так долго выбирали с папой. В вазе покосившись, стояли четыре чёрные гвоздики.       Этот день она помнит смутно, но дата навсегда въелась в её мозг — 12 июля — день смерти Шведова Кирилла Олеговича, но ещё лучше она помнила другую дату — 13 июля — день рождения Шведова Матвея Кирилловича. Она не понимала тогда в чём дело, мозг отказывался принимать реальность, и Вася всё надеялась, что сейчас проснётся и снова побежит весёлая гулять, перекусив мамиными блинами со сгущенкой. Всё будет хорошо всё будет хорошо всё будет хорошо всё будет хорошо всё будет хорошо.       Вася уже не читала сказки и не восхищалась принцессами, а в её жизни остался всего лишь один принц, который интересовал её. Принц, который в тот день стоял напротив чёрного камня с двумя датами, одетый вовсе не в прекрасные одежды, расшитые атласом и рюшами, а во всё чёрное. С двумя гвоздиками в руках.       Лёгкий ветер развивал рыжие кудри, перевязанные лентой. Василина старалась дышать, но воздух тут был невозможно тяжёлый и горячий. Её окружали люди, много людей, которые молча стояли, рассматривая под своими ногами землю. Кладбищенскую. Она сжимает руками края чёрного сарафана и старается не поднимать взгляд, чтобы не видеть Матвея. Впервые в жизни, она не хотела на него смотреть. Его больше не окружал магический свет, пылающее зарево больше не подсвечивало его глаза. Её принц, рыцарь, стоял, не шевелясь, смотрел на то, как подходят родственники, кладут на могилу цветы. Даже тогда, лишившись всей силы, отваги и смелости, когда в глазах Василины Матвей наконец-то стал обычным, но не менее дорогим сердцу мальчишкой, он не плакал. Ни единой слезы не скатилось по лицу. Он подошёл к недавно закопанной могиле, опустился на колени, положил руку на глиняную землю и сверху всех венков появились две гвоздики. А потом он встал, отряхнул штаны и поднял голову, встречаясь глазами с Васей. Девчонка вмиг оторопела и вжалась спиной в маму, стоявшую сзади. В Матвее не то, что света не было, в нём не было жизни.       Последней цветы на могилу клала жена. Марина Шведова грациозно обошла людей, которые, кажется, вовсе про неё забыли, и посмотрела на сына. Чуть ему улыбнулась, подошла, взяла за руку и поцеловала в щёку. Мальчик тут же пришёл в себя, встряхнул головой и чуть отошёл, чтобы дать возможность маме попрощаться с отцом. Женщина выпрямилась, как по струнке, шёлковый шлейф светлых волос волной опустился на ровную спину. Она шагнула, и длинное платье качнулось за ней вслед, замерцав на секунду под солнечным лучом. Наверное, чистым везением Марины Шведовой было то, что никто не видел её глаз в тот момент. Безразличных, чудовищно-равнодушных глаз. И ей самой было противно, что она не ощущает ничего, никакой скорби и горечи утраты. Она встала, выдохнула — ужасно выдохнула, почти прохрипела, и чувство вины заклокотало где-то в глотке. Её внезапно скрутило чуть ли не пополам. Она схватилась за живот, сын тут же подбежал к ней, и чувство отвращения и собственной мразотности накрыло её с головой. А секунду спустя, все эти дрянные эмоции и переживания потерялись где-то в районе плеча Эльдара Квятковского. Все окружили её, кто-то хватался за женщину и плакал, кто-то старался утешить, ведь всё это выглядело, как горе вдовы. Но Марина Шведова забыла обо всём на свете, вдыхая аромат мускуса и древесины.       Она сгорит в аду. Точно-точно сгорит, а в соседнем котле будет вариться он. И честно, ей было плевать, где и при каких обстоятельствах. Хоть в аду, хоть на похоронах мужа, главное — вместе. Она отвратительна в своей любви.       А Василина всё также стояла чуть поодаль, рядом откуда-то появился Илья, который сжал её ладошку и шепнул на ухо: «Надо потом подойти к Матвею». Она кивнула, стараясь найти светлую макушку в толпе. Он сидел на лавке, пока все утешали его маму, не позволяя пробиться к ней. И тогда на него снова обратило внимание солнце, чтобы показать Василине его заплаканное лицо.       Он снял доспехи, победил всех драконов, но теперь принцессе придется спасать его.       Стресс, горе и жестокость реальности в то время впервые помахали Василиной своими уродливыми лапами. Ей было очень тяжело, хотя имела ли он вообще право жаловаться, если в соседнем доме, погибал, точно розы, её маленький принц? Наверное, нет…       Первое столкновение со смертью произошло именно тем летом. Первое расставание тоже. Матвей не выходил гулять, не отвечал и никак не контактировал с ними. Они с Ильёй приходили к нему домой, но дверь всегда открывала тётя Марина и горестно улыбаясь, говорила: «Ребята, Матвею сейчас не очень хорошо… Он обязательно выйдет к вам как поправится, а сейчас он просил его не трогать. Я передам ему то, что вы приходили». Они не подошли к нему в день похорон, не смогли ничего сказать и никак поддержать. Для каждого из них это было очень тяжелое и травмирующее событие, но Вася и Илья потеряли хорошего знакомого дядю Кирилла, который всегда был рад их видеть в своём доме, а Матвей потерял отца. И они не смогли ему помочь с этим справится. Они всего лишь дети. И он всего лишь ребёнок, никакой не принц.       Через две недели после смерти Шведова, мать и сын покинули Коктебель. Оставив дом, бизнес, с которым до конца Марина так и не разобралась, друзей, былую жизнь. Уехали в Швецию. И Василина, узнав это, кажется, тоже потеряла свой свет. Они не попрощались, не поговорили. Она — та, которая так его любила всем своим детским сердцем, та, которая хотела, чтобы её спасали из лап дракона — не смогла исцелить и вылечить своего принца. И он бросил её на растерзание драконам. Правильно.       Спустя года, воспоминания угасли, скрылись на задворках сознания, чувства остались далеко в детстве, а человек вовсе пропал… Эта сказка оказалась с плохим концом, мама такие не читала. В сказках принцессы всегда остаются с принцами, а драконы погибают. Василина всегда хотела быть той самой прекрасной и любящей девушкой из маминых рассказов, которая готова была пойти ради любви на всё, но она оказалась не настолько смелой и отчаянной.       Василина Квятковская не может быть с принцем. Василина Квятковская не может стать принцессой. Василина Квятковская не заслуживает такого возвышенного чувства, как «любовь». Пусть её съест дракон.

***

— Привет.       Солнце уже почти не было видно, сумрак тихо-тихо опускался своим спокойствием на Коктебель. Был вечер, который близился к ночи. Ежедневный процесс. Скоро на небе должна показаться серебристая игривая луна, в сопровождении кокетливых звёзд. Но…       …светло. Василина почти зажмурилась, оттого, насколько вдруг стало светло. Будто ей фонарём в глаза посветили, и свет этот проходил даже сквозь закрытые веки. Стало нехорошо, голова резко начала болеть от бесчисленного потока воспоминаний, которые были будто пропитаны этим светом. Она чуть пошатнулась, в ушах зазвенело, и сознание ухнуло вниз, закрутилось в бешенном вихре воспоминаний, в каждом из которых, было это неестественное мощное свечение.       Каждое воспоминание ощущалось крайне болезненно, будто искусственно и вовсе ей никогда не принадлежало. Вот раз — кто-то залез ей в голову и подкинул их туда.       Василина полностью утратила связь с реальным миром, отказалась от всего, что можно было потрогать и почувствовать, отдалась своему прошлому в колючие объятья. Стояла, закрыв глаза, словно в трансе чуть покачиваясь, пока все вокруг бегали и рассыпались в счастливых возгласах.       Шведовы приехали! Марина и Матвей, ура!!! Марина и Матвей!!! Марина, Матвей, Марина, Матвей… Матвей Матвей Матвей Матвей Матвей. АААААААААААА.       Вспышка. Очередная вспышка света вывела её из этого полуобморочного состояния. Она открыла глаза, тут же увидела перед собой чужое лицо. Красивое чужое лицо. Вроде даже знакомое. Такое она видела перед тем, как оказаться на грани настоящего и прошедшего. Да, именно времени. Число — множественное, их было трое. Хотя, для неё тогда существовал он один.       Она встрепенулась, сжала и разжала пальцы, чтобы убедиться в действительности происходящего и пару раз взмахнув светлыми ресницами, начала изучающе осматривать Матвея. Очень фактурное, скуластое лицо, таких в модельное берут, да и рост высокий — Василина голову поднимает, чтоб рассмотреть его. Увидела бы она этого парня на улице — и в голову бы не пришло, что он тот самый озорной и бойкий мальчишка из её воспоминаний. Из самого сердца. Он совсем-совсем взрослый, статный и удивительно красивый. Теперь Матвей Шведов определённо точно стал принцем. Только вот Василина принцессой себя так и не считала. Недостойная, трусливая, а главное…больше не любящая. — Вась, — голос низкий, бархатистый, что аж кровь закипает, когда он произносит её имя. Произносит и дальше молчит, смотрит прямо в грязно-зелёные глаза, не боясь запачкать свои голубые кристаллы.       И не существует для них сада этого, города, остальных людей. Это такой момент, такой момент… Будь они в сказке Матвей, наверное, бы стал на одно колено и сделал ей предложение. Она бы согласилась. Но они не в сказке и, по правде говоря, никогда в ней не были. Он всегда был обычным мальчишкой, она — самой незаурядной девчонкой. Просто таким девчонкам свойственно придумывать, что такие мальчишки — вовсе не обычные, а сбежавшие прямиком из сказки отважные принцы. Для таких принцесс. — А?       Её голос звучит неуверенно, хочется выдрать гортань, язык и вставит заново. — Ничего, — он усмехается, но очень по-доброму, — просто забыл, как звучит имя твоё.       Она тихо ахнула, потому что слышать это было убийственно. Ещё убийственней было смотреть в эти хрустальные глаза. С хрупкой поволокой счастья, ведь в её воспоминаниях взгляд у Матвея был запуганным и уставшим. Господи… Зачем она вновь вспомнила тот день? Черный сарафан: она посмотрела на себя — сейчас на ней почти такой же, боже… Много людей, кладбище, двое угрюмых мужчин-могильщиков, плачь…очень много слёз и криков отчаяния, которым пахло всё вокруг. Горе и отчаяние — так пахли гвоздики в вазе. Так пахли гвоздики в руках у Матвея. Так пахли и его слёзы.       Василина почувствовала непроходимый ком в горле. Учуяла этот запах и погрязла до ушей в вине. И нет, не в красном полусухом, сделанном из терпкого винограда, а в человеческой, гадкой и всепоглощающей вине. Она вспомнила тот день, вспомнила, как ей было страшно, и вспомнила, почти почувствовала, как было страшно ему. А она никак не помогла, не подошла даже, просто обещала себе, что сделает это чуть позже. Кто же знал, что это позже затянется на шесть лет? И кто же знал, что всё это — большая часть её жизни так скоро сотрётся из памяти почти подчистую. Ровно до момента, пока он снова не появился и не зажёг свет. Теперь ей стал виден каждый уголок памяти.       И эта встреча такая странная, тихая, будто и не существующая… Как во сне. Потому что не слышно ни посторонних звуков, ни криков и смеха вокруг, ни-че-го. Только гулко бьётся вина, где-то в районе сердца. Василина чувствует, как в глазах начинает щипать и чаще моргает. Она не хочет начинать их встречу со слёз. Они на этом закончили.       Внезапно, как под заказ, дабы развеселить Васю, её руку перехватывают цепкие ухоженные пальцы. Она последний раз неуверенно смотрит на Шведова, вздыхает и снова обещает.       Теперь им точно надо поговорить.       Василина чувствует, как её уводят, начинают кружить, схватив за обе руки. Смотрит прямо перед собой — снова голубая, почти прозрачная радужка глаз. Женщина улыбается так широко и искренне, что Василину опять ослепляет. Звонкий молодой смех доносится до её ушей, она чувствует, как собственные волосы хлещут по лицу от того, что её ведут по кругу. Сквозь кучерявую завесу она видит, как в уголках глаз напротив собираются морщинки, как блестят в свете фонарей волосы. Матвей очень похож на маму. Те же кристально чистые глаза с проникновенным взглядом, та же мимика, те же гладкие светлые волосы, та же стать. У него не было и шанса родиться некрасивым. — Васенька, — женщина разводит её руки в стороны, не отпуская их, и улыбается ещё шире, — какая же ты красотка!       Девушка смущённо приподнимает уголки рта, прикрывает глаза. — Выросла! — восклицает Марина и резко останавливается. — Ой, как выросла! — она в один шаг подходит очень близко к Васе и смотрит прямо в глаза. — Ты очень, — рука с очень мягкой кожей прикасается к её лицу, пальцы нежно проходятся по впалой щеке, — похожа на отца.       Голос Марины звучит совсем тихо, немного грустно, и Василина хмурится, не понимая такой резкой смены настроения женщины. Она как-то пугающие пристально рассматривает её лицо, не убирая руки. Молчит и больше не улыбается. Разве такая реакция должна быть у людей после того, как они отмечают сходство между родителями и детьми? Разве Василина или её папа могут стать причиной для застывших в больших глазах слёз?       Этот вечер тянется необычайно долго, даже для 25 февраля. Даже для неожиданного визита и таких гостей. Чувства и эмоции переполняют, они выходят из людей, вместе с криками восторга и слезами радости. Теряются где-то в этом саду. В саду, где начиналось много историй, но не одна из них, кажется, не подошла к концу.       Марина Шведова тяжело вздыхает и отрывает глаза от Василины. Тут же встречается с практически такими же. Василина Квятковская уверенна, что глаза у неё мамины, может она и права. Но взгляд точно папин: такой же тяжёлый и непреклонный, нежный и любящий только для некоторых.       Сквозь года — для неё.

***

      Кажется, Киса когда-то слышал от кого-то, что можно смотреть на три вещи: на то, как горит огонь, течёт вода и, как другие работают. Он никогда не был ценителем эстетики, материальное интересовало его больше, чем природные метаморфозы, и он не ловил кайф от игры огня в костре или плавного течения воды в реке. И даже последнее зрелище, как оказалось, не могло претендовать на его постоянное внимание. Где-то через час хлопот Проповедника над его скутером, приправленных разговорами о великом и малом, ему стало скучно. Он скурил уже пятую сигарету, в очередной раз удивился выносливости своих лёгких и мысленно поблагодарил кого-то там о том, что до сих пор не выплюнул их на асфальт. Дядя Саша затих, усердно копаясь в карбюраторе, и Кисе оставалось только уныло курить и периодически харкаться. В целом, обычное времяпрепровождение для него.       Голову всё не покидал разговор о любви. С чего этот мужик вообще знал, что Киса не ведает ничего в этих делах? Да, у него не было серьёзных отношений, но они-то ему нахуй и не нужны. В конце концов, он элементарно любил маму, любил друзей и даже любил своего отца, о котором практически не знал. Он был уверен, что батя его — мужик ахуенный. Все хорошие люди рано уходят, значит, Киса будет жить дохуя долго. Раньше планета перестанет существовать под вечным гнётом Ваниной токсичности и грубости. Он — зараза, отравляющая даже почву. Скоро всё сгниёт, а он так и будет цвести в своей отвратительности.       Так вот, если возвращаться к этой тривиальной и измусоленной, как окурки, теме, то он мог сказать лишь одно. Любовь в его жизни, помимо друзей и близких, одна. Да, нездоровая, да — неправильная, но настоящая. Никогда в жизни его глаза не будут загораться сильнее, чем когда перед ними заблестит порошок в зип-пакете. Да, всё очень просто и, на самом деле, даже печально: Киса любил наркотики. Потом уже шли вечеринки, купания летними вечерами в море, слюнявые поцелуи с девчонками, даже секс стоял после. И причина была в том, что под наркотиками все эти вещи, действия и девушки были намного приятнее и ярче. Наркотики и любовь стояли у Кисы на одном уровне, потому что между ними был знак «равно». Не знал он ничего круче, настоящее и живее, чем ощущения, когда ты в трипе. Это и была его главная любовь. И нихуя ему больше не нужно. — Ванёк, — Проповедник поднялся на ноги и хлопнул рукой по корпусу скутера, — готово вроде.       Парень поднял на него затуманенный взгляд и удивлённо вскинул брови. — Проверяй.       Мужчина самодовольно усмехнулся и отошёл в сторону. Киса поднялся с места, осмотрел скутер и подошёл к нему. — А чё вы сделали с ним-то? — усаживаясь, спросил Ваня. — Ты сначала заведи его, а потом разговаривай, — дядя Саша достал из-за оттопыренного уха сигарету, которую Киса дал ему около получаса назад.       Киса шумно выдохнул и мысленно подготовил себя к разочарованию, которое его настигнет, когда эта рухлядь привычно не отреагирует на его попытки привести скутер в движение.       Наверное, ему стоит расцеловать эти золотые руки, потому что скутер, сука, ебучий скутер — завёлся. Протяжно заревел и резво дёрнулся вперёд, в попытке встать на дыбы. Ваня отпустил зажигание и усмехнулся. Повернулся на «ремонтёра», тот стоял и лыбился, зажимая в жёлтых зубах сигарету. — Я просто умею с транспортом ладить, Ванька, — он шмыгнул носом и протянул руку, намекая на потребность в зажигалке. Парень тут же достал её из кармана. — С машинами, — он поджёг сигарету, — проще, чем с людьми.       Дядя Саша опять горестно усмехнулся, посмотрел, будто сквозь Кислова и развернулся на пятках, намереваясь уйти. — Ты обращайся, если что, — бросил через спину он. — Дядь Саша, куда вы? — вскочил с сиденья юноша. — Давайте я вам заплачу хотя бы, а? — Ты ещё своё заплатишь, Вань, — внезапно сказал мужчина и остановился почти возле двери, поворачиваясь. — Сполна заплатишь.       Киса нахмурился, сжал руль руками и внимательно посмотрел на Проповедника. — О чём вы? — Ты молод и глуп, — приподняв уголок рта, заявил мужчина. — И душа у тебя есть, Ваня, — его уже коробило от того, сколько раз сегодня звучало собственное имя, — и сердце есть, а если есть душа и сердце, значит, ты способен любить.       Мужчина замолчал, затянулся табаком горьким и некачественным и заметил смятение на лице юноши. Ни черта не понимает. — И что? — угрюмо спросил Киса. — А любить — это прелестно, но во всякой прелести есть своё уродство, — он заметил, как Ваня нервно сглотнул. — Особенно, когда ты молод и глуп. Понимаешь, о чём я?       Блять, нет. — Ну, вроде. — Ты расплатишься, Вань, обязательно, расплатишься, — он достал сигарету изо рта и потряс указательным пальцем в воздухе, — но не со мной и не за починку скутера, — Проповедник последний раз затянулся, а после выпуская изо рта густой дым, наконец-то завершил свою речь: — Ты расплатишься за способность любить. Каждый из нас за это расплачивается. — Чем же? — не улавливая даже сейчас суть разговора, иронично спросил юноша.       И Проповедник не хотел ему отвечать, потому что не любил говорить очевидные вещи. Ему нравилось оставлять некую пищу для размышлений собеседнику, особенно, если собеседник молод и глуп. Особенно, если он и так знает ответ. Все знают ответ, просто не торопятся его озвучивать. Даже думать об этом не хотят.       Отвечать ему и не пришлось, потому что в ангар влетел Егор Меленин, чуть не сшибая с ног дядю Сашу, который стоял на выходе. Всё вопил про Анжелку какую-то — дочку Бабича, наверное — и про день рождения какого-то Куди.       Мужчина ощерился, покачал головой и вышел на улицу. Посмотрел на небо и выдохнул, почувствовав жжение в районе лёгких: — За способность любить, люди платят всем остальным…        «…ведь любовь — и есть жизнь» — продолжил он в своей голове.       Сплюнул под ноги и пошёл, куда глаза глядят. Молодые и глупые сами разберутся, пока у них есть душа и сердце — мозги отходят на второй план. Главное, чтоб любили. Ж и л и. А он уже вот несколько лет только и делает, что дохнет. Эх…

***

      Сад, освещаемый холодным светом нескольких фонарей и луной, всё больше и больше наполнялся разговорами, песнями, танцами. В воздухе сквозил аромат последней порции мяса, жаренного на мангале и спиртного, которого спустя столько часов будто не становилось меньше. Марина Шведова привезла с собой бутылку дорого и вкусного мартини. И вечное, давящее в груди чувство. Она привезла с собой любовь, которая прошла через столько лет, через столько других мужчин и всё равно она здесь. Все дороги ведут сюда, ведут к нему. И к бутылке мартини, которую она с радостью распивает с Катериной.       Женщины разговаривают обо всём, и одновременно диалог выходит каким-то удивительно пустым. Жизнь в Швеции, учёба Матвея, работа Марины и её личная жизнь. Эти темы по кругу сменяют одну за другой, а в центре этого круга, карусели прошлого и настоящего, всего одна тема. Одно имя, которое тут не осмеливается называть никто. Кирилл Шведов. Его не стало шесть лет назад. С тех пор, Марина Шведова так и не нашла другого, того, кто бы смог заменить покойного мужа. Только вот сам Кирилл также заменял, заполнял зияющую пустоту в сердце. Он отлично справлялся с этой ролью, и Марина, хоть и не была Станиславским, хлопая в ладоши кричала: «Верю!».        Верила ему. Потому что он не играл, а она — да.       И все вокруг ей верили. На похоронах она плакала мало, чертовски мало для 12 лет брака. Катастрофически мало для любящей жены. Больше, чем сама ожидала. Нет, Марина любила Кирилла. Любила, как человека, который воспитывал её ребёнка, который обеспечивал её безбедное существование, скрашивал серые будни, по утрам иногда приносил кофе, а вечерами иногда переносил спящую женщину из просторного зала в их уютную спальню. Она уважала его за то, что он, догадываясь о том, что она ни дня не любила, продолжал любить. Сохранял ей верность, как и она ему. Для вида, для сына и для самих себя. Выгоднее, проще. — Марин, я вот одного не понимаю, — начала Катерина, повернув голову в её сторону, — ты же красивая и успешная, — Шведова горько усмехнулась, предполагая, что собеседница имеет в виду, — Чего ты до сих пор одна?       Марина не спешила отвечать. Тихо вздохнула, огляделась вокруг. Её голубые глаза небесной чистоты и морской глубины запнулись о фигуру, которая казалась совсем мелкой и тёмной в слабом свете. Разум сам обрисовал силуэт нужными очертаниями и добавил красок, и она почти увидела, как он улыбался дочке. Внутри что-то неприятно дёрнулось и тут же успокоилось. — Ты так сильно любила? — спросила Катерина, нежно обхватив тонкими пальцами её предплечье. Марина чуть качнулась. Тонкая и высокая, такая гармоничная в своём изяществе. Точно осина, гонимая ветром.       Да, любила. И любит.       Но не того.

***

      Василина тихо усмехнулась и прикрыла широкий рот рукой. Посмотрела на папу, который только что поведал ей о том, как напился Илья. Они дожарили мясо чуть больше часа назад. Поели и отправились в дом, распивать коньяк, который припрятал для мужских посиделок Стас Кудинов. Оставили своих женщин мёрзнуть февральским вечером, а сами пошли согревать глотку горечью алкоголя. Браво, джентльмены! Ладно, справедливости ради, они предложили прекрасному полу переместиться в дом, но женщины и девушки, кутаясь в тёплые ткани, прогнали их, мол, давно хотели поперемывать им всем кости, а они своим присутствием только мешали. Василине не было кого обсуждать и чьи кости мылить, поэтому она бы с радостью отправилась в дом, но маме очень хотелось обсудить то, каким же красивым вырос Матвей. Василина кивала и улыбалась, действительно была согласна, но обсуждать не хотела.       А теперь вернулся отец, сказал, что ему надоело пить и стало душно. Ещё и дурно смотреть на то, как Стас неумолимо спаивает своего младшего сына. Илюша мальчик хороший, даже слишком хороший для пяти стопок коньяка подряд. — Пап, ну чего ты не остановил Стаса? — с укором смотрит на него дочь, — Илья же вообще не пьёт! — возмущалась она. — Да я хотел, Вась, хотел, — сдерживая смех, оправдывается Эльдар. — Просто, когда он начал вопить: «Я мужик! И я выпью!», то как-то страшно стало пытаться забрать стакан из его рук.       Василина недовольно цокнула и повела глазами. Стало ясно, что за благополучие Ильи беспокоится только она. — Ты чего, как квочка над ним трусишься? — мужчина приобнял её за плечо. — Илюха взрослый пацан, я в его возрасте уже девчонок на машине отца катал, — самодовольно усмехнулся Эльдар. — Давай без подробностей, пап, — Василина уловила аромат крепкого алкоголя от отца и, чуть скривившись, отошла в сторону. — А мне интересны подробности, — за её спиной послышался голос Матвея.       Девушка незаметно дрогнула и посмотрела прямо перед собой. Через мгновенье на её острое плечо мягко опустилась юношеская ладонь. — О, Матвей! — мужчина почесал короткую бороду и улыбнулся. — Я тут Ваське рассказываю, как Илья наклюкался. — Да, — сдавленно усмехнулся Шведов, — Илья, конечно, совсем с алкоголем не дружит. — Естественно! — прыснула от раздражения Вася и ловко выскользнула из рук Матвея. — Он никогда не пил ничего крепче шампанского! — она встала между ними и яростно вступалась за друга. — А вы, алкаши, — Василина сдула с лица упругий рыжий локон и поочерёдно посмотрела на каждого, — споили его.       Матвей и Эльдар переглянулись и немного помолчав, рассмеялись. Василина фыркнула и задрала голову. Парень увидел в этом жесте Ваську. Не ту девушку, которая сегодня уронила под ноги плед, а девчонку из его воспоминаний. С вечно-растрёпанными волосами, ту, которая часто вот так препиралась с отцом и гордо задирала подбородок, когда её задевали или обижали чьи-то действия или слова. — Ладно, Васют, — её очень бесило, когда пап называл этим дурацким прозвищем, — если тебе так важно, то я схожу проконтролирую Илью, — она смягчила взгляд и почти довольно кивнула. — Спасибо.       Папа ушёл, оставил их двоих, и Василина тут же ощутила, как на её плечи навалился весь мир. Всё прошлое с щепоткой настоящего заныло в районе позвоночника. — Василина, — Матвей обратился к ней как-то очень чеканно, будто много раз репетировал, — пошли покатаемся, — он кивнул головой в сторону качелей.       Плетённых, больших и чуть раскачивающихся от порывов ветра. Сегодня на фотке были именно эти качели, они были единственным, что не поменялось спустя столько лет. — Пошли.

***

— Ну, чё пишет? — Киса заглянул в экран телефона друга. — Ещё ничего, — с досадой отвечает Мел и смотрит на скутер. — Так мы точно доедем?       Честно говоря, Кисе очень не нравилась эта затея. Ехать через полгорода на только что починенном скутере, чтоб Егор на 15 минут увиделся с Анжелой — полный бред. Но в этом и был весь Мел: как угодно, на чём угодно, во сколько угодно, — лишь бы увидеть её. Было около 10 часов вечера, когда Егор вбежал в ангар, спугнув Проповедника и начал распыляться о том, как бедненькой Бабич там скучно и как он хочет скрасить её одиночество. Гена на отказ не соглашался на эту авантюру, он сегодня весь в делах. Пришлось Кисе пожертвовать своим временем, а возможно и скутером. Неизвестно, в каких кучугурах живёт Кудинов. — Метростроевский переулок, 7, — Егор озвучил написанное в только что пришедшем сообщении от Анжелы. — Я не ебу, где это, — Киса всё еще искал причины не ехать. — Я знаю, где это, — отозвался Мел, который был готов чуть ли не сам за руль сесть.       Киса провёл языком по всей полости рта, потом сплюнул себе под ноги и подошёл к скутеру.       Егор посмотрел на него с дебильной улыбочкой: — Написала, что очень ждёт!       Да, Анжела может и ждёт Егора. Не от большой любви, но ждёт.       А Кису там никто не ждёт, но он сам появляется.       Мотор заревел. Расплата приближалась.

***

      Её яркие и на вид горячие, как сам огонь, кудри взлетали каждый раз, как Матвей хватал поручень качели и, резко ведя в противоположную сторону, отпускал. Он катал её, слушал тихий смех, но в голове звучал другой — заливистый и по-детски искренний. Очень знакомый и далёкий, хранимый на задворках сознания. Стоит закрыть глаза и перед ним весёлая девчонка мотает ногами в воздухе, смахивает волосы с лица, возмущается, что он катает так слабо. Её щёки надуваются в смешной гримасе, а брови хмурятся. Непосредственная и озорная. Он помнил её такой. — Ты очень изменилась.       Выросла. — Ты тоже, — пожимает она плечами.       Больше не держится, не боится упасть. — Как учёба? — спрашивает девушка, чтобы хоть что-то звучало, кроме звенящей тишины и громких мыслей о том, что она виновата. В чём?        Истина в вине, вина — в истине.       В том, что не поддержала. Он всегда был с ней, помогал, был стойкой опорой в свои малые года. Она видела в нём принца, эфемерное создание в человеческом облике. Сказочный рыцарь в теле мальчишки.       Мальчишка. Просто мальчишка. Сломленный и разбитый скорбью.       Девчонка. Просто девчонка. Столкнувшаяся с реальностью и смертью. — Меня в том году позвали учиться в академию спорта и гимнастики в Стокгольме, — он говорит спокойно, почти безэмоционально, будто не видит в этом ничего хорошего. — И как там?       Качели резко затормозили. Василина подняла глаза и встретилась с его взглядом. Парень стоял ровно, держал руку на поручне, сжимал крепкой ладонью железо, нервно перебирая пальцами. Лицо было серьёзным, свет от фонаря падал на одну его сторону, очерчивая острую линию скул. — Тебе это действительно интересно? — голос звучит сдержанно, будто за этим равнодушием скрывается целая буря эмоций.       Василину удивляет такая резкая смена настроения, она не знает, что ответить и чувствует напряжение. Она никогда не видела Матвея таким. — Дда...аа, — неуверенно отвечает девушка, перебирая пальцами кончики волос. — А не должно быть? — громче спрашивает она и расправляет плечи.       Матвей слышит в её голосе обиду и сдавленно кашляет. Он не должен был так, нет, не должен… — Прости, — он выдыхает и запускает руку в пшеничные волосы, — Василина, — он тихо зовёт её, девушка поднимает голову и видит, как он идёт, чтобы сесть рядом, — ты ни разу не написала мне.       Он опускается на качели и от этого они чуть раскачиваются. — Я... — начинает Вася, но он перебивает. — Подожди, — он отталкивается ногами ещё раз, уже специально, чтоб привести качели в действие. — Я не хочу тебя упрекать или обвинят, я ведь тоже не писал.       Это правда. Он много раз заходил на её профиль в соцсетях, но на них даже не было фото. До этого дня, Матвей видел повзрослевшую Василину только на парочке снимков с праздников, которые скидывала его маме Катерина Кудинова. — Просто, знаешь, — он тяжело выдохнул. — Я представлял нашу встречу много раз, старался вообразить тебя в голове, но получался лишь взрощенный мною самим образ. Не живой и искусственный. У тебя всегда были грустные глаза, как в тот день, когда… — он запнулся. — Когда похоронили папу.       Василина смотрела остекленевшим взглядом на траву под ногами. Её охватило чувство дежавю. Сегодня на этих качелях она уже второй раз подвергается словесной пытке. Сначала Боря о Кислове, теперь Матвей о прошлом. Два никак не заживающих рубца. — И все эти шесть лет меня мучило одно: почему мы так и не попрощались, не поговорили… — Василина напряглась ещё сильнее. Выпрямилась в ровную струну, попыталась сглотнуть, но во рту было аномально сухо. Сейчас он точно её обвинит. — И знаешь, наверное, не будь мы тогда детьми, всё могло быть иначе. Каждому из нас пришлось нелегко тогда. Я много думал и хотел что-то исправить и изменить, но всё вышло так, как вышло, — Матвей поднял голову к небу, усыпанному яркими звёздами. Помолчал и посмотрел на Василину, прямо ей в глаза. — Всё, что я делал в Швеции — это скучал: по папе, по Илье, по тебе, Василина, — он улыбнулся. — И если папу не вернуть, то с тобой я могу провести весну. У меня есть целых три месяца, чтобы наверстать упущенное, — он аккуратно дотронулся к её руке, чуть сжал. — И в этих месяцах нет места обидам и вине. Всё хорошо, Василина.       Матвей Шведов опять улыбнулся. Оживил воспоминания, одарил светом и снял тяжкий груз одним словом. Она почувствовала себя прощённой и наконец-то поняла.       Матвей никогда не был принцем — он всегда был крепостью, которая защищала её от дракона. В сказках ложь: принцев и правда нет, а в крепостях никого насильно не держат. Высокие нерушимые башни и есть лучшая защита. От драконов.       Девушка улыбнулась в ответ и хотела что-то сказать, как уши пронзил противный рокочущий звук. Она посмотрела в сторону ворот, но увидела лишь свет. Холодный, ослепляющий и не живой — совсем не такой как у Матвея. — Мам, это ко мне! — крикнула Анжела, которая спешно шла к воротам. — Кто это? — спросил Матвей, крепче сжав руку Васи.       Она выдернула ладонь и встала. Свет был неприятным, но почему-то манил подойти ближе. Свет был от одной фары. — Ты куда? — опять спросил парень, поднимаясь следом за Квятковской. — Проверить. Ей было не за чем проверять, она была уверенна. В несколько шагов преодолела расстояние от качелей до ворот, застыла перед железными прутьями, будто в тюрьме. Анжела подошла к Егору Меленину и обняла его. Потом повернулась и пошла в сторону скутера. Там сидел он, не заглушая мотор, точно был готов уехать в любую секунду. Василина взялась руками за холодный метал, и приложилась головой к прутьям. Лоб обдало приятной прохладой. Она услышала очередное рычание мотора.       Дракон нашёл её.