Сложности подростковой жизни

      Когда Морти было четырнадцать, Бет привела к ней в комнату какого-то мужика и сказала:       — Милая, помнишь, я рассказывала тебе о своем отце? Он вернулся ко мне спустя двадцать лет, представляешь? Теперь он будет жить с нами!       Морти лежала на кровати и играла в нинтендо свитч, ей не было дело ни до объявившегося чьего-то отца, ни до переживающей свою детскую травму Бет. Она лениво перевела взгляд на двух взрослых и ради приличия отложила приставку.       Бет стояла в проеме двери, сияла улыбкой и крепко держалась за рукав белого халата так, будто это самая стабильная вещь в жизни простой американской семьи. Она смотрела на седого старика с обожанием, каким не смотрела на отца Морти, и Морти это, честно говоря, тоже не особо заботило.       Угрюмый седой старик с тонкими искривленными то ли от недержания, то ли от презрения губами скрестил руки на груди и откровенно пялился. Голубые глаза, по цвету сравнимые разве что с тонкой коркой льда в ранние морозы, были такими пустыми, будто Бет окончательно ебнулась, нашла манекена в мусорном баке и фломастером нарисовала ему отцовские глаза.       Морти в душе не ебет, как ей нужно реагировать на нового члена семьи, и делает так, как делали в сериалах: она встает с кровати, подходит к ним, протягивает руку и здоровается:       — Меня зовут Морти.       Седой старик поднимает плечи, видимо, тоже не до конца осознавая, что ему делать, но протягивает руку в ответ. Кожа ладоней шершавая и грубая, некоторые ногти сломаны под корень, на некоторых — синие отметины. Прикосновение не вызывает ничего — ни омерзения, ни интереса. Обычная формальность между обычными людьми.       — Рик, — голос у мужика хриплый, с раскатистой ноткой на грани грубости. — Так это тебя породило существо по имени Джерри?       Морти приподнимает правую бровь и смотрит на Бет. У нее на лице очень неловкая улыбка, будто защемило сразу несколько лицевых мышц.       — Так это ты бросаешь детей, чтобы вернуться в один прекрасный день, словно гребанный Санта Клаус с подарком за хорошее поведение?       — Ой, очень хорошо, что вы познакомились. Морти, ты ведь никуда не собираешься? У нас будет семейный ужин.       — Класс, — Морти машет рукой, ложится на кровать, чтобы продолжить играть в Марио.       Ее не заботят семейные ужины, седые мужики с грубыми руками и неловкие улыбки мачехи. Ее заботит только уничтожение миньонов Боузера.       В пятнадцать лет Морти узнала, что помимо множества вселенных, альтернативных реальностей и прочих радостей, которые не должны быть в жизни каждого подростка, существует целая Цитадель.       Ебаная Цитадель с множеством ебаных Риков и Морти.       Рик и Морти из вселенной разумных рыб. Рик и Морти из мира людей без кожи. Рик и мужские версии Морти. Рик и Морти с лошадиными телами; растолстевшие Рик и Морти; Рик и Морти с тремя глазами; с четырьмя руками и прочие, прочие, прочие. Глаза разбегались, не могли зацепиться ни за что и зацеплялись за все одновременно.       Морти смотрела на новую для нее локацию с открытым ртом, который не закрывался, кажется, с момента их перемещения. Вокруг были как бы они, но не они вовсе, и все такие разные и одинаковые, что, казалось, еще минута таких разглядываний, и мозг тягучей массой потек бы из ушей и носа.       Благодаря аресту Рика по подозрению в убийстве Риков из двадцати семи измерений, Морти узнала, что ее в любой момент можно заменить другой версией себя. Рик с легкостью, хоть он и уверял в обратном, мог выбрать кого угодно, в том числе не недовнучку, а самого настоящего внука с риковским набором ДНК в крови. Это было мерзко. Отвратительно, очень цинично.       У Риков было столько вариаций Морти на любой вкус и цвет, что она позавидовала им из-за невозможности сменить своего Рика на нормального. Хотя бы на более адекватного.       Мысли о ее замене как обычной шестеренки в часах ранила сильнее его грубых выражений про ее интеллект и набор генов, переданных Джерри Смитом.       Морти думала, что предыдущий год был самым ужасным по количеству полученных моральных и физических травм, но этот показывал — чем ты ближе с Риком, тем больше вероятность, что он тебя уничтожит.       В ее первые приключения она была на грани изнасилования в туалете королем-желатином в фэнтези-мире гигантов, а еще ее помещали в симуляцию реальности, как ненужный прицеп и рычаг давления. Этот седой мудила отправил ее внутрь бомжа для проверки анатомического парка, и там она, конечно же, в очередной раз чуть не умерла.       Морти была на волоске от смерти каждый раз, когда протягивала ему свою руку и соглашалась помочь.       В тот день ареста в Цитадели она узнала, что является его щитом. Его очень тупым, морально незрелым щитом.       — Мой мозг, брреа, излучает характерные легко отслеживаемые мозговые волны из-за гениальности. Лучший способ скрыться от вражеского радара — это иметь кого-то постоянно рядом с сопряженными мозговыми волнами. Гениальные волны гасятся, — он посмотрел на нее, как на умственно отсталую, — волнами Морти.       — То есть ты хочешь сказать, что я тупая ровно настолько, насколько гениален ты?       — Ну, типа того. Отлично сказано, кстати.       Если бы Морти не попала тогда в засаду вместе с ним в логове Злого Рика, она бы и пальцем не пошевелила, чтобы его вытащить. Она бы сказала Бет, что он пал смертью храбрых и бла-бла-бля. Все, что угодно, лишь бы Бет не плакала.       Морти не думала об этом до наступления шестнадцати. Честно говоря, у нее даже не было времени думать о чем-то кроме ее ублюдского недодеда и его научных экспериментов.       Морти хотела ходить в школу и учиться, быть обычным подростком с обычными подростковыми проблемами, а не проблемами масштаба нескольких вселенных с алкашом под боком. Она хотела бы иметь парня, как Саммер. Хотела бы влюбиться и поцеловаться в первый раз с кем-нибудь особенным. Морти хотела ходить на дискотеки с людьми, а не с инопланетными существами на хуй-пойми-название-этой-планеты.       Морти чувствовала себя чужой в собственном доме. То ли сказывалась общая между родителями напряженная обстановка, которую не замечала раньше, то ли в ней проснулась очень противная и злая дрянь.       Еще и Саммер начала бесить.       В шестнадцать лет Саммер бесила больше, чем четырнадцать лет до этого. Они когда-то неплохо ладили, да и разница всего в год не давала о себе знать. Возможно, они стали очень разными. Возможно, к Морти пришло осознание, что ее используют из-за отсутствия генов Санчеза, и, как ни крути, это было очень болезненно.       Саммер называла Рика «дедой», жаловалась ему на предков и на своих парней. Они закатывали вечеринку, бухали и нюхали, пока Морти пыталась делать вид серьезного взрослого человека и убирала за ними дерьмо. Саммер поощряла риковский алкоголизм, прекрасно зная, что Морти будет единственной, кто отнесет на себе в комнату этого старого мудака, который выше ее на полторы головы.       Морти Рика «дедой» не называла. Она не говорила даже «дед». Всегда Рик и только Рик. Когда он был особенно невыносимым, то говорила «потеряшка» или «эгоистичный мудак». Скорее всего, ему было откровенно похуй, он даже не слушал, что она там лепечет. Морти нравилось думать, что он позволяет делать это только ей.       — Морти, подай мне ключ на восемь, — он протягивал руку в ее сторону, — и поживее, пока, брреа, жидкость не успела синтезироваться и разъесть пол гаража, а после и земное ядро.       — Для тебя же не будет это проблемой, Ри-ик? — она лениво вложила ключ в его ладонь и села к нему спиной на стул у противоположной стены.       — Я сейчас закончу, и мы поговорим.       — Я не хочу разговаривать, — Морти листала спизженный у Саммер журнал про звезд кино.       — Я не спрашивал хочешь или нет, брреа, я сказал «мы поговорим». Если бы ты перестала ебаться в уши, то слышала меня лучше.       — Я ебусь не в уши, Рик.       — Ты так-то ни в какие щели не ебешься, если ты действительно хочешь поговорить об этом более предметно.       Она со стыдом и смущением кидает на пол прочитанный несколько сотен раз журнал с потертой обложкой, топает ногой, как маленькая обиженная девочка, и с громким хлопком выходит из гаража. Морти пролетает мимо гостиной под удивленный взгляд Саммер, поднимается по лестнице и хлопает уже дверью своей комнаты. Она садится у двери и утыкается лицом в колени. Морти не знает, почему так реагирует, но ее так сильно ранят его слова каждый раз, что хочется выть.       В комнате открывается портал. Из него выходит Рик и смотрит на нее, как на кусок коровьего дерьма на дороге — одинокий и ничего не значащий. Она видела это в его глазах, в его позе и движениях. Морти знала, что она напарница только потому, что удобная. Только потому, что может быть, хоть и дорогим, но расходным материалом.       Поначалу приключения с Риком давались ей легко. Четырнадцатилетняя девочка могла похвастаться знаниями о вселенной больше многих взрослых. Она знала их по номерам, названиям, могла отличать некоторые языки. В пятнадцать Морти научилась водить космический корабль и стрелять. В шестнадцать она училась не бояться крови, трупов и последствий своих иногда объективно тупых, но продуманных решений. Морти никогда не снимала с себя ответственность.       Она, пожалуй, единственная, кто не заслужила поганого отношения. Возможно, еще Бет.       Саммер и отец бесили.       Морти слышала его шаги, пока Рик не остановился перед ней. Она чувствовала его взгляд затылком и молила, чтобы он свалил куда подальше через портал или окно. Рик взял ее за макушку, перехватил появившиеся щеки и поднял голову вверх. Морти не видела его выражение лица из-за пелены слез, да и не хотела видеть, если честно.       — Морти, возьми себя в руки, брреа — он не кричал, говорил спокойно и размеренно, — почему ты плачешь?       — Зачем ты спрашиваешь, — она вытирает сопли рукавом рубашки, — если тебе все равно?       — Будь мне все равно, я бы пришел к тебе? — он держал ее за лицо двумя ладонями и шершавыми подушечками пальцем утирал слезы.       — Я не могу объяснить, — она ушла от прикосновения, двинув головой в сторону, — я знаю, что тупая, у меня нет твоих генов и всё такое. Ты меня используешь как щит, а когда я сломаюсь, выкинешь и купишь себе новую. Может, даже лучше.       Морти снова плачет.       — Ты такая плакса, Морти, — он сел по-турецки перед ней, — ты очень важна для меня, — говорил с выражением вселенской скорби и отвращения на лице, — если ты расстраиваешься и истеришь, брреа, у меня встает работа. Я не могу работать, пока тебя, моей напарницы, нет рядом, сечешь? Так что, — щелкнул ее по носу, — приводи себя в порядок и за работу, пес. Мне очень нужна твоя помощь внизу.       Он поднялся и открыл портал, но прежде, чем пройти, позвал:       — Морти?       — Мм?       — У тебя красивые глаза, когда плачешь.       В семнадцать лет Бет впервые сводила ее на эпиляцию всего тела, и после процедуры Морти кричала, что ломать ноги с высоты двадцати футов было не так больно, как это. Бет, оказывается, ничего не знала о сломанных ногах.       — Я запрещаю тебе ездить на приключения с Риком!       Вся семья собралась в гостиной, потому что Джерри был в ярости. Бет была в ярости. Саммер смотрела сочувствующие, но Морти не уверена.       — Пап, никто не говорит «ездить на приключения».       Джерри начал оправдываться, но суть осталась та же.       — Я запрещаю тебе посещать с Риком другие миры, вселенные, планеты и так далее. Ты меня поняла?       — Да что не так с тобой? Я в полном порядке стою перед тобой! Жи-ва-я! Это было давно, а ты меня сейчас решил наказать?       — Милая, — Бет, святая добрая Бет, — мы просто переживаем за твое здоровье и будущее.       — Со мной все в порядке, мам. Рик, скажи им, — Морти смотрела на него с мольбой, пока Рик подпирал плечом косяк двери.       — Джерри, когда в следующий раз скажешь такую хуйню, подумай, что Морти в наших приключениях, — он показал кавычки, — не курит, не употребляет с торчками, брреа, хмурого, и можно не бояться, что она сдохнет обдолбанная дрянью, как королева маргиналов. Я уступил твоему желанию посещать школу, сдавать экзамены и заниматься прочей бесполезной еболой, чтобы ты, брреа, не чувствовал себя безответственным родителем. Так что будь, твою мать, благодарен, что она всегда под присмотром и моей защитой.       — Твоей защитой?! — Джерри взрывается, — твоей защитой! Ты теперь у нас альтруист, оказывается! Новый герой Мстителей сразу после Человека-Паука?       — Джерри, не ори на моего отца!       Морти смотрела на этот цирк и думала, что все же лежит в подворотне, обколотая всякой дрянью, и вся ее жизнь — ебейший приход от героина, смешанного со средством для прочистки труб. Рик орал на отца с вылетающими слюнями, Джерри орал на Рика. Бет орала на Джерри, и все это под охуевший взгляд Саммер.       Морти схватила ключи от машины с полки, громко хлопнула дверью, села за руль и выехала так резко, что почти впечаталась лбом. Ей семнадцать, она умеет водить машину. Морти топила по прямой проселочной дороге со злыми слезами на глазах. Единственное желание — олень на дороге и лобовое столкновение.       Лес закончился, и она свернула на дорогу вглубь поля. Остановила машину в миле от въезда, вышла и заорала. Морти кричала в голос, как все ее заебали. Она кричала, что ненавидит каждого человека на планете земля и всех остальных на других планетах. Она плакала от невысказанных обид, от одиночества и нелюбви. Если бы Джерри не было все равно, он бы взял Рика за яйца и запретил ему приближаться к его дочери. Морти в очередной раз убедилась, что из них двоих яйца есть только у Рика.       Летний вечерний ветер трепал кудрявые каштановые волосы. Морти сидела, опираясь на колесо заглушенной машины уже без слез, но с опухшим лицом. В поле была тишина. Она слышала звук перешептывающейся травы, листьев деревьев и завывающих в глубоком лесу волков. Впервые, наверное, за несколько лет внутри было не просто ощущение пустоты, а настоящая черная пульсирующая дыра. Отец не имеет права, не может отнять у нее единственное, что связывает Морти с другом. Рик ее единственный друг. Рик единственный взрослый, которому не все равно на ее слезы.       Морти услышала звук шагов, почувствовала плечом чужое тепло, но не стала к нему поворачиваться.       — Еще пару таких эпичных уходов из дома, и можешь вить веревки из отца в режиме марафона, — она слышит приглушенные глотки.       Морти усмехнулась.       — У меня в голове чип, по которому ты меня отслеживаешь?       — Нет, — она обернулась, — он в печени.       Морти посмеялась и боднула его головой в предплечье, подтянулась, перекладывая ноги на его бедра, и осталась носом в чужой шее. Рик обнял ее одной рукой за плечо, вторую положил ладонью на живот. Было так спокойно, так тихо и хорошо, что Морти чувствовала, как медленно затягивается грудная бездна.       Морти слушала его дыхание, пение ветра, чувствовала горячую шею носом и считала размеренный пульс. Один удар. Второй удар. Третий. Четвертый. Пятый. Она неосознанно, больше из интереса, нежели искреннего желания, провела носом выше, к скуле, и поцеловала Рика чуть ниже подбородка. Очень аккуратно, еле-еле касаясь губами.       Рик не отреагировал.       Морти чувствовала бешено колотящееся сердце в груди, чувствовала, как кровь бежала по венам, слышала шум в ушах и видела белые точки перед закрытыми глазами. Она поцеловала его второй раз, более ощутимо.       — Что ты делаешь? — голос заморозил ее внутренности. Это не был голос Рика Санчеза — отца Бет и деда Саммер. Это был голос Самого Беспощадного и Самого Умного Человека во Вселенной.       Морти почувствовала сжимающую шею руку. Не сильно, но для легкого испуга самое то.       На глаза снова навернулись слезы, и Морти не стала их сдерживать. Она так часто плакала в семнадцать, как не плакала ни до, ни после. Ей иногда казалось, что это единственное, что она умеет делать лучше всего.       Морти смотрела в его уже такие родные, но до ожогов холодные глаза. Морти смотрела в них и видела свое отражение на фоне закатного солнца — жаждущее, смущенное и непривычно покорное.       Рик дышал ей прямо в губы, буквально в нескольких дюймах. Он не сводил взгляда со скатывающихся по щекам слез.       — Ответь мне, Морти, что ты делаешь? — он сжал шею сильнее. От недостатка кислорода у нее закружилась голова.       Морти дышала выдыхаемым Риком воздухом. Она чувствовала запах дешевого пойла, резкого одеколона и какого-то масла; дышала им, растворялась в нем, как человеческая кожа под действием серной кислоты.       Морти совсем не соображала, не понимала, что творит, и не хотела понимать. Единственное логичное желание, которые таилось тогда внутри черепной коробки, была смерть. Морти боялась представить, что будет с ними после. Она никогда так не боялась потерять доверие семьи, как боялась потерять его доверие.       Морти впервые за семнадцать лет почувствовала такое сильное возбуждение рядом с кем-то. Мастурбация — вполне нормальное для подростка явление. Дрочить на Джонни Деппа и басиста группы Sex Pistols — тоже, но она родилась уже после смерти Сида и никогда не дышала так близко рядом с Джонни.       Морти чувствовала легкий дискомфорт из-за намокших трусов. Сильное желание сжать бедра, положить ногу на ногу и потереться отчаянно билось во всем теле. Морти чувствовала, как умирает. Капелька пота от напряжения скатилась от загривка вниз по позвоночнику и растворилась в слоях ткани. Ей казалось, что охеренно большая и злая молния со всей силы ударила в позвоночник, переломив его пополам.       Она хотела ему соврать. Сказать, что она упоролась по дороге, что она перекурила и находится в трипе. Она хотела сказать правду, но мысли из головы исчезали до того, как успевали формироваться. Морти знала, что Рик ложь за милю чувствует, но от переполненного гормонами организма она находилась на грани то ли нервного, то ли физического срыва.       — Я не знаю, — шептала, — я не знаю, Рик, — она перевела взгляд на его губы. На его тонкие, вечно искривленные ухмылкой и испачканные слюной губы, — я в душе не ебу, что со мной происходит.       Рик не смотрел больше ей в глаза. Это пугало. Морти подумала, к ее собственному удивлению, без сильных эмоций, что она убила что-то очень важное. Буквально только что какая-то хрупкая часть между ними надломилась, а после с ужасным, отвратительно громким треском взорвалась на миллионы миллионов осколков.       Морти казалось, что она истекала кровью.       Рик смотрел на ее губы и с задумчивым выражением лица, какое обычно бывало в особо стрессовых ситуациях, медленно провел большим пальцем от левого уголка губ до их середины. Нажал сильнее.       Морти выдохнула на грани стона.       Рик повел палец дальше — от середины верхней губы к правому уголку. Она чувствовала сводящий судорогой холод на своих зубах и деснах. Морти рукой схватила его за запястье, и даже, если бы постаралась, не смогла бы сдержать бьющую ее дрожь. Прикосновение к его руке, видимо, было слишком неожиданным. Рик отпрянул, как от прокаженной. Он отвернулся, поправил халат и встал.       — Ты за рулем, — он достал фляжку и начал пить. Шесть глотков без перерыва, она посчитала.       Морти молча села за руль, дождалась, пока Рик откроет пассажирскую дверь, завела мотор и выехала к дому. В ту ночь Морти кончила трижды с тихими стонами в подушку. Когда возбуждение спало достаточно, чтобы перестать долбить ее зудом и навязчивыми мыслями, она задумалась о повешении на дверной ручке ванной. Завтра Рик либо изведет ее подколами, либо скажет, что Джерри был прав. Больше никаких приключений.       Рик ничего не сказал. Рик сделал вид, что ничего не произошло.       Морти стала замечать, что Рик уходил в подвальное помещение гаража чаще и сидел там дольше обычного, отправляя ее заниматься своими делами. Морти замечала, что этот ублюдский сукин сын забывал о ней почти в каждом третьем ином измерении, почти на каждой третьей новой планете. Рик открывал портал и уходил, а Морти оставалась в невыговариваемом месте с монстрами-мутантами или каннибалами.       По приезде домой, когда он спасал ее с видом великомученика, Морти орала на него как умалишенная. Кидала в него вещи из гаража, посуду на кухне, кричала, что Рик — зло во плоти, что он хуже дьявола, хуже самого ужасного человека на свете. Кричала она только тогда, когда никого, кроме них, дома не было.       Рик извинялся каждый раз. Он забывал о ней, но говорил, что не забывал, и стабильно извинялся:       — Прости, Морти, — лицо при этом было злым, откровенно насмешливым, — прости Морти, что у тебя такие короткие ножки, и ты не способна из-за своего умственного развития быстро среагировать на приказ «ливаем»!       — Прости Морти, что деда не послушал тебя, — он специально называл себя так, ставил ее на место, напоминая, — и поэтому мы живы. Ты хотела, чтобы мы умерли под кислотным дождем, и разъетые до состояния смузи тела всосала в себя та планета?       И таких «прости, Морти» было столько и в таких разных вариациях, что проще было начать записывать, потому что запомнить было невозможно.       В то же время он покупал ей мороженое после таких «прости, Морти», он обнимал ее в ситуациях превышающий обычный человеческий стресс. Рик случайно касался ее руки в каждых удобных или неудобных случаях. Эта до безобразия невозможная скотина подкрепляла негативные установки позитивными действиями — Морти поняла это потом, когда стало поздно.       Рик мог шлепнуть ее по бедру во время истерик, а когда она успокаивалась, гладить ладонью по голове как собаку. Он мог без повторений обзывать ее, но смысл всегда оставлять тот же «ты без меня ничто». И когда Морти принимала это близко к сердцу, он целовал ей кисти рук.       — Ты ведешь себя как объебанный Сквончи, — Рик подошел близко, загнал ее в угол, заставил поднять голову и посмотреть ему в глаза, — я не удивлюсь, если в гараже ты поставила камеру, брреа, чтобы мастурбировать на то, как я держу отвертку. — Морти потеряла дар речи, она впала в шок. — Если ты так хочешь моего внимания, детка, тебе стоит только попросить.       Такие разговоры полностью отбивали желание хотеть его внимания. Она отстранялась, дистанцировалась, но все равно украдкой смотрела на его профиль, длинный нос и седые брови, когда сидела рядом в корабле.       Незадолго до совершеннолетия, Морти решила, что с нее хватит. После очередного риковского финта с заморозкой ее отца на несколько дней, она заперлась в своей комнате.       Морти залипает в ютубе на видео АСМР, и ее до мурашек бесит звук пережевывания пищи. Ее передергивает каждый раз, когда в наушниках «уам» — проглатывают еду. Видео не выключает. Она думает начать пиздить себя плеткой, чтобы проверить уровень мазохизма в крови, больной голове или даже в отдельных частях тела. Думает, что если найдет причину, по которой любит страдать, то отрубит ее. Рик не даст ей умереть в любом случае, так что она ничем не рискует.       Понравится испытывать физическую боль — значит, стадия «пиздеца», и можно перестать бороться с собой, плыть по течению на чилле и расслабоне. Зайдёт не очень — можно бороться дальше со всеми демонами внутри головы и бороться с токсичными отношениями в ее семье и с недодедом в частности.       Она сидит в комнате уже несколько дней, не вылезает из кровати, а Саммер, делая вид, что она любящая старшая сестра, таскает ей еду и врет родителям, что Морти готовится к контрольным.       Морти смотрит еще несколько сотен шортсов по фильмам и интервью. Она смотрит видео с вырезками фраз психологов, татуировщиков и других умных и не очень людей. Морти думает, что называть кого-то помимо Рика умным — святотатство, и тут же бесится из-за этого.       Морти засыпает под лекцию по литературе в ушах, а просыпается от того, что ее резко берут за лодыжку. Обращение «ебучий сукин сын» застревает у нее в глотке, при секунде свободного падения, а после — боли в пояснице и заднице. Морти смотрит на чуть шатающегося Рика, и начинает злиться. Все в доме знают, блять, что она любит спать голой.       — У нас дела, брреа, Морти. Одевайся, я жду тебя внизу.       — Я никуда не поеду, Рик, что за херня? — она сжимает бедра и закрывает маленькую грудь рукой.       — У меня для тебя сюрприз, ббреа, Морти.       — Сейчас глубокая ночь, о чем ты говоришь? Ты пьян, иди проспись.       — Я жду тебя внизу, — он выходит из комнаты.       Морти закатывает глаза, поносит старого мудака уже по привычке, потом себя за слабохарактерность — тоже по привычке. Она надевает джинсы, майку и рубашку. Тяжелые ботинки на толстой подошве подходят к любому случаю, особенно если они отправятся в очередные ебеня завоевывать очередные просторы вселенной.       — Пьяным уже не водишь? Возраст не тот, старик? — Морти садится на водительское сидение, заводит тарелку и вылетает за пределы Земли.       — Моли меня, пиздюк, на коленях, чтобы в моем возрасте ты была такой же активной и такой же потрясающе гибкой.       Рик оставляет ее на аналог навигатора, говорит следовать за точкой и начинает храпеть на соседнем сидении.       Они оказываются в Blips and Chitz, и Морти не совсем понимает, нахера этот старый хрыч вытащил ее из постели в три утра. Поиграть в автоматы?       — Ты снова решил продать кому-то оружие?       — Неа.       — Ээ? Наркотики? Всякие семена там, кристаллы… говно Крутофсуфсо для изготовления смертельного яда? Минивселенные для производства электричества? Ты их запатентовал?       Рик смотрит на нее непонимающе.       — Морти, я тебе говорил, что экзамены или та херня, чем ты занимаешься в своей комнате, когда принимаешь вид, брреа, обиженки, разжижают мозги лучше продолжительного сеанса Брейналайзера? Ты совсем поехала головой со всеми этими тупорылыми обязанностями, которыми пытаешься доказать родителям свою состоятельность.       — Что? — До нее не доходит.       Рик привез ее развлекаться, и судя по тому, что он не стремится выйти из машины раньше, чем до нее дойдёт причина, она на поверхности.       Экран телефона показывает время и дату.       — О-оу, я поняла.       — Твою мать, Морти, ты просто охуительно тупой бываешь, — он сжимает пальцами переносицу.       — Я устала, а ты, старый кретин, мог бы быть и помягче в мой день рождения.       Они зависают в этом месте на долгие часы. Рик угощает ее вкусными коктейлями, закусками из желто-фиолетовых фруктов, название которых Морти не может выговорить, и чем-то, что очень напоминает сахарную вату.       Рик много шутит ниже пояса, говорит, что Морти выглядела бы лучше в платье, но в этих джинсах у нее охуенная задница. Он пьет в три горла и со всем присущим ему терпением объясняет, как ловить сачком вылетающих из отверстия игрального автомата голограммы Сносок — тварей размером с человеческий нос, с прозрачными крыльями и ярко-желтым телом.       — Почему они используют голограммы?       — Эти маленькие твари опасные как пятьсот роев Веспы Мандарины, только накидываются они кучей и сжирают до костей любое мясо.       — Оу, а зачем они тогда.       — Твою мать, Морти, не задавай никогда вопросы, на которые не хочешь знать ответов. Морти, блять, брреа, держи ручку крепче! Да кто так играет, соберись, пес, я намерен побить рекорд сегодня.       Рекорд они не побили, но Морти смеется до слез, до боли в животе. Она хлопает его по плечу, по рукам, обнимает, прижимается к груди и вытирает слезы о его халат.       — Рик, пойдем в тир!       — Это идиотизм. Если ты хочешь в тир, я могу отвезти тебя на полигон, запустить пушку из живых мишеней, и можешь стрелять в них хоть до Рождества.       — Рик, ну, пожалуйста! У меня сегодня день рождения, и я хочу игрушку! — Она тянет его за руку в сторону тира. Рик не сопротивляется.       Они подходят к небольшому ларьку с яркими лампочками, и Морти видит в центре — ужасно пушистого, большого плюшегово недокота-недомедведя с тремя пластиковыми глазами и ушами кролика. Хвост — несколько тонких ниток, переплетенных косичками. Морти не уверена, что это сделано из синтепона или типа того, наверняка из очередной космической херни, но «это» выглядит как нечто, чем она обязана обладать.       Рик покупает ей партию из десяти пуль, отходит в сторону и смотрит.       Морти с энтузиазмом вставляет светящиеся капсулы в оружие, прицеливается в странные квадратные цветы с пульсирующими лепестками. Стебли, растущие прямо из стены, резко дергаются в разные стороны, из-за чего прицеливаться становится не так просто, как казалось до этого. Она закрывает левый глаз, стреляет, и в последний момент мишень увиливает от светящегося заряда. Морти стреляет еще несколько раз, но результат тот же — минус пять зарядов, и ни одного попадания.       — Да что за… это наебка для уебка! Что за херня?       — Система рассчитывает траекторию попадания. Поэтому-то тут не было очереди, — Рик пожимает плечами. — Я говорил, что все эта херня, но ты любишь быть са-мос-то-я-тель-ной, — он показывает кавычки и складывает руки на груди.       Морти молчит и не отвечает. Она привыкла, что к ней относятся, как к идиотке, как к человеку, который из самостоятельных действий может только приготовить сэндвич, зависнуть в интернете и сходить в туалет.       Она выстреливает оставшиеся патроны, и после последнего промаха на табличке под потолком высвечивается надпись: «ЛУЗЕР». Морти очень расстраивается. Серьезно. Обидно, что она не выиграла этого недокота-недомедведя. Обидно, что Рик в очередной раз оказался прав. Она откладывает оружие на подставку и уходит в сторону ресторана.       — Пойдем поедим, я проголодалась.       Она слышит за спиной странные звуки, замечает яркие вспышки, резко оборачивается и видит, что Рик, подцепив игрушку за ногу, снимает ее с крюка. Он идет прям к ней, смотрит глаза в глаза, и Морти чувствует, как у нее подскакивает пульс. Рик молча вручает ей игрушку, разворачивает за плечо, кладет на него руку и ведет в сторону ресторана. Морти почти счастлива.       Она заказывает больше, чем может съесть, но сегодня платит Рик, и ей очень нравится его разорять. Хоть какая-то отдушина.       — Ты не боишься поправиться?       — Тебя это заботит? — она откусывает что-то, похоже на бургер. Соус капает с подбородка, и всё, что достает, она слизывает языком.       — Вообще нет, это твое тело. Поинтересовался. — Он встает и идет к точке заказа, забирает бутылку и два маленьких стакана.       Бутылка стеклянная, без каких-либо обозначений, с иссиня-черной жидкостью. Рик разливает.       — Что это? — на запах — чистый земной спирт.       — Это, брреа, охерительная штука. Разъебывает на раз-два с чувством невесомости и, брреа, избавлением от всех проблем. Чиз! — он тянет к ней бокал.       Морти смотрит на него непонимающе.       — Камон, сученька, тебе восемнадцать, да здравствует взрослая жизнь, ответственность, поступление в пидорский колледж или что ты там себе придумала делать, чтобы не чувствовать себя пустым местом.       — Но пить-то мне еще нельзя.       — Мо-орти, огляни-бреа-сь. Мы не в Америке. Тут твоих родителей точно не лишат за это родительских прав.       Они чокаются, и на вкус это пойло как жидкая лава, как подожженный бензин, как горький-прегорький шоколад. Морти жмурится, и все лезет назад. Рик кричит, чтобы она не смела выблевывать, и сует ей что-то в рот.       — Гребанная слабачка, — он выпивает второй стакан, пока Морти еще не отошла от первого.       — Катись к черту, — она кашляет. Вкус во рту ужасный, но все тело окутывает легкость, мозг перестает пребывать в режиме выживания, и впервые, наверное, за несколько лет Морти расслабляется. Голова немного кружится, не критично, конечно. Это даже прикольно.       Морти пододвигает к нему свой стакан одним пальцем, и ужасно глупо улыбается.       — О-о-о, молодец, девочка! Ты начинаешь втягиваться.       — Мне интересно, как мы домой полетим?       — Я пьяный в мясо вожу космический корабль лучше, чем твой трезвый папаша обычную машину.       Морти смеется. Она пытается сделать строгое лицо, но мышцы не реагируют, складываются лишь в глупую улыбку. Морти давно не улыбалась вот так.       Они выпивают еще несколько стаканов, закусывая какими-то овощами, похожими на огурцы — водными и безвкусными.       — Почему мы Саммер с собой не взяли? — У Морти горят щеки.       — Саммер спала.       — Я тоже спала, тебя это не остановило.       Рик наклоняется к ней и спрашивает:       — Ты бы хотела, чтобы она была здесь сейчас?       Этот сукин сын всегда знает, куда давить и как задавать вопросы, чтобы поставить в тупик. Морти не отвечает, выпивает еще и утыкается носом в недокота.       — Я назову его Чиби.       — Чиби? Ты опять начала угорать по японским мультикам? Влюбляешься в 2д персонажей и дрочишь на них по ночам?       — Во-первых, у него, — она приподняла игрушку, — голова больше тела. Во-вторых, у тебя гиперфиксация на мою мастурбацию.       Рик давится пойлом, громко кашляет и стучит себе по груди.       — Морти, девочка, — он делает самый невинный взгляд, на какой способен, — я, как твой дедушка, — Морти кривит губы, — очень переживаю за твое моральное состояние… Синдром Адели тяжелое, брреа, психическое заболевание.       Ебанный сукин сын. Рик смотрит на нее так, будто знает, кто на самом деле снится ей ночами, из-за кого она стонет в подушку и кусает губы. Морти не хочет никак реагировать на это, не хочет отводить взгляд от его хитрых голубых глаз, иначе проиграет. Она чувствует, как верхняя губа поднимается в оскале, и из груди вот-вот вырвется рычание. Громкий звук разбитой посуды где-то неподалеку прерывает их зрительный контакт, и Морти, как ошпаренная, вылетает из-за столика, на ходу роняя «в туалет».       Ее тело все еще легкое, и она все еще очень пьяная. Морти смотрит на свое отражение и видит ярко сверкающий блеск в глазах, видит скатывающиеся крупными каплями слезы. Она вытирает тыльной стороной ладони каждую, пытается заставить себя злиться, но не может. Обида жрет изнутри, всасывает внутренности огромным торнадо. И ее до усрачки бесит, когда она не в силах реагировать по-другому.       Дверь в туалет открывается. Морти закрывает глаза ладонями, чтобы кто-то из посетителей не обратил на нее внимания, прошел мимо, в кабинку.       Морти дергается, когда чувствует чужие руки на талии. Она убирает ладони с глаз и видит в отражении Рика. Он не улыбается больше, смотрит внимательно. Она смотрит на него в ответ. Ей хочется вырваться из объятий, хочется съязвить или сказать что-то очень глупое, но Морти не делает ничего. Слезы скатываются по лицу по инерции. Ей уже не обидно, не грустно. Ей — никак. Рик вытирает ее слезы, стоя за спиной, гладит щеки, подтирает смазанную тушь.       — Ты стала больше плакать, — говорит тихо.       — Ты в этом виноват, — она выплевывает это зло, хотя не собиралась выдавать эмоциональную реакцию.       — Ты права. В твоих слезах всегда виноват только я, — он гладит ее виски кончиками пальцев, спускается вниз по челюсти, проводит ребром правой ладони по подбородку.       Рик подходит ближе, между ними совсем не остается пространства для маневрирования — впереди стойка под воду, сзади — он со своей тяжело вздымающейся грудью. Рик целует ее в макушку, чуть прикрывая глаза, и Морти смотрит на это так, будто это самое красивое, самое прекрасное, что она видела когда-либо. Рик кладет ладонь на голую кожу под ключицами. Морти хватается за эту ладонь, как за возможность оттолкнуть. Не отталкивает. Переплетает их пальцы и откидывается головой на его острое плечо.       Алкоголь давно всосался в кровь и ездит по венам на скорости звука — Морти не протрезвела ни на грамм. Поцелуй с макушки спускается ниже — над ухом, в ямку за ним. У Морти перед глазами яркими вспышками взрываются фейерверки, она выпрямляет спину, опирается сильнее на риковскую грудь и вытягивает на носочках. Быть ближе и чувствовать его воспринимается единственной потребностью в организме, и если он сейчас оттолкнет ее, посмеется, скажет, что она слишком много на себя взяла, то по пути домой Морти выйдет в открытый космос и сдохнет. Пусть найдет себе новую или нового Морти, пусть кто угодно будет страдать, только не она.       Хлопнувшая дверь в туалете разбивает эту абсолютно интимную и трогательную атмосферу. Под гомон незнакомого языка, больше похожего на карканье, смешанное с лаем, Рик за руку ведет ее из Blips and Chitz к кораблю. По дороге домой они не проронили ни слова.       На подлете к Земле Рик резко меняет направление.       — Мы не домой разве?       — У нас есть еще время, хотел показать тебе одно место.       Они долетают до незнакомой Морти планеты. Воздух здесь — чистейший, рассветное солнце яркими лучами освещает новый мир, и потрясающе красивое небо розово-фиолетового цвета усеяно тысячами тысяч звезд. Они светлячками горят в далеком космосе, хотя Морти знает, что космос не так уж и далек. Для нее уж точно. Над всей планетой проходит газовый след в виде кольца, он отражает цвет неба и выглядит как полоска масляной краски на холсте. Холмы и горы простираются до самого горизонта, зеленая трава под ногами мягкая и теплая. Шумный и далекий водопад впадает в прозрачную, кристально чистую реку. Здесь нет надоедливых насекомых, гремучих змей под ногами, мерзких и склизких червей. Рик говорит, что планета полностью безопасна и что живут тут только травоядные. Над головой пролетают громко щебечущие птицы с массивным тельцем, глаза — выпуклые большие изумруды. Морти помнит много миров, в которых они были. Смертельно опасных, токсичных, восстановленных или уничтоженных, но во всех мирах не было такой красоты.       — Это Вензеллен семь. Младшая сестра Вензеллен девять. На последней температура ночью достигает минус пятьсот градусов, а здесь всегда одна и та же.       Морти подходит почти к краю холма, садится и свешивает ноги. Она глубоко дышит грудью, голова кружится от красоты и алкоголя. Морти откидывается на вытянутые руки и подставляет лицо теплым лучам солнца. Рик садится позади нее, и позволяет опереться на свою грудь.       — Пей, — он протягивает ей недопитую бутылку из Blips and Chitz, и Морти делает два больших глотка, все еще жмурясь.       Морти смотрит в даль, за горизонт, и картинка перед глазами немного расплывается. Она думает обо все и ни о чем. Она думает о крепкой груди за спиной, о чужой руке поперек живота. Если бы родители узнали обо всех приключениях, которым ее подвергает недодед, как бы они отреагировали? Отец бы включил главу семьи, начал бы кричать в ярости, но не посмел бы двинуть Рику по его наглому лицу. Бет, наверное, была бы разочарована, но до конца защищала бы отца, чтобы не потерять его снова. Морти, честно сказать, совсем этой позиции не понимает. Если бы Джерри пропал, стала бы она также трястись рядом с ним, после его возвращения? Нет, вряд ли. А если бы пропал Рик? Она кладет ладонь на его руку на своем животе. Морти гладит грубую кожу кончиками пальцев, переходит на кисть и большим пальцем массирует выступающую косточку. Если бы он пропал, а после неожиданно вернулся, стала бы она трястись с ним рядом так, как трясется Бет? Морти проходит по тыльной стороне его ладони ногтями. Она бы не простила ему. Точно. Она бы никогда-никогда не простила ему. Морти готова простить все, что угодно, но только не кидалово. Рик — единственный ее друг. Рик, хоть и полнейший мудак-социопат с комплексом Бога, единственный, кому она может доверять. Морти снова переплетает их пальцы и думает, что если бы недодед пропал, то она определенно сделала бы что-нибудь с собой.       — Я тебе не прощу, если ты меня бросишь, — Морти пьяна и может нести все, что ее душе угодно. Она может скинуть ответственность с себя в любую минуту.       Рик тихо смеется ей макушку. Морти чувствует, как он зарывается носом в ее волосы.       — Я не брошу тебя, Морти.       Она оборачивается к нему, закидывает ноги поверх его бедер и пододвигается ближе. За спиной — пропасть, не смотрела, сколько лететь, чтобы разбиться, но если будет падать вниз головой, то может сломать себе шею, и это ее вполне устраивает.       — Обещаешь?       — Обещаю.       От него несёт алкоголем, потом и машинным маслом. Морти спрашивает, как сохранить его запах: стоит ли ей обмазать его жиром, убить и засунуть в колбу, как в фильме Парфюмер. Рик смеется и говорит, что у Морти ужасный вкус, в том числе и на мужчин.       Его руки придерживают ее за лопатки и тянут ближе, мозг Морти переключается с паники на возбуждение, с возбуждения на непонимание и страх. Она хочет закричать, спросить, что за хуйня с ними происходит, но не успевает. Вкус иссиня-черной дряни вперемешку с его слюной не такой горький, и его даже можно терпеть и наслаждаться. Пьяный Рик целуется развязно: засовывает глубоко язык, прикусывает губы, уходит на щеки, веки, лицо и снова целует. Морти не знает, как целуется трезвый Рик, она так-то его и трезвым никогда не видела, но то, что происходит с ней сейчас — лучше любой фантазии. Она представляет их со стороны, когда Рик снимает с нее рубашку и проводит языком по шее. Возможно, это выглядит супер сюрреалистично и супер неправдоподобно. Возможно, этот старый маразматик запихнул ее в симуляцию, и наслаждается в предвкушении ее полного уничтожения. Морти забывает об этом, как только Рик сжимает ее грудь через майку:       — Она у тебя совсем что ли не растет? В четырнадцать, вроде, такая же была.       — Не помню, ахх, не помню, чтобы ты лапал меня, когда мне было четырнадцать.       Его руки запутываются в кудрявых волосах, Рик хватает ее за корни и тянет к себе еще ближе, снова целует в губы, облизывает языком от подбородка до уха. Морти трясет будто она голая замерзает в горах и умирает от голода. Морти трясет так, что руки совсем не слушаются. Она хватается за его плечи, шею, лезет в седые лохматые волосы, и не знает, совершенно не знает, что ей делать. Она повторяет все то, что делает Рик. Ей так стыдно за свою неопытность, за то, что не может предложить ему что-то большее, чем у нее есть.       — Я проебал столько времени, — он снимает ее майку, и Морти машинально прикрывает грудь. Он заставляет ее прогнуться в пояснице и держит на весу над землей между своими ногами. Рик целует чуть ниже пупка, поднимается вверх и носом тычется в руки, чтобы убрала, — столько времени проебано, Морти.       — Это неважно, — она задыхается в его руках, ей буквально нечем дышать. Морти горит. Она чувствует, как ее сосуды лопаются. Чувствует, как превращается в саму невесомость, — это, аххх, совершенно неважно.       Он кладет ее спиной на землю и отодвигает за лодыжки от края. Морти мычит в знак протеста, потому что страх, что он уйдёт и оставит, сильнее любых рациональных доводов, а край был бы прекрасным завершением — никакого стыда, в конце концов. Она это заслужила.       Рик расстегивает ее ширинку и приспускает штаны до лодыжек.       — Твою мать, Морти, не могла обуть что-то, брреа, что не имеет столько шнуровки и клепок?       — Это на тот случай, чтобы дать тебе по яйцам.       Рик ножом срезает шнуровку с ботинок, снимает их по очереди и стаскивает штаны.       — Ох, тыковка, даже не думай о моих яйцах в таком ключе. Твой максимум — представлять, как ты будешь их заглатывать. Морти, блять, тебе что, десять?       Она приподнимается на локтях, потому что не помнит, что на ней за белье, — надела первое попавшееся под руку. Морти начинает ржать как ненормальная. У всех девочек есть специальные трусы для тех самых дней, и обычно это самые страшные трусы в гардеробе. Рик поднял ее ночью и отправил собираться, чего он ожидал?       — Хватит ржать, ты меня сбиваешь, — он ощутимо шлепает ее по бедру.       — Ты сам виноват, мог сказать, чтобы я надела что-нибудь не с надписью «твоя маленькая принцесса» на розовом фоне. Они тебя не заводят? — Она проводит рукой от лобка до пупка.       — Ты такая сука, когда выпьешь, оказывается. Мне нравится, — он прижимается лбом к ее животу, минуту лежит, пока Морти гладит его волосы, а потом стаскивает трусы. Он протягивает ей бутылку, — пей, сколько лезет.       Морти делает глоток за глотком, наблюдая, как Рик снимает халат, водолазку, расстегивает ремень и ширинку.       Она ловит себя на мысли, что ей страшно. Страшно не то, что у нее супер странные отношения со стариком-недодедом, который старше ее отца, а то, что это ее первый секс. Она не знает, стоит ли говорить об этом вот так вслух, потому что это нелепо. Рик, если он так долго наблюдает за ней, наверняка в курсе. Но он пьян и…в общем, это все еще страшно.       Морти делает еще несколько больших глотков, потому что знает, она читала, что алкоголь может боль приглушать. Она потерпит. В любом случае потерпит, если он сделает ей больно, как терпела до этого. Это не что-то супер новое для нее.       Поцелуи на бёдрах ощущаются щекоткой, и Морти хихикает. Когда риковский язык проходит по клитору, ей уже не до смеха. Это что-то невообразимое, жадное, очень смущающее — ее вмиг прошибает током по всему телу, особенно сильно это ощущается в позвоночнике. Рик давит языком, делает круговые движения. Морти кричит, и с соседних деревьев стаей улетают птицы, громко-громко о чем-то переговариваясь. Она резко затыкается, осматриваясь по сторонам.       — Забей хуй, тут кроме безобидных травоядных нихуя не водится. Кричи, если хочешь.       Морти кричит, потому что это невозможно вынести. Кричит, потому что он разрешил. Это намного лучше клиторального оргазма от собственной дрочки пальцами. Это намного лучше ее долбанных фантазий по ночам и тихих всхлипов в подушку. Рик сильно сжимает ее под коленками и давит. Она становится очень открытой, и даже состояние пьяного в говно и резко повзрослевшего подростка не спасает от смущения. Черт.       — Морти, перестань сопротивляться. Ты потрясающе красива сейчас, — он пялится прямо туда с легким румянцем на щеках и шальными бешеными глазами. Рик проводит облизанным пальцем по клитору и наблюдает за ее реакцией. Его лицо сейчас очень красивое в лучах солнца, с мокрыми губами и хитрым прищуром. Она смотрит на него, и от его прямой заинтересованности Морти чувствует, что вот-вот кончит.       — Рик, — она выдыхает, — я, мм, я сейчас…       Рик, замедляя палец, целует ее в губы. Морти чувствует свой вкус, и это не прям ужасно, как рассказывала Саммер. Может, это у нее вкус такой нейтральный или еще что. Просто первые пару секунд были совсем чуть-чуть солеными, дальше — слюна, ничего необычного. Его лицо прямо перед ней, большая ладонь обхватывает бедро и закидывает на поясницу. Морти борется с сомнениями, но страх всегда был сильнее нее. Ебаная черта Джерри, которую не вытравить.       — Рик, — она упирается ему в грудь ладонями, — я еще никогда ни с кем.       — Я знаю, Морти. Ты даже представить себе не можешь, — он наклоняется к ее уху, — как охуенно много я о тебе знаю. Расслабься, девочка.       Морти расслабляется и лежит бревном. Она интуитивно пытается целовать его, гладить по плечам, но Рик пресекает все ее попытки делать хоть что-нибудь. Он просто смотрит в ее глаза, когда начинает входить. Морти подсознательно готовится к боли, но то ли алкоголь хорошо работает, то ли Рик очень хорошо ее подготовил. Это неприятно, но не охуеть, как больно. Надо будет сказать Саммер, что Итан просто хуевый любовник.       Морти не знает, на сколько Рик уже зашел, но она почему-то напрягается, и жжение усиливается по мере продолжения. Морти кусает нижнюю губу, лишь бы не заплакать, и снова напрягается.       — Блядь, — Рик кладет голову на ее плечо, — Морти, девочка, расслабься, ладно? Ты слишком сильно меня сжала, я ни выйти, ни зайти не могу. Давай, маленькая, — он выцеловывает ее лицо мокрыми губами, — расслабься, — шепчет.       Морти не сдерживает слез, и уже второй раз за сегодня плачет. Рик рычит где-то сверху, слизывая их языком.       — Все, маленькая, все, я полностью в тебе. Сейчас боль пройдёт, — он гладит ее по бедру, целует грудь, водит языком по ореоле, и Морти постепенно расслабляется.       Она шепчет ему, чтобы начал двигался. Рик кладет руку над ее головой, вторую держит на ее бедре и плавными толчками входит. Он громко хрипит ей на ухо, Морти тихо постанывает. Внутри нее — очень странные ощущения. Физического удовольствия, которое расписывается на всех идиотских форумах, она не чувствует, но и боли тоже нет. Это просто приятное чувство внутренней наполненности любимым человеком, и уже этого морального удовлетворения вполне достаточно для первого раза.       — Морти, — кажется, он тоже задыхается, — если через десяток лет останешься такой же узкой, цены тебе не будет ни в одном из измерений.       Рик резко сажает ее на себя, так что Морти с громким «ах!» от испуга впечатывается лбом ему в челюсть. Рик держит ее за заднюю сторону шеи, насаживает на себя и говорит, чтобы она не двигалась. Он все сделает сам.       Внутри Морти взрываются планеты, внутри Морти уничтожаются целые вселенные с миллионами миллионов миров, пока она крепко обнимает Рика, чувствует его прикосновения, громкое дыхание на ухо. Она закатывает глаза, потому что стало очень приятно. Так приятно, что под глазами мушки охуевшим комарьем лопаются кровавыми следами. Так приятно, что она кусает его за плечо и очень протяжно стонет.       — Морти, я уже почти…       Если бы ее трахал кто-нибудь другой, она бы обязательно спросила про презервативы. Если бы ее трахал кто-то, кто не Рик Санчез, она бы обязательно слезла, чтобы, не дай бог или любое другое существо во всех Вселенных, не залететь. Но она сидит на нем, на Рике, подмахивает бедрами в такт и стонет во весь голос. Рик не допустит такого дикого проеба, как беременность. Морти абсолютно уверена.       Он кончает со стоном, и Морти чувствует сокращения внутри себя — свои или его — непонятно, но ей сейчас так охуенно, что даже прохладный ветер не может заставить ее слезть с него. Они оба тяжело дышат, будто бежали с очередной планеты в попытке спасти свои жизни. Морти целует его, слизывает пот со лба и висков, пока Рик с закрытыми глазами приходит в себя.       — Так, аккуратно, — он помогает ей встать, и Морти тут же оседает на землю с головокружением. Очень хочется спать. Ее тело — желе, ее тело — самое легкое вещество во всех мирах.       Морти закрывает глаза всего на минутку, чтобы прийти в себя, а открывает их уже в своей комнате. Абсолютно одна с тянущей болью внизу живота. Морти начинает паниковать, хватает телефон и звонит Рику:       — Дап?       — Что произошло?       — Я вытрахал из тебя все дерьмо, брреа, Морти. Ты уснула как младенец, а мне пришлось тащить тебя с Вензеллена домой, обтирать, пока предки не проснулись и не выгнали из дома за то, что я совратил их юную крошку.       — Рик?       — Мм?       — Ты свозишь меня туда еще раз?       — Только если будешь хорошей девочкой. Отдыхай.