Сложности подростковой жизни

      Вокруг — ад. Гребанный ад разверзся под ногами: кора планеты треснула, лава течет волнами и укрывает под собой тысячи домов, леса с деревьями, скверы, парки, школы и детсады. Лава течет и уничтожает жизнь к херам собачьим. В воздухе, подхваченные сильным холодным ветром, летают камни, части зданий, крыши, машины и тела. Милейшего старика из ларька с мороженым с оторванными ногами закручивает в спираль воздуха.       Этот мир изначально был неправильным. Изначально был каким-то придуманным, невозможным: соседи не покрывают другу друга хуями, родители любят своих детей без веских причин, уровень преступности, как в гребанной Швейцарии с ее этими безопасными дорогами и самолетами. Рик сказал, что в этом измерении, на планете, что в рукаве Персея, эпидемия, и ему хорошо заплатили за формулу вакцины. Всего-навсего нужно отдать ее правительству. Какая эпидемия у местных жителей со светло-зеленой кожей и несколькими парами волосатых ног — большой вопрос. Если дело в том, что все они походят на идеальное утопичное общество без склонности к саморазрушению и уничтожению близкого своего, то да. У них действительно были очень серьезные проблемы.       Морти уворачивается от обломанного куска бетона и матерится. Блять. Рик — хер пойми где, корабль в нескольких ярдах через стекающую вниз по дороге лаву, тысячи обломков и трупы, а она, ссыкуха, держится за бластер, как за спасительную нить в светлое спокойное будущее. Будь на месте раскалывающейся планеты толпы вооруженных громфломитов, она бы не сомневалась. Она бы стреляла. Убивала. С воплем дикого янки неслась навстречу Смерти. Но она не Бог, черт возьми, чтобы бороться с силой природы.       — Постой здесь, Морти, я быстро, Морти. Старый ебучий кусок дерьма, — у нее кровоточат десна, и температура, кажется, достигает каких-то ебейших градусов. Дышать становится невозможным. Рик мог бы дать ей терморегулируемый костюм вместо обычного защищающего. Пара царапин все равно ничерта не исправят. В спину дует арктический ветер, кожа ботинок плавится под раскаленным асфальтом, — Боже, я никогда не молилась, но, блять, твоя помощь сейчас очень нужна. Обещаю ходить по воскресеньям в церковь и причащаться.       Перепрыгивать земные разломы, из которых то и дело фонтанами бьет магма, занятие веселое. Более веселое, конечно, когда тебе три, а лава — это пол, но тем не менее. Звук крови, бегущей по венам, заглушает дикие крики идеальных существ. Морти бежит быстрее Усэйна Болта, быстрее, чем напуганная хищником антилопа, пока силовое поле вокруг нее отталкивает гоняемые ветром черепицы крыш. Корабль вдалеке светится самым пиздатым лутом на карте — окружённый ярким оранжевым цветом, блестит в лучах кровавой луны. Она не должна умереть сегодня. Она должна постараться вытащить полоумного недодеда, решившего в очередной раз сыграть в создателя со Вселенной.       — М-Морти, мы летим на очень важную встречу, — полубухой Рик одной рукой держит штурвал, а второй закидывает в рот сырные шарики, — ты нужна только для…брреа, подстраховки? Не ебу. Короче, постарайся не вляпаться ни в какое дерьмо, лады? Отдадим формулу местному важному, брреа, эээ, арахнопосу, и поедем куда-нибудь пожрать.       — Приключение на двадцать минут, Р-Рик? То есть, мой кожаный костюм с силовым полем ты взял с собой для красоты?       — Ты мой маленький, брреа, телохранитель, Морти. Это твоя подстраховка. Если не сойдешься характером с местными, вытащишь ствол и пулю, — с тихим свистом Рик утыкается пальцем в лоб, — прям им промеж глаз, детка. Если что-то, брреа, пойдёт не так — возьмешь корабль и упиздуешь домой.       Морти не спала всю ночь, искала в интернете ответы на запрос «как не спровоцировать агрессию на неприятную правду?»       Советы из серии «будьте уверены в себе», «выберите подходящий момент», «выберите подходящие слова» совсем не вязались ни с Морти, ни с Риком. Это все равно что пытаться обезвредить нейтрино-бомбу закрытыми глазами под наблюдением тысячей дронов-убийц — предельно тупо и максимально опасно. Рик — алкоголик, а она выпустила стремных духов на волю. Тупая завязка для анекдота, если честно.       Голова, набитая по ощущениям соломой, раскалывается поперек. Внутричерепное давление может посоревноваться с давлением на дне глубоководного желоба — глаза выходят из орбит под громкий шипящий блюз из колонок корабля.       Последнее, чем бы ей хотелось заняться в это воскресное утро, — спасать планету от страшного вируса, слушать бредни бухого Рика и тухнуть в костюме.       — Что вообще может пойти не так? По твоим словам, они очень мирные.       — Морти, детка, — три глотка из фляги, — просто сделай, как, брреа, прошу, лады?       — Как скажешь, Ри-Ричард.       Рик фыркает.       — О-о, брреа, твое «Ри-Ричард», видимо, должно было обратить мое в-внимание на твое недовольство, — с риковских губ стекает выпитая минутой назад водка. Желудок, видимо, не справляется. Падая струей с подбородка, она впитывается в ворот халата, — мне насрать, Мортимера. Блядь, брреа, что вообще за имя такое — Мортимера? Твой недалекий папаша подумал, что будет очень круто назвать тебя в честь еврейского эмигранта?       — Рик, — Морти сдерживает ярость внутри, как агрессивного кота на кастрации. Она держит его обеими руками, получает когтями по лицу, по рукам, по брови. Царапины и раны саднят, ноющей болью прокатываются по телу. Кровь заливает глаз, и отпустить-то его можно, если не знать, что кот — людоед, он сожрет бедного врача живьем, защищая свои яйца, — можешь поносить меня и отца сколько хочешь. Не смей трогать имя. Это единственное, что осталось после смерти биологической матери.       Морти никогда не пробовала ходить по раскаленным углям даже в качестве стрессовой терапии от нежелательного саморазрушения, но теперь она смело может похвастаться Саммер новыми шрамами от ожогов на ступнях. Не то, чтобы Саммер была бы воодушевлена, просто ожоги, психологические травмы и незатягивающиеся шрамы — единственные подарки Рика, которые никогда не будут прятаться в шкафу, которые всегда будут стоять на полке в ее комнате, как дань подростковым сантиментам и первой любви. В спину дует морозный ветер. Мимо пробегают паникующие арахнопосы. Они что-то кричат на своем арахнопосском языке, о чем-то ее молят и пытаются схватить за руки. Морти уворачивается — не давить же силовым полем, пытается от них убежать, прикрывая потрескавшимися руками замерзающее лицо.       Подарить им легкую смерть кажется большим проявлением человечности и сочувствия, чем наблюдать сквозь слезы, как они замерзают с поджаренными паучьими лапками. Отойдя подальше от большого разлома, Морти делает три выстрела — по одному в каждую голову — муж, жена, ребенок. Классика ебучего триллера про апокалипсис. У Морти грудь сдавливает рыданиями сильнее, чем риковскими пальцами по пьяни.       Фонтаны магмы фейерверком встречают ее у подхода к кораблю, и будь Морти неискушенной до науки дурой, осталась бы смотреть на взаимодействие полярностей.       — Протокол 5783!       Весь корпус покрывает свечение — включилась защита от внешней угрозы.       Перепрыгивая через последний лавовый ручей, через последние земляные дыры, Морти открывает дверь и вваливается внутрь.       — Нормализуй температуру в салоне, повисни в воздухе и найди Рика, — кожа на ее руках грубая, потрескавшаяся до кровавых ран.       Морти еле перебирает пальцами приборную панель: заводит двигатель — тарелка тут же выполняет приказы. Морти устанавливает пушки на всякий случай, включает раздражающий, но очень нужный блюз из шипящих колонок, чтобы перекрыть весь кричащий ад за стеклами.       — Она умирает в каждой альтернативной реальности? — Вопрос повисает в воздухе, бьет ее поддых удивлением от собственной смелости и страхом за возможный ответ. Она не хотела бы знать, что ее родная мать умирает сразу после ее рождения каждый раз. Рик молчит, буравит взглядом лобовое. Появляется возможность не дать ему ответить, пропустить мимо ушей, забыть как страшный сон и постараться уснуть, пока они не прибудут на место, но Морти спрашивает, — Рик?       — По канону, Морти, ты долж-бр-на была родиться с писькой между ног, а твоей настоящей матерью была бы Бет.       — Это я знаю, — Морти фыркает и отворачивается, — что-то пошло не так, да? Поэтому я такая? — Неправильная. Ужасная и неправильная Морти, родившаяся не из нужной матки и без письки между ног.       — Хули ты загоняешься? Бет все равно твоя мать, а Джерри, бр, отец. Именно из-за него вы, Морти, такие… — Рик вертит ладонью в воздухе. — Такие Морти. Я уважаю генетику, но твой, брреа, папаша каким-то хером способен передавать все, что можно и что нельзя. Вы, Морти, почти все на одно лицо с небольшой разницей и с, брреа, таким же набором интеллекта — нулевым, независимо от наличия моих генов.       Морти утыкается лбом в стекло, пытаясь не разреветься. Она видела тогда, в Цитадели, множество похожих на себя Морти, но никто ей тогда не сказал, что она — неканоничная, что она просто ошибка, проигнорированная ли, проебанная ли, но ошибка.       — Если бы Джерри продолжил размножаться, я бы возне-возненавидел весь род людской сильнее прежнего. Так, все, — Рик допивает бутылку, кидает ее себе под ноги и громко рыгает, — мы на подлете. Слушай инструкции, Морти. Ты слушаешь?       — Да, Рик. Я услышала достаточно.       Кровавая луна прямо впереди. Она освещает весь ужас, всю неистовую злобу природы, против которой ни один человек, ни одно существо в мире и других мирах неспособно бороться. Планета буквально раскалывается пополам, а Морти сидит в корабле уставшая, голодная, с адской головной болью и слушает блюз. Тело свинцом тянет закрыть глаза, тело хочет пустить все на самотек, послать нахуй и Рика, и его злоебучие планы по передаче вакцины от утопичного мира. Рик и есть эта вакцина: спасителя не ждут, но он придет и уничтожит все, что вы когда-либо любили. Он придет, захватит разум, мысли, пустит себя неизвестным вирусом в организм, пока угнетенная иммунная система будет бороться до последнего вздоха. Он станет кислородом в крови, в легких. Рик станет одновременно самым нужным и самым ужасным человеком, и ни один оберег не сможет ему противостоять.       Пока корабль вычисляет местоположение Санчеза, Морти достает аптечку, вытаскивает несколько шприцов — с обезболивающим и с заживляющим. По инструкции достаточно будет сделать укол в середину плеча, в мышцу, выдавить всю жидкость до конца, подождать пару минут, сделать второй укол и идти спасать мир. По инструкции нужно оголить руку, протереть спиртовой салфеткой, чтобы не занести заразу.       Морти, заканчивая снимать куртку на начале плеча, делает уколы один за другим и под аккомпанемент Би Би Кинга настраивает карту. В пизду инструкции, в пизду спасение мира, в пизду опухшее от мороза лицо и неслушающиеся пальцы. Пусть все оно горит адским пламенем.       — Так что у них за болезнь? — Морти, продолжая чистить зубы, опирается плечом на косяк двери в ванную комнату.       Они остались на ночь, потому что Рик сказал, что ему нужно внести изменения в формулу-план.       — У них нет болезни. Болезнь, или вернее проклятие, — Рик фыркает и показывает кавычки, — на дочери местного главного чепушилы. Он заплатил, чтобы я нашел одну зверюшку, сп-спящую под корой, брреа, вытащил из ее глаза железу, способную восстанавливать мертвые ткани. Настоящая регенерация, мать ее.       — Но ты ведь не только из-за денег это делаешь, да? Стоп, что? Под какой корой?       — Морти, отъебись со свои-своими расспросами и пиздуй уже к себе. Я работаю, по-позову, если понадобишься.       — Разве нам не предоставили одну комнату на двоих?       — Тебе сейчас, брреа, предоставят хорошего пинка под тощий зад.       Морти сплевывает мятную пену, жесткими щетинками проводит по языку, полоскает рот и сплевывает еще раз. Раковина на этой планете сделана из странного серого камня, поблескивающего в теплом освещении. Она больше, чем дома, раза в четыре, и вода тут течет только теплая.       Зеркало искажает мортино лицо не так сильно, чтобы испугаться, но достаточно, чтобы насторожиться. Игнорировать прикипевшую к лицу усталость стало такой нормой, что она удивляется обнаружению нескольких морщин — меж бровей, на лбу и в уголках глаз. Прям как у Бет, почти в точь-в-точь. Только Бет тридцать шесть, а Морти всего восемнадцать. Рука неосознанно тянется к лицу, растягивает щеки, давит пальцами на нос — вокруг него слезает кожа. Трещинки вокруг глаз смешно ломаются.       — Я думала, что тебе нравится мой зад, — ей бы хорошенько выспаться.       Нарастающая паника бьется в агонии, жопой чуя неладное. Морти тоже чувствует, но игнорирует. Она вообще много чего игнорирует в последнее время.       — Только когда он трясется перед лицом, а ты скачешь на моем хуе.       — Мм, — Морти вытирает лицо мягким полотенцем, — чудненько.       Морти раздевается, укладывает топ и штаны на угол ванной и выходит к нему, как есть. Голой. Рик сидит на краю кровати в одних штанах, глушит из бутылки пиво и рассматривает чертежи. У него аккуратные косточки на узких ступнях. Красивые рисунки вен тянутся от пальцев ног и скрываются под хлопковой тканью. Все тело — от кистей до низа живота — покрыто белыми черточками шрамов, а справа от пупка красуется самый уродливый — с рваными краями, зашитый на скорую руку. Мышцы рук перекатываются каждый раз, когда он тянется за бутылкой. Красивый. Рик до ужаса, до тошноты и лопнувших в глазах сосудов красивый — при теплом свете, с взъерошенными седыми волосами, сильной шеей, на которой кадык дергается при каждом глотке. У Морти течет слюна. Смотрит, не отрываясь. Седая дорожка волос скрывается под резинкой штанов, и Морти пьяным взглядом беззастенчиво представляет, как ее вылизывает.       Она хочет подойти, опуститься на колени и не вставать, пока он не кончит ей на лицо, в рот или на любое другое, понравившееся ему место. Его серьезный взгляд буравит чертовы бумажки вместо того, чтобы смотреть на нее. Морти стонет про себя, потому что не стонать, когда Рик так близко и так сексуален, невозможно. Она опирается одной рукой на косяк и смиренно ждёт, пока он отлипнет от сложных вычислений. Рик не отлипает.       — Да блять, — тихо, на выдохе. — Ты так сильно занят сейчас?       — Просто охуеть как, Морти, — он допивает, кидает бутылку на пол, — подай пива, — Морти закатывает глаза, называет его старым проспиртованным козлом, но бутылку подает.       Их пальцы соприкасаются на доли секунды, и сильнейший заряд тока бьет меж лопаток. Черт бы его побрал.       — Просто охуеть как «я могу прерываться на двадцать минут» или охуеть как «я тебя сегодня продинамлю»?       Рик отрывается от закорючек, которые так внимательно изучал, и смотрит теперь на нее — уставшим, измученным взглядом. У Морти колени подкашиваются. Чувствовать себя препарированной крысой на его столе — блажь, чувствовать себя голой до самых нервов — необходимость. Смотри, смотри, Рик, и не смей отворачиваться.       Рик ждёт, непонятно чего, но ждёт, пока Морти старается держать руки по швам и не закрывать грудь. Она медленно подходит к нему, как подходила бы к опасному хищнику, как подходила бы к Богу своему на поклон. Морти опускается перед ним на колени, видя, как в заинтересованных глазах вокруг большого костра с нанизанной на кол Морти пляшут черти. Сердце бьется смертельно быстро, еще немного, и оно отъебнет — даже по гарантии не сдать.       Свежий воздух из приоткрытого окна холодит зубы из-за поврежденной эмали, а Рик все еще держит свои чертовы расчеты. Смотрит на нее, ухмыляясь, и держит. Специально, сученок. Проверяет, что делать будет. Морти могла бы разорвать, сложить в несколько неаккуратных прямоугольников, но, скорее всего, после этого ни о какой страсти и речи идти не будет. Рик разве что начнет страстно пиздить ее ногами по печени — вот романтика будет, мать ее.       — Уберешь? — Она шепчет, потому что боится, что голос сорвется.       Рик молча откладывает формулы в сторону, опирается на вытянутые руки позади и продолжает молча смотреть. Его абсолютно нейтральное, безразличное лицо контрастирует с блестящими глазами. Весь Рик — сплошное противоречие. Ей бы подсказку, ей бы хоть какое-то пособие по тому, как можно ублажить мужика, переебавшего всю или нескольких Вселенных, но Морти упертая. Не возьмет опытом — возьмет старанием. В конце концов, в отличии от его шлюх, она работает на голом энтузиазме, скрывающим за собой полный океан невысказанной любви.       Морти прижимается носом к дорожке волос и ведет им верх, к пупку, облизывает кончиком языка, целует уродливый шрам и тоже проходится языком. Медленно-медленно выдыхает. От Рика пахнет мылом, пивом и старыми чертежами. От Рика пахнет кровавым безумием, приключениями и шмалью. Морти так сильно его любит.       Она выцеловывает живот, проходится языком по выступающим ребрам, спрятанным за тонко натянутой кожей. Держит его за талию, утыкается лбом в грудь, чтобы перевести дыхание. Рик хрипло дышит где-то наверху, и Морти так сильно ведет от этой близости. Так сильно, что, не совладав с собой, она кусает его в бок. Еще, еще — за ребро, за живот, за сосок, пока не схватит за волосы, пока не гаркнет особенно громко, но Рик не делает ничего. Он шипит сквозь зубы, поднимает руку и тут же опускает ее. Черт. Черт, черт, черт. Морти снова зарывается носом в пупок и спускается ниже, одновременно с этим приспуская штаны. Рик опирается на пятки, чтобы приподняться, и его хер со шлепком бьется о голый живот. Головка, налитая кровью, блестит, стоит провести пару раз — капли смазки будут стекать вниз. Морти откровенно залипает.       — Долго будешь…любоваться, мм? Или, брреа, решила слиться, маленькая похотливая блядь?       Узкие бедра слегка подрагивают под ее руками, и Морти дуреет от ситуации в целом — никаких родителей за стенкой, никаких пьяных трахов на заднем сидении корабля в позе догги-стайл, никаких пропитанных водкой губ и резких движений. Она поднимает глаза и захлебывается собственной слюной — Рик такой манящий, такой прекрасный с румянцем на щеках, с приоткрытым ртом и выглядывающим кончиком языка. Его грудная клетка часто вздымается, почти с мортиной в унисон. Слов «я люблю тебя» недостаточно. Никаких слов недостаточно, чтобы описать ее помешанность.       — Что бы ты… — Морти задыхается, — что бы ты сделал, Рик? Что бы ты сделал, если бы я…       Морти прячет взгляд за закрытыми веками и начинает ему надрачивать. Медленно. Вверх-вниз. Это невыносимо. Внутренности сворачивает в узел, чувство свободного падения вспыхивает каждый раз при вдохе — она на ебаных американских горках, она летит с одной из башен-близнецов. Член в руке большой, чуть искривленный вправо, теплый наощупь и сухой. Морти, борясь с собственной трусостью, снова смотрит наверх — в его подернутые пеленой возбуждение глаза. Смотрит, готовая ждать ответа, сколько придется, готовая стоять на коленях, пока мышцы не атрофируются. Колкие фразы Рика, когда он начинает говорить все эти вещи, звучат церковным хором в ее голове.       — О-о-о, — Рик хрипло смеется, гладит ее несколько раз по голове и убирает руку, — течешь от грязных разговорчик-ков, а, детка? — Морти задевает крупную головку ладонью, проходит медленно несколько раз насухую большим пальцем и смотрит исподлобья. Не смей. — Какая же… ахх, — Морти тянется вперед и слизывает стекающую каплю, обводя языком несколько раз по кругу, чтобы не выебывался, — какая же ты дрянь. Тц, — шипя, Рик сильно жмурится.       Головка соленая на вкус первые секунды, после — только гладкая кожа на языке, ничего больше. Морти аккуратно посасывает, старательно не задевая зубами: с него станется. Она выпускает Рика из рта и думает, что унизить ее он точно сейчас не сможет — только не тогда, когда в ее руках буквально звенят его яйца. Чувство полного контроля, распихивая локтями стыд и неуверенность, впиваясь зубами в шею трусости, занимает почетное первое место. Морти ухмыляется, поднимает глаза. Просмотр порно с пятнадцати дает свои плоды — она не прячется, когда тянется языком и проводит им от яиц до самого кончика, чуть залезая внутрь. Рик сжимает покрывало в кулаке.       — Я бы выебал тебя, Морти. — Голос раскатистый, басистый, почти шепчет наверху. — Я бы, я бы схватил тебя за волосы, Морти, вжал-в-жал бы твою пустую башку в кровать и выебал, — о, боги. Морти скулит, потому что это горячо. Потому что он выполняет то, что она просит — бедра сами сжимаются, трутся друг о друга, и Рик наверняка это видит. — Вот так, вот так, девочка, у тебя так хорошо получ-щ-щ-чается, — у Морти внутри схлопываются вселенные, у Морти внутри бесы рвут душу на части, и обрывки этой самой души закручиваются ураганом. Рик так близко. Так чертовски близко к ней. От избытка чувств Морти кроет, выворачивает наизнанку, в голове вместо мыслей лопаются одним касанием джерривские, будь он проклят, шарики.       — Я бы, я бы входил медленно, Морти, ты слышишь? Я бы, с-сука, я бы смотрел, как твоя дырка обхватывает мой хуй, как ты скулишь подо мной, м-м-м, Морти. — Она стонет с ним в унисон. Рик знает ее, Рик так чертовски хорошо успел ее изучить — ее повадки, ее интонацию голоса, ее кинки на взрослых мужиков под шестьдесят с большим хуем и лысиной. — Как, брреа, тянешься ко мне, как хочешь сильнее… насадиться, но боишься, а пото-потому дрожишь, сучка.       — Ахх, — Морти собирает слюну на руку, что не успела вытечь изо рта, обмазывает член и языком лижет по кругу головку. Рик выдыхает. Она делает это снова несколько раз. Удивительно. Впервые ее не держат за голову, впервые у нее нет руководящей руки, которая направляет, приказывает отпустить или взять глубже. Потрясающе чувство. Морти лезет языком в уретру, снова берет до середины, сильно втягивая щеки.       — Умничка, М-Морти, детка… — Морти громко стонет, не выпуская член изо рта, — моя девочка, моя самая сладкая… — Рик берет ее за волосы, но она сбрасывает его руку.       — Я сама, — сплевывает на член всю слюну, смешанную со смазкой, растирает, — не лезь.       — О-хо-хо, кто-то у нас… — Рик не договаривает. Морти расслабляет горло, старается дышать через нос и впускает его глубже, по небу, дальше корня языка — она давится, выпускает, но снова делает глубокий вдох, чтобы не выблевать ужин. — Кто-то почувствовал власть, а, М-Морти?       Она мычит в ответ. Морти помогает рукой, обхватывает сильнее у основания, чуть расслабляет ближе к головке, вертит языком в разные стороны, не выпуская его изо рта. У Рика есть несколько точек на члене, из-за которых тело передергивает, как в лучших традициях индийских видео про игру с электрическими проводами. Морти вылизывает уздечку, пытаясь не забыть про руку, но сбивается. Выпускает изо рта, чертыхается, размазывает слюну по члену, и все по новой.       — Твой рот так хорош, детка, так красиво смотрится на мне. Ты бы видела, М-Морти… ты бы, блять, видела это, — кончики пальцев касаются ее щеки.       Чувствовать его дрожащий живот, когда Морти утыкается носом в заросший седыми волосами лобок, видеть краем глаза, как Рик сжимает покрывало на кровати, как поджимаются пальцы на его ногах — одни из немногих вещей, ради которых она готова простоять перед ним вот так вечность. Мортины колени трутся о жесткий ворс ковра, и ей бы поменять позицию, но это будет расцениваться как святотатство, как перерыв на перекур во время исповеди. Придумать очередную отмазку, почему все ее тело в синяках даже не придется, если Саммер вдруг поинтересуется — скажет, что ее захватили в плен и заставили стоять на коленях.       — Я сей…час, Морти…       Она пытается замедлиться, но выходит хуево. Морти разогналась — заставить себя остановиться все равно, что резко нажать на тормоз в дождь на трассе — идея заведомо провальная и самоубийственная.       — Куда хочешь? — Она выпускает член изо рта, но тут же опускается обратно — Рик кончает.       Она старается, давится, и снова старается продлить риковский оргазм, втягивая щеки и высасывая все, что Рик может ей дать. Вязкая жидкость вызывает омерзение, если не сумасшедшее желание выплюнуть сразу — очень горькая и противная на вкус, но Морти видит, как Рик дрожит в ее руках, видит, как лицо искажается гримасой — брови сведены, нахмурены, как если бы она опять выкинула хуйню, которую он бы потом разгребал; зубы сжаты так сильно, будто один-единственный стон способен расщепить его на атомы; ноздри раздуваются, как у загнанной лошади. Такой неприкрытый, такой прекрасный.       Морти садится перед ним, сжимает пальцы, чтобы отвлечься от вкуса, и ждёт. Рик несколько раз дергается, почти заваливается на бок, открывает глаза — блестящие от слез, красные от того, как сильно жмурил. Морти показательно сглатывает. У Рика взгляд делается сумасшедшим, диким, безумным. Он тянет руку, гладит ее губы большим пальцем, опираясь локтем на кровать, залезает внутрь, трогает мокрый язык. Морти чуть кривится, но смиренно посасывает палец, не отворачиваясь, смотря только на него. Рик проводит по верхним зубам, нажимает на клык, тянется к ней губами, выдыхая солодом и хмелем в рот. Морти облизывает его губы, зарывается рукой в волосы.       — Тебе…тебе понравилось? — Шепчет ему на ухо. Господи, пожалуйста, пусть скажет, что понравилось. Если он скажет, что-то другое — ее безгарантийное сердце остановится навечно.       — Понравилось? — Рик выдыхает. — У меня, бр, вопрос, Морти. Где ты научилась так сосать?       Морти смеется ему в плечо, зарывается носом в изгиб шеи. Не говорить же ему, что после их первого минетного раза, она пошла просить совет у Саммер, которая показывала на огурцах, рассказывала про супер эрогенные зоны на самой эрогенной, а после Морти купила курсы по глубокому минету у какого-то блоггера — зря потраченные деньги, но общий смысл уловила.       — Если ты сейчас, брреа, скажешь, что тренировалась на ком-то, я сверну тебе шею, — Морти смеется громче, выпутывается из объятий.       — Скажи же, что я хороша, — пожалуйста, это очень нужно. Это нужнее, чем жить.       — Смотри не обосрись от радости, заглотка.       Внутри миллиарды бабочек чешут крыльями внутренние органы, а эго, как истинная королева, задирает нос и надевает непомерно большую корону с острыми шипами. Три глотка, и горький вкус спермы смыт светлым пивом.       — Они специально для нас кровать смастерили? Круто, — Морти падает на нее звездой. Пружины царапают спину, поэтому приходится несколько раз завернуться в одеяло. Она устала, но это приятно. Лучше Морти будет уставать от минетов, чем от всего происходящего в ее жизни пиздеца.       — Это моя кровать, брреа, тебе сделали отдельную в комнате напротив.       Рик ложится спиной на покрывало и прикрывает глаза рукой. Его объективно жалко становится — вид такой, будто ему не отсосали только что, а заставили пробежать марафон от Нептуна до Земли. И разговор этот только ради того, чтобы разбить молчание: на уровне бытовухи между старыми супругами, где она — дура с восторженными глазами, а он — старый заебавшийся дед.       Морти впутывается из одеяла, целует кончик его острого носа, ложится рядом.       — Я должна кое в чем признаться, — она шепчет ему на ухо, гладя по груди кончиками пальцев.       — Хорошая, брреа, тактика. Еще пару таких отсосов, и признавайся, в чем хочешь — обещаю даже не орать. Дай мне пива, — Морти перекатывается, берет недопитую бутылку. Рик пьет лежа, из уголка губ течет, и она слизывает струйку языком. — Что натворила?       — Я выпустила трех демонических инопланетных духов, — как на духу, с дрожащими руками и заплетающимся языком. Бет говорила, что прежде, чем сделать что-то плохое, надо сделать что-то хорошее, чтобы ущерб был минимален. Судя по взгляду Рика, Бет немного объебалась.       — Тебе понадобится больше, чем пару отсосов, Морти. Намного, блять, больше.       Морти, кажется, действительно видела в своей жизни все. Она видела столько инопланетян, общалась со столькими расами, что NASA согласились бы взять ее в штат переводчиком. Она видела самые отбитые вечеринки с тонной наркоты и морем алкоголя на планете Сквонч. Она видела, как неразумные существа жрут собственных, таких же неразумных, детей от недостатка железа. Морти видела своих клонов, двойников, свои альтернативные версии, но эту тварь, парящую над центром города, она не видела никогда. Даже в самых страшных кошмарах мозг не смог бы визуализировать. Лавкрафт определенно знал больше, чем успел написать.       Это висит в воздухе на огромных перепончатых крыльях с синими прожилками, рожу покрывают борозды, ужасные нарывы, щупальца и желтые глаза с вертикальными зрачками. Морти делает радио потише.       — Найти зверюшку, — она рычит, — найти зверюшку, ебучий ты сукин сын.       Она ведь знала, знала, когда он посадил ее в корабль, когда пиздел про «вакцину», про «страшную болезнь», про «спасти дочку», что все это — один огромный наеб ради наживы. Рик опять сорвался сделать что-нибудь риковское, решил вырезать железу твари ради, например, получения возможной искусственной регенерации отмерших клеток, продать на черном космическом рынке и заработать еще больше бабла. Где-то в этом плане, может, и присутствовал пункт о спасении ребенка, но явно не на первых местах.       Морти ориентируется по карте, велит кораблю направлять ее голосом, а сама маневрирует между фонтанами магмы, между сильнейшими порывами видимого ветра. Адреналин бьет в голову сильнее крепкой травки Саммер, сильнее чистого спирта и спизженных риковских кристаллов. Морти несёт. Картинка перед глазами становится странной, отдаленной, будто она в VR-очках или играет в приставку на телеке. Перекручивая руль так, чтобы голова кружилась от полета, Морти слышит голос корабля, который оповещает о прибытии.       Рик лежит на земле между двумя зданиями на узкой улице. Морти сажает корабль на бордюр, пассажирским сидением ближе к нему. Отстегивает ремень, берет аптечку и вылетает из салона. Рик бледный. Он, держась руками за левый бок, пытается давить на рану, но сил, видимо, не хватает — из него толчками идет кровь, пачкая и без того рваный, покрытый грязью халат. Вокруг него лужа крови, и сколько он здесь лежит в таком положении — непонятно. На лице несколько царапин, разбитая губа, ожог на половину щеки. Под дикий рев пролетающей недалеко твари она садится рядом с ним на корточки и нащупывает его пульс. Живой. Еще дышит.       — Ой, блин, Рик! — Справа от него валяется окровавленная арматура, выглядывающая из большого куска камня. Напоролся? — Не мог костюм надеть, придурок? — Он открывает глаза, залитые кровью, и смотрит на нее тяжелым типично-риковским взглядом.       — Земля не слишком горячая, потерпишь? — Морти открывает аптечку.       — Если ты… хочешь, чтобы я… стал стейком, — сглатывает, — велл дан, то вперед, заши… вай.       — Блять. Я не донесу тебя, помоги.       Морти поднимает его, кладет одну руку себе на плечо и тащит в корабль. Земля действительно слишком горячая, чтобы зашивать на ней живот. На Рика без слез взглянуть невозможно — побитый, на грани смерти он еле переставляет ноги, что-то матерное шипит сквозь зубы. У Морти внутри все сжимается от ужаса, завывающего в ушах похлеще перепончатой твари. Корабль открывает пассажирскую дверь, и Морти со стоном сажает его на сидение, сама залезает на водительское.       — Твою мать, твою мать, — она снимает с него халат, поднимает свитер — кровь течет на штаны, обивку сидения, — твою мать, — хватает аптечку и достает два шприца. — Где твой гребанный лазер?       Первый укол в плечо — обезболивающий. Рик издаёт слабый стон. Второй — останавливающий кровь.       — Нет с собой… пр-придется вручную.       По инструкции нужно продезинфицировать руки, чтобы осмотреть внутренние органы на предмет повреждений, обработать рану и зашить. По инструкции нужно включить голову, чтобы не пропустить ничего, не дать человеку истечь кровью.       Морти обливает руки водкой из-под сидения, шипит от боли, но лезет внутрь него. Ощупывает пальцем, глотая рвоту, что ползет по горлу.       — Рик, я не понимаю, вроде, вроде кишки не задеты.       — Заши… вай, — у него изо рта идет кровь, — Я что… тебе, ай, блять… сказал? — Он очень тяжело дышит. — Какого… хера ты еще здесь?       А что он там говорил? Хватать корабль и убираться нахуй, если что-то пойдёт не по плану?       — В гробу я видела тебя и твои планы, Ричард, — быстро обрабатывает края раны водкой, трясущимися руками клепает их медицинским степлером, наносит заживляющую мазь. Совсем рядом с ними, Морти кожей чует, земля проваливается. — Повязку сам наложишь или сиди пока так, времени нет, — корабль поднимается в воздух. — Что делать, куда?       Рик пальцем указывает ей направление.       Выкручивая энергию на полную мощность, она лавирует между природными катаклизмами, периодически поворачиваясь и оценивая риковское состояние. Он еле дышит. Громко, но не часто. Будто в его легких жидкость, а в горле все еще течет санчезовская кровь, которую не смыть уже ни водой, ни спиртом.       Морти, отвлекшись, слишком поздно замечает, как рядом с ними, почти подрезая, с диким ревом сорвавшегося с цепи бешеного животного пролетает огромная клыкастая тварь. Морти могла бы выкрикнуть что-нибудь обидное или обвиняющее, но вряд ли за гулом земли, взмахом крыльев и криком существо хоть что-то да услышит. Морти, стараясь не задеть бок корабля о пузо упитанной твари, тянет руль на себя, увеличивает силовое поле до тысячи ярдов — попытается сожрать, так пасть точно разорвет.       — Мы потратим…слишком много энер…       — Завали, — они уже это проходили. Когда-то давно, когда оба были при смерти, когда зашивали друг другу раны, когда молились молча, чтобы никто из них не отдал Богу душу. Через несколько минут полета на полной мощности, энергия начнёт падать. Корабль заглохнет в космических ебенях, и будут они скитаться, пока не перегрызут друг другу глотки от голода.       Чешуя красиво переливается в свете кровавой луны, зрелище действительно стоящее, если не учитывать контекст. Они взлетают прямо над монстром ввысь, Морти разворачивается, отталкивает руль от себя и летит в сторону, что указал Рик. Тварь с крыльями тоже разворачивается, но засчет размера не так ловко, как небольшой корабль с двумя чужаками внутри. Это страшно. Это поистине чудовищно, и к этому не привыкнуть даже через сто лет ежедневных уничтожений целых рас и миров. Морти некогда смотреть на Рика, но она все равно кидает боязливый взгляд, надеясь, что этот старый кретин не откинулся на соседнем кресле. Дышит. Значит, еще можно бороться. Ради него — до последнего вздоха.       В зеркале заднего вида огромные, обсидиановые щупальца отлепляются от тела и тянутся к ним.       — Блять!       Ее подавленная годами ярость временами перехватывает контроль над телом. Она окутывает комнату личности самой Морти внутри мозга белой пеленой, она душит ее и не дает выбраться из-под подушки. Компасы нравственности, морали, этики четыре года назад были закопаны на заднем дворе вместе с ее трупом из Вселенной, в которой она теперь притворяется чьей-то дочерью, сестрой, любовницей. Мортина нервная система не справляется со всем дерьмом, что валится день за днем, накладываясь друга на друга в один здоровый ком дерьма. Она так давно игнорирует здорового, ужасно большого слона в комнате, что в один момент, когда она въебавшивается в его жопу лбом, до нее доходит, что он был здесь все это время.       Морти дергает рычаг, и ракеты одна за другой бьет твари прямо в пасть. Рик пытается что-то сказать на соседнем сидении, но его совсем не слышно. Морти палит со всей неистовой, со всей животной яростью, отрываясь дальше и дальше. ИИ корабля предупреждает, что энергии осталось меньше сорока восьми процентов, а Рика еще в больницу везти. У Морти окончательно срывает крышу — от страха, от боли за умирающего Санчеза, от боли за истребленную расу, от жалости к самой себе. Она злая, как дикая газорпазорпианка в лагере газорпианцев, как стадо бешеных собак, отправленных на убой. Морти задыхается от ярости, щелкает зубами, прикусывая язык до крови, и рычит.       — Корабль, активируй пушку с антиматерией, — тяжело одновременно быть убойным пилотом и наводчиком, но у Морти есть умный корабль.       — Не возьм… ет.       — Хотя бы время выиграем, — рука машинально дергает рычаг, и за спиной красивым, но смертоносным черным цветком антиматерия поглощает все оставшееся за спиной: и тварь, и детсады, и трупы.       Рик хрипло смеется — Морти чувствует его взгляд на себе. Он сплевывает кровь изо рта прямо на свитер, почти на грани потери сознания шепчет:       — Горячая, дет… ка. Не будь… я прис-смерти, выебал бы тебя прямо… сейчас…       — Завались нахуй. Ты не сверхчеловек, старый ты мудак! У тебя не получится игнорировать смерть вечно! — Их заносит на повороте. Морти крутит руль вправо, и корабль переворачивается в воздухе несколько раз. Обломки жизни разбиваются о силовое поле. — Почему пушку не использовал и не свалил отсюда?       — Кол… ба разбилась. Как знал, — скорее самому себе, чем Морти, — что… что ты, сука… упрямая, не послушаешь.       — Я должна была оставить тебя подыхать? — Сзади снова раздается рев. Морти матерится сквозь зубы, вцепившись руль так сильно, что разогнуть пальцы она сможет только под трипом от обезболивающих.       — Как нам от нее отцепиться?       Монстр летит по пятам, отрывает клыкастую в несколько рядов пасть. Его рык вызывает вибрации, и без того разрушенная планета сыпется карточным домиком.       — Я у-успел, — Рик очень тяжело дышит, — сделать разлом в пространстве. Вылетишь… стреляй той штук…       — Мы все измерение уничтожим, Рик. — У нее трясутся губы. — Так нельзя. Это неправильно, — последние попытки не убить в себе хоть что-то хорошее, последние попытки не использовать самую опасную бомбу во всех измерениях.       — Ты х-хочешь сдохнуть, М…Морти?       Что такое одна жизнь в контексте целого измерения, где обитают тысячи галактик с миллионами миллиардов планет, астероидов и звезд? Что такое все жизни, когда на кону жизнь единственного близкого человека? Рик не тянет на героя из Марвел, не тянет на беспринципного злодея из комиксов. Морти знает, что Рик — намного, намного больше, чем условности и ярлыки. Рик намного больше, чем старый уставший от жизни старик. Он один стоит этого измерения. Всех ебучих измерений вместе взятых.       Рик начинает отключаться — у него закатываются глаза, и если Морти не привезет его в межгалактическую больницу в ближайшее время, то он умрет на ее руках. Слезы застилают глаза, переебанная в нескольких местах психика танцует сальсу под заводную латиноамериканскую музыку. Оставаться в сознании тяжело. Морти устала, так сильно, блять, устала, что проще умереть, чем вывозить весь хаос вокруг нее. Если бы Рик, старый мудак, не отключил «Операцию Феникс» вместе со своими клонами, то слабость в конечностях смогла бы победить. Если бы Рик оставался не больше, чем отцом ее мачехи, то Морти дала бы ему умереть, лишь бы спасти собственную шкуру, но Морти не выдержит чувства вины больше, чем уже есть. Оно просто ее разорвет.       — Если смысла нет ни в чем, то его можно найти в чем-то земном, а, Рик? — Морти смотрит на него сквозь пелену слез, но он уже не реагирует.       Врачи из лучшей галактической больницы с порога кладут Рика на каталку и везут в реанимацию. Морти, еле переставляя ноги, доходит до приемной, оседая около ближайшей стены. Тело ватное, очень тяжелое, мешком с костями сидит на холодно полу в нервных подергиваниях. Закончилось. Выбрались. Выбрались, блять!       Белый свет ламп сильно режет глаза, проникает под почти закрытые веки. Голос разных инопланетян сливается в один неприятный гул рассказов о чем-то непонятном, и все это напоминает больше бормотание внутри ее головы, долбящее по ушам. У нее дрожат и болят руки, собственная кровь трескается резным узором на пальцах. И это почти красиво. Внутри черепной коробки сидит Вуди Вудпекер и смеется своим вудпекерским смехом так громко и так раздражающе, что, если вскрыть голову, появится наружу и заебет всю больницу.       Они еле вырвались оттуда. Морти на чистой энергии первобытной ярости вывезла их из измерения 6836-Б. Силовое поле искрилось сотнями взрывающихся звезд, пока обугленные щупальца регенерировали и продолжали тянуться к ним. Сделав несколько потрясных виражей в воздухе, — Рик бы обязательно оценил, не будь он умирающим стариком на пассажирском, — Морти вылетела в разлом. Нажала на ту самую кнопку с надписью: «Морти, блядь, не смей трогать». Сильнейший выстрел отогнал тварь подальше, заодно уничтожив всю жизнь в измерении. Дыра за спиной схлопнулась, как схлопнулось что-то внутри головы Морти с громким треском. Перемещение в новую локацию произошло слишком резко, чтобы ее успело попустить. Убрав пушки, Морти полетела в единственную галактическую больницу, которая не находилась под опекой федералов. Вакуумная тишина космоса, разбавляемая только хриплым тяжелым дыханием, сильно давила на уши, приходилось зажимать их поочередно плечами, лишь бы не оглохнуть. Вальсируя между астероидами, Морти вцепилась в руль и старалась не думать. Старалась очистить сознание от произошедшего дерьма, но мысли бились о черепную коробку роем пчел — жужжали и жалили. Они спускались вниз по горлу вместе со слюной и кислым привкусом желудочного сока, оставляли свою часть в каждом органе, умирая, воняли как разлагающиеся человеческие трупы. Морти вся провоняла разложением, кровью и резким запахом спирта. Ни вывести, ни перебить.       Кровь все еще течет по венам, сосудам, сердце работает, даже аритмии нет, но чувство полнейшего краха не оставляет ни на минуту. Когда режим выживания становится повседневным — это больше, чем просто напряженные, скованные мышцы и дергающийся глаз. Морти, как уничтожающееся измерение, как ебучий карточный домик, готова развалиться на части от дуновения ветра.       Легко играть в моралиста, пока перед носом не маячит выбор, который может повлечь за собой проблемы. Легко говорить «это неправильно», когда выбор, казалось бы, очевидный, бьет под дых и зубоскалит. Задаваться вопросами из серии «а можно ли было поступить по-другому?» поздно. Она уже совершила. Она уже нажала на кнопку. Иронично. Морти всегда хотела быть героем, хотела быть тем добрым персонажем в их истории, что останавливает безумного Рика от новой войны, от новых проблем, но Морти — это Морти. Она не лучше и не хуже других миллиардов Морти — с членом между ног, с повышенной волосатостью или с чешуйками вместо кожи. Зависимая, слабая и преисполненная эгоизмом настолько, что, особо не раздумывая, истребляет целые расы ради жизни своего Рика. Интернет бы сказал, что она помешалась. Морти говорит, что это любовь.       Милая медсестра в розовой бандане что-то спрашивает у нее, но Морти сквозь приопущенные веки видит только шевелящиеся рты. Или один рот. Возможно, это несколько маленьких ртов по всему лицу. Мысли медленным потоком текут в сознании, замороженные, тусклые. Мысли вытекают из носа, вниз по горлу, смешиваясь со слюной и желудочным соком. Кровь заливает подбородок. Вот так она и умрет — прямо в приемной больницы, чтобы посмертно получить премию Дарвина и пиздов от Рика. Тоже посмертно.       Морти вырывается из кошмара, дергается, как током пришибленная, и начинает тут же задыхаться. Что-то давит в горле, разжигает огонь в грудной клетке и душит. Совсем не думая, не понимая, она хватается за трубку и тянет от себя. Чувство до омерзения противное, прямо как носить на себе лицехватов. Неприличные звуки рвотных позывов резонируют от белых стен, пока чьи-то руки не укладывают ее обратно на койку и не вытаскивают трубку — в груди все еще горит, а желание выблевать внутренности не пропадает. Первый вздох полной грудью дерет горло. Морти закашливается. В носу свербит так, будто она успела вынюхать три грамма розовых кристаллов в каждую ноздрю — разъело слизистую до основания.       — Не паникуйте, мисс Смит, вы в больнице, — Морти проглатывает горькую слюну. — Вы прилетели сюда вместе с мистером Санчезом, помните?       Прилетели? Точно. Апокалипсис, летающая тварь с перепончатыми крыльями, умирающий на пассажирском Рик. Рик, Рик, Рик. Морти дергается, хватает за руку врача, хочет сказать, хочет спросить о нем, но изо рта вырывается только кашель. Размахивая руками, порывается снять с себя провода, встать на ноги. Чужие руки крепко держат за плечи, укладывая назад.       — Спокойно, мисс Смит. Вы в полной безопасности. Здесь вам ничего не угрожает.       Блять. Это смешно. Смешно говорить человеку с непропадающей красной точкой меж бровей, если он не из Индии, что ему ничего не угрожает. Рвота встает где-то посреди глотки, и вот уже трое одинаковых врачей с выпуклыми глазами держат ее. Голова кружится.       — Я сделаю укол, чтобы вы немного успокоились, хорошо?       Неприятная боль в руке от протекающей кожу иглы злит, и зубы сами выглядывают из дрожащих губ в оскале. Морти морщится, сдерживая порывы выхаркать легкие.       — Вот и всё, мисс Смит, совсем не о чем переживать. У вас сильнейшее истощение и два сломанных ребра. Полученные раны, ссадины и ожоги мы обработали, но нужно время для регенерации тканей. Разумеется, с нашими лекарствами это не займёт больше пары дней, однако ваш дедушка настаивает, чтобы…       Холодная подсветка по периметру комнаты плавно переливается синим, фиолетовым, лазурным, волнами сползает на стены, танцуя вальс под аккомпанемент сердечного ритма. Монотонное гудение рождает музыку. Цвета вливаются друг в друга, смешиваясь, и снова разъединяются — тянут друг к другу руки. Морти чувствует слезы, когда видит их трепыхающиеся маленькие сердца после столкновения. Весь потолок усеян звездами, медленно вращающимся галактиками. Они закручиваются в спираль, хаотично разбредаются по комнате, вливаясь в цветовую гармонию. Звезды кружат с цветами, заигрывая, вплетаются в танец. Монотонное гудение на фоне учащается. Наблюдение за этим взаимодействием похоже на длительный оргазм, если бы глаза могли оргазмировать. Это самое невероятное, что она когда-либо видела, самое чудесное.       — Вот это у вас лекарства… — Звезды пляшут по долговязой фигуре врача, перепрыгивают на ее забинтованные ноги.       — Учитывая вашу… расу, но я не расист, не подумайте, и ослабленный организм, галлюцинации — побочный эффект. Пройдут сразу после сна. Я поставлю вам несколько капельниц, чтобы ускорить процесс регенерации, поэтому будет проще, если вы немного отдохнете.       — У меня язык пропал, — Морти пальцами пытается нащупать его во рту, но там только бесконечная глубина черного озера.       — Вот, возьмите, — желтые руки без ногтей тянут стакан воды. Он так далеко — бесконечно далеко плывет между спустившимися с потолка астероидами и галактиками, между звезд, что пляшут с цветами. Вытянутая рука навстречу удлиняется, но потрогать стакан даже кончиками пальцев не удается, — я помогу, — трубочка тычется в губы.       В черное озеро внутри горла впадает ослепительной красоты водопад, и брызги теплой воды касаются ее лица.       — Сейчас я вытру, подождите, — сухая тряпка проходится по губам.       — Я должна была… должна была о чем-то спросить… о чем-то важном, — невесомая, совсем маленькая игла прокалывает кожу. Холодная горная река бурным потоком течет вместе с кровью по венам.       — Ваш дедушка отдыхает после операции. Он уже довольно бодр и довольно ворчлив, как и всегда, переживать не о чем.       — Хорошо, — Морти не улавливает и толики того, что было сказано. Слова врезаются в голову, не проникнув внутрь, падают ей на плечи и стекают дрожью по рукам, — это… очень хорошо… — Она проваливается в безумно мягкое облако. Мортино тело — сама легкость, мортино тело — дым, рассеивающийся в свете двух лун. Морти не имеет веса, не имеет значения. Ничего вообще не имеет значения. Ни легкость, ни дым, ни луны.       Следующее пробуждении застает Морти врасплох. Ее вырывают из объятий плюшевого мира почти пинком под зад, только за шкирку и сильной пощечиной. Встреча с солнечным светом норовит стать последней, потому что глаза, как и голова, треснули где-то три дня назад перезревшим фруктом. Морти утыкается носом в подушку, мычит, отчаянно пытаясь вернуть остатки ускользающего сна, где она, о, господи, впервые жила своей жизнью. Она пила чай из маленьких английский чашечек, пачками ела маршмеллоу, и даже не рядом с костром. Фредди Меркьюри пел «We are the champions» в своих легендарной белой майке и синих джинсах, пока плюшевые утки с фиолетовым клювом участвовали в марафоне забега вокруг чайного столика.       — Ебать расплющило, — солнце не выжигает ей глаза, но Морти все равно прикрывает их рукой. Давно она так хуево себя не чувствовала.       — Еще бы, — хриплый голос фырчит где-то за пределами исчезнувшего рая, — тебя трое санитаров держали, пришлось увеличить дозу успокоительного.       — Что? — Одеяло натягивается по самые брови.       — У тебя был приступ или типа того. Кричала, брреа, руками чуть лицо себе не исцарапала до кости. Ебанутая, блять.       Морти выглядывает одним глазом. Рик сидит на стуле рядом, в руке — фляга, на коленях — ее старый нинтендо свитч. Она ощупывает лицо — под глазом, на подбородке и над бровью пластыри. Морти нажимает на них, и тут же морщится от боли.       — Давно я… сколько времени прошло?       — Ты четыре дня спала, М-Морти. Твоя мать мне все мозги выебла, так что, брреа, поднимай жопу, раз проснулась, и пиздуй в корабль.       Поднять себя с кровати после трипа и долго сна сразу не получается. Ей, наверное, стоит совершить прыжок веры или типа того, чтобы не разбить голову о пол после первого шага. С ног сняли бинты, и выглядят они вполне себе прилично. Не придется врать Саммер в этот раз.       — Рик, не мог бы ты… — Морти тянет руку.       — Блять, ск-сколько от тебя проблем.       Рик неохотно поднимается с насиженного места, убирая приставку в карман. Седая щетина ему совсем не идет.       — Это твой проеб, — шепот еле слышен, потому что Морти опасается говорить громче. Рик берет ее за руку, помогая встать, — ты виноват в том, где мы оказались. — Она не имеет в виду больницу, хотя и ее тоже. В этой фразе заложено гораздо больше, чем любые другие слова, сказанные через рот. Морти могла бы усраться, с вылетающей слюной доказывать, почему Рик конченный мудак, стремящийся к саморазрушению и разрушению всех, кто его любит, но она не будет. Он и без того все понял.       Стоять ровно, не качаясь, тяжело. Голова болит нещадно, тело кажется таким раздутым и опухшим, будто она неделю долбила мефедрон без продыха, заливая водкой и джином с тоником. Гребанная тошнота засела в желудке рядом со взрослеющим разочарованием и ебейших размеров усталостью. Если бы Рик посмотрел, увидел бы, как та выходит из ребер, боков. Морти слишком маленькая, чтобы вместить в себя ее полностью.       Рик снимает с нее больничную рубашку, легким касанием руки проходится по заживающим желтым синякам на ребрах.       — Каким, брреа, образом можно сломать ребра, будучи в защитном костюме с силовым полем?       Морти пожимает плечами.       — Выключила его, наверное, или хотела убить себя раньше, чем та перепончатая тварь.       — В с-следующий раз выстрели себе бластером в лоб, чтобы на-брреа-верняка.       — Хорошо, — Морти опирается на его плечи, поднимая поочередно ноги, когда Рик надевает ей чистые трусы, — в следующий раз так и сделаю.       Смотреть в пол, пряча глаза за лохматыми прядями, намного безопаснее, чем смотреть на него. Морти кожей чувствует протыкающий ее насквозь взгляд, ментально ощущает подернутую в недоумении бровь. Налет на зубах неприятно хрустит. Морти проходится несколько раз языком по верхнему ряду и морщится от отвращения — изо рта, наверное, воняет так, будто это жопа гарбловианина. Рик усаживает ее на кровать, натягивает джинсы через щиколотки, голени, узкие бедра. Снова ее поднимает, чтобы удобнее было вместить задницу, и застегивает ширинку с пуговицей. Морти упирается лбом в его грудь, держится за халат, как за спасительную соломинку.       — В этот раз ты почти сдох, — риковские руки придерживают ее за талию.       — Но не сдох же, М-Морти.       — Даже не знаю, — руки вверх, чтобы надеть футболку, — радоваться мне или нет, — щелчок в нос отправляет ее на койку. Морти опирается на растрепанное одеяло локтями и смотрит снизу вверх.       — Смерть может у меня отсосать, разве что…       — Разве что в следующий раз я хуй что сделаю, чтобы вытащить нас из очередного охеревшего приключения.       — Не тешь себя надеждами, М-Морти. Это признак слабоумия. Ты и в следующий, и в другие разы сделаешь все, чтобы нас спасти.       Морти поднимает на него затравленный взгляд.       — Ты молодец, — Рик смягчается. — Я бы сказал, что горжусь, но не буду, — он протягивает ей руку, — погнали теперь получать, брреа, пиздов от твоих родителей, — он хмурит брови, — ну, и хули ты лыбишься?       — Я скажу родителям, что ты проебался, Рик… — Нет ничего лучше, чем ощущать минутную, но власть над Самым Умным Человеком во Вселенной. Рик отомстит, но, сука, упустить такой шанс — все равно, что проебать счастливый билет Вилли Вонки из-за потасканного велосипеда.       — Ты не посмеешь, — его рычание, как рычание вот-вот собирающегося напасть животного, всегда возбуждало. Возбудило бы и в этот раз, если бы не все произошедшее в измерении 6836-Б, четыре дня долгого сна под песни группы Queen и снующих в разные стороны плюшевых уток с фиолетовыми клювами.       Ее улыбка, почти маниакальная, вызывающая боль на подбородке, говорит больше, чем могли бы сказать два слова «тебе пиздец».

***

      — Бет, солнышко, оладьи бомба!       — Спасибо, пап.       Морти уже настоебало есть оладьи четыре дня в неделю только потому, что Рик обожает оладьи, а Бет совсем не хочет его расстраивать. Будь Морти совсем конченной сукой, она бы сказала, что Рика, если он захочет уйти, не остановят никакие оладьи — ни с сиропом, ни с нутеллой, ни с медом. Даже если Бет превратит их дом в одну большую съедобную оладью — он все равно уйдет. Но Морти сука только отчасти и в особо плохие дни, поэтому она молчит и пихает за щеку пропитанный сиропом кусок, держит несколько минут, пережевывает и запивает холодной водой. Джерри что-то говорит об обновлении андроида, говорит о том, как правильно есть хлопья, пока у Морти внутри головы умирают нейронные связи из-за повышенного уровня кринжа за столом.       Стук во входную дверь прерывает треп отца, и Морти внутреннее напрягается. К ним стучатся обычно по двум причинам — привезли почту или решились наконец-то грохнуть. Эффект неожиданности, все дела. Сегодня не пятница, да и на Амазоне никто давно ничего не заказывал, поэтому Морти кидает взволнованный взгляд на спокойного Рика слева от нее.       — Джерри, сходи открой дверь, раз уж ты тут глава семьи и раз уж ты безработный, — класс. Если их хотят убить, то смерть отца выиграет им пару секунд. Рик определенно ненавидит Джерри.       В комнату залетает неведомая розовая херня, что-то говорит про посылку. Морти думает, что межгалактический Амазон с такой доставкой точно потеряет покупателей с Земли. Рик засовывает руку внутрь с громким «чавк». Мерзко. Достает яйцо, покрытое зеленой слизью.       — Что это? — Не то, чтобы ей не было поебать, просто врожденное любопытство — ее смертный грех, из-за которого несуществующий Дьявол будет пиздить ее палкой до скончания веков.       — Фу, ну и дрянь! — Саммер морщится.       — Это курьерский мешок, — он указывает пальцем на розовую парящую массу, — а это, — яйцо разбивается о тарелку, — приглашение от Птичей Личности на ежегодную вечеринку!       Если бы возможно было запечатлеть риковское непонимание и недовольство, появившиеся всего на секунду, в моменте осознания, что это было за приглашение, Морти бы не поленилась. Она бы всю ночь печатала фотографии. Она бы весь дом обклеила ими. Это бы стоило даже самой ужасной смерти.       Красивая голограмма выскакивает из желтка. Морти думает, что само приглашение в виде разбитого яйца — абсурд из мема «Маргарет, что мы, блять, едим?» — и смешно, и грустно. Инструментальный кавер торжественного Марша Мендельсона звучит на всю кухню. Картинка со счастливыми Птичем и Тэмми, держащимися за руки, умиляет — такие хорошенькие, так крепко обнимаются и тянутся друг к другу. Сердечки, вылетевшие, как только приглашение разбили, тают на глазах, тут же возрождаясь заново. Тепло внутри грудной клетки греет, обнимает растерзанную душу котенком — мурчит и ластится. Тяжело быть счастливым, когда счастлив кто-то другой, но Морти старается, пропускает даже легкую улыбку на лицо. Эти двое: Птич — лучший друг самого Рика и Тэмми — подруга Саммер из школы светятся ярче звезд, ярче прожекторов перед Белым домом. Льется поток слов о счастье, о семье, о браке, и с каждым новым словом лицо Рика становится более сердитым.       — О, боже мой! Тэмми выходит замуж! — Саммер хватает телефон, начинает быстро клацать отросшими ногтями по экрану — пишет Тэмми с довольной идиотской улыбкой.       Морти никогда не была на свадьбе. Ни на Земле, ни на других планетах. Это даже волнительно.       — Круто! Когда мы поедем?       — Брак — это похороны с тортом, Джерри. Мы туда не поедем, — Рик очень четко улавливает позитивные волны в воздухе, чтобы вовремя обрубить их на корню и харкнуть в лицо побитым надеждам.       — Хотите отправить подарок или поздравление? — А это удобно, даже делать ничего не нужно. Межгалактический Амазон, может, не так уж и плох.       — Нет, — Рик крайней категоричен. Розовый мешок принимает команду и удаляется.       За столом сначала возникает тишина, затем поднимается гул из криков Саммер «ну, деда Рик!», Бет со своим ангельским голосом ноет затяжное «Па-а-а-ап!» и Джерри что-то пиздит на фоне, но Морти не слушает. Она смотрит, как Рик с нейтральным выражением лица продолжает ковырять вилкой завтрак, как тянется за соком, будто ничего не происходит и не произошло минутой ранее, но Морти видит. Видит эти красиво играющие через раз желваки, видит измененную линию челюсти, видит отстукивающую под столом ногу.       — Вернись! — Бет кричит розовому мешку, и тот возвращается.       — Даже у тебя, Джерри, не останется яиц после развода, понимаешь?       — Папа!       — И не смей мне говорить, Бет, что ты не, брреа, держишь его за яйца! Если вы все же повзрослеете, разведетесь, то Джерри останется сосать писос в, брреа, каком-нибудь задрипанном хостеле, а ты останешься с детьми и при доме. И нехуй на меня так смотреть, — Рик рукой скидывает тарелку с содержимым приглашения в умное мусорное ведро.       — Папа, не говори такие вещи! Твой друг, в конце концов, женится! Разве это не чудесно?       — Тэмми моя подруга, и я не могу не приехать!       — Чудесно, что у него вообще есть друг, — Джерри иногда такой идиот.       Морти, честно говоря, тоже хочет поехать на свадьбу, потусить с местными сквончерами, выпить хорошего вина или водки, раскурить косяк с Тэмми и Саммер в кабинке туалета, но Рик так зол сейчас, что она не решается что-то говорить. Они могли бы надавить на него, как раньше, объединившись в одного трансформер-Смита, но Морти думает, что в конечном счете останется в дурочках — злить Рика, когда он и без того зол, затея не очень умная, учитывая, на ком он потом сорвется.       Морти острожно кладет руку на риковское бедро чуть выше колена, в бесполезной попытке поддержать, успокоить, обозначить свое присутствие рядом — услышь, пожалуйста. Все слишком увлечены собственными эмоциями, чтобы включить голову и посмотреть на что-то дальше своего носа. Рик стряхивает ее руку под столом, как просыпавшийся сахар, продолжая с пеной у рта доказывать что-то. У него слюна течет по подбородку.       — Я не хочу смотреть, как мой друг добровольно соглашается застегнуть на себе ошейник!       В мортиной картине мира брак ассоциировался с чем угодно: с ответственностью, с обязанностями, с несчастливыми семьями — с чем угодно, но не с ошейником. Учитывая способность Рика пробираться во все уголки ее разума и менять все так, как нужно ему, Морти не удивится, если через пару лет она будет ходить по Сиэтлу и выступать с демонстрациями «Долой отрезание яиц!», «Долой алименты!», «Долой отсутствие свободы под каблуком!».       — Раз ты так считаешь, — Джерри до побелевших костяшек сжимает спинку стула, — так напиши ему это и отправь.       — Сам отправь, Джерри!       — Запрос принят: отправить Джерри, — летающая розовая хрень поглощает тело отца на глазах семьи быстрее, чем они успевают среагировать и помочь. Курьерский мешок вылетает через открытую дверь прямо в облака.       — Папа!       — Пап?       — Джерри!       Рик остается сидеть за столом, дожевывает ебучие оладьи.       — Ну, и, — Бет всплескивает руками, — куда он полетел?       — На планету Сквонч, полагаю.       Саммер сияет:       — Так мы все же летим на свадьбу?       — Пап, он ведь не задохнется, да?       — Нет, Бет, брреа, не задохнется. К сожалению или к счастью, решай сама. Пиздуйте наверх, занимайтесь сво-ими женскими вещами. Я жду в гараже.       Морти не умеет делать стрелки, не умеет правильно наносить тон и красить губы — космические пираты не красятся. Космические пираты вышибают мозги одним выстрелом и уничтожают агентов правительства, космические пираты провозят мегасемена в жопе и нюхают чистый кокаин на чужой планете в нескольких тысяч световых лет от дома. Бет дает ей свое старое черное платье-мини с тонкими бретелями, предлагает ее собрать, но Морти отказывается.       Ей бы футболку и джинсы, а не босоножки на небольшом каблуке и голые ляжки с несколькими шрамами. Кудрявые от природы волосы с помощью геля укладываются в более или менее приятные глазу локоны, хоть и с торчащими пушистыми волосинками.       Тушь на глаза, телесные тени на подвижное веко, а посередине — блестючка, спизженная когда-то давно у Саммер. Морти смотрит на себя в зеркало и видит пылающие щеки. Некомфортно. Жутко, жутко некомфортно. Она платье не надевала с класса пятого или с четвертого, и ей бы, наверное, хотелось уметь ходить на каблуках и делать эти ебучие стрелки не такими кривыми, но в космосе всем похуй на симметрию глаз, когда ты по определению урод — с двумя-то глазами.       Морти не умеет быть красивой — какой красивой, когда она так несуразна. Острые кости ключицы с такими же острыми плечами хочется спрятать за пиджаком или кардиганом, но в шкафу не оказывается ничего, кроме нескольких толстовок и старого потертого джемпера. Морти оглядывается в поисках шкатулки, находит, достает оттуда кулон с красивым камнем ярко-голубого цвета, который родители подарили на семнадцатилетие, надевает и в последний раз смотрит на себя в зеркало. Может, платье слишком открытое? Надо бы переодеться, но нет ни времени, ни альтернативы, а явиться на свадьбу в футболке будет верхом неуважения. В конце концов, Птичья Личность ни в чем не виноват. Постаравшись не сутулиться побитой псиной, Морти спускается вниз, в гараж.       Рик сидит за верстаком и глушит из фляги, почти не прерываясь на то, чтобы подышать. Белый чистый халат скрывает сутулую фигуру. Морти почти не удивлена, что он не надел костюм или хотя бы рубашку с брюками. Зачем? Это всего лишь свадьба его лучшего друга.       — Мама будет ругаться, — подходит ближе, борясь с желанием вцепиться в его плечи, — что ты пьяный водишь.       — Я всегда пьяный, Морти, твоя мать была бы удивлена, брреа, будь я трезв, — он поворачивается и смотрит на нее в упор.       Обычно в таких ситуациях парень, друг или отец говорят «милая, ты красавица» или «посмотри, какая ты хорошенькая!», или еще много-много всяких глупых, трогательных комплиментов, от которых уже взрослые девочки расплываются в улыбках. Рик смотрит на нее так, будто хочет ее снять за молочный коктейль или сказать гадость — по его взгляду никогда не было понятно, о чем он думает. Кровь под кожей кипит, растекается бурной рекой по венам и бьет прямо в виски. Тешить себя надеждой на комплимент — это все равно, что стоять и ждать автобус на остановке, снятой с маршрута. Домой идти только через лес. Возможно, сможет остановить машину и доехать попуткой, или замерзнет насмерть. Морти чувствует себя неуютно, почти ничтожно — под толстовкой можно спрятать сутулую спину и слишком худой живот, под штанами — узкие бедра с многочисленными шрамами от клыков дикой пустынной собаки, а тут она стоит в черном платье-мини перед ним все равно, что голая. Ей не впервой, конечно, но не под этим бесовским и брезгливым взглядом. Лучше бы по лицу ударил, честное слово.       Воздух в гараже какой-то напряженный, звенящий. Морти знает, что Рик злится из-за свадьбы, злится, что из-за собственной несдержанности должен туда ехать. Для него принять факт собственного проеба — все равно, что добровольно сдаться федералам, а потому и бесится все сильнее. Риковская психика вообще штука удивительная — гибкая там, где не надо, но несгибаемая, где надо. Морти смотрит на него со слезами на глазах, чувствует стекающую каплю пота с загривка между лопаток. Ебаная Бастинда умирает от плещущегося моря в глазах напротив.       — Папа точно не задохнется там? — Лишь бы защититься от него, спрятать свой взгляд в стене над его плечом, обнять себя руками и начать нести чушь.       — Тц, — Рик все еще сидит, вальяжно раскинувшись на стуле, — не задохнется твой папаша, Морти.       — Почему ты не хочешь ехать на свадьбу? — Выпаливает быстрее, чем успевает подумать. Правда интересно.       — Бля-я-ять, ты снова в уши долбишься, брреа? Я все за столом сказал, когда ты перестанешь быть такой тупой? А, никогда, потому что твой пиздливый отец наградил тебя своими генами.       — Как скажешь, Рик, — она делает упор на букве «р», рыча обиженной кошкой, отворачивается от него. В пизду Рика, в пизду неуютное черное мини и свадьбу эту тоже в пизду. Она просто наебенится чего-нибудь покрепче водки и сдохнет от того, что у нее разъест желудок, сыграет со Сквончи в покер, послушает в очередной раз историю о битве за Кровавый Хребет от Птича. Ничего нового, в общем-то. Типичная попойка с риковскими друзьями.       Ее уже трусливое, бегущее по снегу испуганным зайцем сердце выпрыгивает из груди, когда риковские руки останавливают ее в проходе гаражной двери — между кораблем и собственным телом. Горячие тонкие пальцы проходят от лопаток, вверх к шее, справа и слева, гладят костяшками чувствительные места под ушами. Морти еще злится, пыхтит, но не уходит от прикосновения.       — Тебе очень идет, — Рик хрипло шепчет. Он хочет сказать что-то еще, но шаги в неподалеку его прерывают. Теплые руки пропадают, оставляя после себя только чувство брошенности и разочарование.       — Вау, Морти, ты так хорошо выглядишь!       — Спасибо, мам.       Морти, как больная идиотка под опиатами, давит лыбу всю дорогу до планеты Сквонч. Похвалил.       Инопланетный джаз не давит на уши, лишь расслабляет закостенелые плечи, заставляет закружиться в танце или тупить в уютной атмосферке среди других гостей. Рик приветствует Птича, как очень неразумного ребенка, и опять что-то говорит про импотенцию после брака.       — Не обращай внимания, — Морти пихает риковский бок, — этот старый кретин бубнил и вредничал всю дорогу.       — О, нет, в небе я был счастлив, я начал бубнеть после приземления, — громко рыгает и уходит.       Морти поздравляет Птича, желает ему всего хорошего в жизни с будущей женой и семенит за Риком в бар.       — Хули надо, М-Морти?       — Рик, ну, что с тобой? — Откройся мне, пожалуйста. Поделись, я заберу твою боль, обещаю. — Здесь вся твоя семья и друзья, веселись — не хочу, а ты как несчастный старик сидишь здесь.       — Если ты не хочешь быть покрытой хуями с ног до го-головы, Морти, то пиздуй отсюда, — он осушает стопку, — вон, — кивает ей за спину, — на тебя уже засматривается тот четырехглазый, ло-брреа-ви момент, Морти, а от дедушки отъебись.       У нее перед глазами все еще стоят его бледное от потери крови лицо, страшная рана на боку, еле шевелящиеся губы. Она не может, просто не способна сейчас развернуться и уйти, оставить его одного. Интернет бы сказал, что это синдром спасателя. Морти говорит, что это сильная привязанность и функция всех Морти — заботиться, оберегать своего Рика.       В голове совсем нет мыслей, нет тактики, даже минимально хуевого пособия, как заставить его сейчас выйти из состояния злобного тролля. Чистый экспромт и надежда на удачу никогда не были ее сильными сторонами:       — Если ты за этой грубостью прячешь свои чувства ко мне… Ко всем нам, то можешь не стараться. — Это самый эпичный провал из-за ее генетической пиздливости. Морти видит, как Рик хмурит брови, ведет щекой и медленно, очень медленно к ней поворачивается.       Блять. Она могла сказать, что угодно. «Класс, Рик, иди нахуй, Рик», или «Птич расстроится, если ты не возьмешь себя в руки», или «я не пойму твоей боли, но позволь помочь тебе» — все, что угодно, но нет. Морти любит драму. Морти — ебучая королева драмы.       — Чувства? — Ей бы начать махать руками, закрыть ему рот, приказать забыть, но отступать некуда. Все равно давно высказаться хотела, а тут еще и повод такой — мудацкое поведение мудака. Никогда такого не было, и вот опять, — какие еще чувства?       — Любо…фь, например? — Натянуть маску всезнайки получилось примерно на первые четыре буквы.        — Послушай, Морти, — Рик заебанно выдыхает, — я уже как-то, говорил, что лю-брреа-любовь — это просто химическая реакция, принуждающая животных размножаться. Не путай, брреа, это понятие с еблей. Ебля — удовольствие и веселье, любовь — хуйня, усекла, пес?       На плечи опирается разбуженная, сонная, но очень злая и агрессивная обида. Слюна из рычащей пасти капает на голову, стекает по волосам и воняет, как гниющее на солнце мясо. Молодец, Морти, ты теперь довольна?       — Любовь проглотит тебя, пережует, брреа, и выплюнет, а после ты будешь как твои родители — держаться за ненавистный брак, потому что ки-кишка тонка порвать с ним. Будешь воспитывать детей паттернами Бет и Джерри: игнорированием и, брреа, проецированием собственных слабостей. Оно тебе вообще надо?       Руки неосознанно хватаются за голову, тянут пряди в сторону, чтобы хоть немного попуститься, прийти в себя, но Морти шлет нахуй и здравый смысл, и свой длинный язык, и разрывающееся от боли сердце.       — То есть, — нервный смех вырывается непроизвольно, вместо тысячи слов, — у нас просто ебля?       — Прик-приключения, космические войны, — он ставит выпитую рюмку на барную стойку, — и ебля, — выдыхает, — как приятное дополнение.       Обида за спиной царапает плечи и спину острыми когтями, рычит, встает на задние лапы. Морти всего восемнадцать, Морти влюблена в своего недодеда, в своего циничного, ужасного и жестокого Рика с четырнадцати. Что было до четырнадцати, она не помнит вообще.       — Просто ебля же ни к чему не обязывает, да? — Морти оглядывается. Четырехглазый ловит ее взгляд и смущенно улыбается.       — Ты о чем? — Она уже не слышит. Тормоза отказали — Морти на всей скорости вылетает за ограждение.       Флоб оказывается флоббодинцем с планеты Флоббодин, где есть парящие деревья и мороженое со вкусом табака. Он моргает от стеснения несколько раз всеми четырьмя глазами одновременно и шепелявит на всех глухих звуках. Морти слушает его с видом доктора Вонга на приеме семейной психотерапии — с умным лицом, но откровенным похуизмом. Флоб рассказывает про их жизнь, Морти думает о том, чтобы разбить бутылку и пырнуть себя в горло. Ее немного ведет от виски на голодный желудок. Уже настоебавший джаз каждым ударом барабана простреливает висок — не критично, но глаза жмурятся.       — Ты когда-нибудь любил, Флоб? — Она выпивает все, что осталось на дне стакана, и смотрит очень серьезно.       — Яя… эээ, — он часто хлопает глазами, перебирает руками с тремя длинными пальцами, — у меня была одна иштория…       Морти пытается представить, как эти пальцы окажутся в ней. Пытается представить, как целует тонкий рот почти на все лицо, и содрогается от омерзения. Фантазия меняется, и в ней уже другие пальцы, перед глазами другие губы, вечно искривленные и недовольные. Морти умоляет воспаленный мозг откатиться назад. Она злится. Злится на себя, слабую, бестолковую дуру, злится на Рика, злится на свои фантазии.       — Мы можем уединиться, — Морти, перебивая, шепчет, — пока не началась церемония, — залпом выпивает обновленный на два пальца виски, чтобы заглушить сирены внутри головы, выжигающие изнутри глаза красным светом.       Она не понимает, что творит, да и не хочет понимать. Когда мозг затуманен алкоголем, тоской и нескончаемой болью, иногда вспыхивающей яркой судорогой во всем теле, Морти совсем не хочет ничего понимать. Ее мир — картинка, ее мир — игра, где она багнутый бессмертный тамагочи.       Морти берет его за холодную руку, тянет за собой. Пожалуйста, пожалуйста, ей так нужно почувствовать себя живой. Так нужно выбраться из мира бесконечной боли, из фантазий, пропитанных запахом спирта и машинного масла. Почувствовать, что она Морти Смит, а не продолжение лабораторного халата, что у нее есть право выбора, право решать с кем быть, когда и где.       Тяжелая ладонь опускается на плечо, но Морти игнорирует. Заключенная в ловушку беснующегося бессознательного, она скидывает с себя чужую руку и снова тянет Флоба. Мозолистые пальцы хватают ее кисть, сильно сжимая, и голос, такой грубый, уверенный голос говорит:       — Пшел нахуй отсюда, пока без головы не остался.       Морти все еще держит Флоба за руку, не дает вырваться. Смотрит умоляющими глазами «пожалуйста, не уходи» и чувствует тяжело вздымающуюся грудь за плечами. Ее сейчас ебнет молния. Ее сейчас разорвут на части.       — Ты, брреа, глухой? Съебался, живо, — Рик говорит это тихо, прямо возле ее правого уха, и часть, всегда ему принадлежащая, скулит послушной собакой.       Флоб выпутывается из мортиной хватки, кидает опасливый взгляд и уходит куда-то вглубь толпы. Морти остается одна против всего мира, против ее мира, совершенно одна.       — Что, М-Морти, уже представила, как он ебет тебя в кабинке туалета? — Она закрывает глаза, чтобы уйти куда-нибудь. На Вензеллен-7 к красивым облакам и звуку водопада, в мир скользких старушек, в мир арахнопосов с их мертвыми арахнопосскими семьями, но жесткая хватка на кисти выдергивает ее прежде, чем она успевает представить хотя бы примерное место назначения. — Какая же ты б-блядь, Морти, какая невыносимо упрямая блядь.       — Отъебись, — она шипит сквозь зубы, — отъебись от меня уже. — Морти выкручивает руку до черных точек перед глазами, бьет его локтем в живот, и Рику приходится отступить. Она так сильно на него злится, что готова раздробить его череп о ближайший стол, но сбегает быстрее, чем успевает спланировать. Побег — единственный возможный способ от него избавиться, потому что невозможно противостоять Рику Санчезу. Невозможно бороться с самим богом.       Морти прячется в толпе, выискивает Саммер, беседующую с Тэмми, присоединяется к разговору. Громко смеясь, игнорирует острый осевший точеной пикой где-то между лопаток взгляд.       Когда официанты после церемонии провожают их к столам, до отказа набитых едой и алкоголем, Морти выбирается из толпы. Аккуратно огибает нескольких сквончеров, задевает плечом крылья гостьи Птичьей Личности, но выходит к полупустому коридору. Небольшая комната с двумя кабинками из черного дерева освещается несколькими лампочками в стенах. В чем прикол темных помещений на планете Сквонч она не уловила до сих пор. Возможно, коты хорошо видят в темноте. Возможно, каждый уважающий себя сквончер обязан сквончить, не зависимо от обстоятельств и места.       Морти умывает лицо холодной водой, стирает потекшую тушь с щек. Клятвы молодоженов были такими трогательными, такими искренними, что она не сдержалась и заплакала. Тяжело смотреть на счастливых людей, когда сам несчастен. Морти ужасный человек. Она плакала от горя и черной, настоящей зависти к Тэмми. Она никогда так никому не завидовала, как Тэмми. Птичья Личность тоже террорист, тоже убийца, тоже скупой на эмоции старик, но он, в отличии от Рика, умеет любить, и доказал это сегодня перед гостями и алтарем.       Бумажные салфетки грубо проходят по коже и совсем не смывают черные крупицы осыпавшейся туши, оставляя лишь красные пятна. Блять. Надо было брать водостойкую, как Саммер и советовала. Морти высмаркивается, трет лоб и, тяжело выдохнув, закрывает глаза. Еще даже половины вечера не прошло, а она уже смертельно устала. Сонливость прокатывается по телу табуном мурашек, пока Морти холодит руки о раковину. Где-то там, за дверью и несколькими пролетами звучит музыка, крики и гул голосов. Где-то там люди и инопланетяне празднуют, пока Морти пытается собрать части себя во что-то цельное. Так много чувств, так много мыслей смешиваются, борются друг с другом, что от шума их крыльев в голове хочется выстрелить в висок или положить эту голову под гильотину. Какая же она слабая, какая ничтожная в сравнении с Риком, с миром, со Вселенной. Ее дырявая, с уродливыми трещинами психика танцует, рвется еще сильнее под оглушительный хохот. Слушать ее треск невыносимо. Морти должна ненавидеть Рика за все то, что с ней сделал, за все, что он из нее вылепил, но почему-то ненавидит себя.       Звук портала за спиной резонирует от стен выкрученной на всю громкость колонкой. Морти дергается. Первая реакция — уйти. Не оборачиваясь, она делает несколько шагов в сторону двери, протягивает руку, но ее хватают за плечо и тащат за собой. Рик открывает стилизованную под дерево дверь, и впечатывает Морти в стену. Боль по затылку раскатывается до самой челюсти.       — Ты что творишь? — В темном помещении с единственной горящей лампочкой риковские глаза пылают, как самая беспощадная метель, мечут молнии убитого ею Зевса. Рик крепко прижимает ее за плечи к стене — не шелохнуться. Холодное дерево царапает кожу лопаток, в воздухе тянет сыростью и химией. Что он себе позволяет? Дикая, вырывающая себе зубами место под ребрами агрессия перекрикивает весь шум в голове и снимает с тела скованность. — Какого хера я тебя спрашиваю? — Молодец, Морти. Злись. Злость — двигатель прогресса.       — Ты меня с-спрашиваешь? — Рик рычит. — Это я, сука, тебя спрашиваю, какого хуя ты, брреа, ведешь себя как неебаная проблядушка? Что, Морти? Одного хуя тебе мало?       — Ч-что?       — И не говорит мне, блядь, что ты не представляла, что не текла, когда этот, брреа, увалень трогал тебя. Где он еще тебя трогал, М-Морти? — Рик давит предплечьем одной руки на грудину, вторую кладет на колено, ведет по внутренней части бедра вверх. — Здесь? — Хватает за бедро. — Или здесь?       — Не неси хуйни, ради всего святого! — Морти упирается руками в его грудь, пытается оттолкнуть, но Рик гребанной скалой возвышается над ней, почти не моргая, дышит часто.       — А ты рассказала ему, Морти, как течешь от моих при-прикосновений? Рассказала, как скачешь на мо-ээ-ем хую, а, Морти? Или ты побоялась, брреа, что он не захочет тебя трахнуть?       — Заткнись, — с каждым произнесенным им звуком Морти откатывается глубже внутрь себя, пока ее за шкирку не вытаскивают оттуда грубые прикосновения. В библиотеке заботливая работница берет автомат и расстреливает детей, любящих книжки с картинками и не убирающих их на место. Она стреляет в воздух, стреляет по ярким переплетам, и кусочки мыслей, подхваченные ветром, танцуют над трупами. — Пусти, пусти меня!       — Почему же, М-Морти? Он тебя трогал, а мне, брреа, нельзя? С каких пор ты такая недотрога? — Рик тянется поцеловать ее в губы, но она отворачивается. Язык проходится по мокрым от слез щекам. Риковские руки сильно сжимают талию, ребра, почти до ярких вспышек перед глазами — он совсем не рассчитывает силу.       — Отвали, ебаный ты алкаш! — Морти бьет его в солнечное сплетение, но вовремя осознает, что замах был недостаточный, а потому прописывает Рику в челюсть, чтобы отдышаться и выиграть несколько секунд. Отпрыгивая в угол, задевает швабры, ведра, и вместе с ними падает на пол. Морти — самая большая неудачница из всех возможных неудачниц.       — Как ты можешь?! Как ты вообще смеешь… — Морти шипит сквозь рыдания, поднимается на еле держащие ее ноги, опираясь на стену. Не успевает отпрыгнуть, когда Рик снова хватает ее за руки, разворачивая, вбивает ее лицо в стену и крепко держит. Рот наполняется кровью. — Ты ведь сам… сам сказал, что это просто ебля, — выдохлась. Морти смертельно устала. Она затыкается, закрывает глаза и глубоко дышит. У нее подкашиваются колени, голова болит так сильно, будто Рик уже успел выстрелить, ее мозги разлетелись по каморке, а она и не заметила. Библиотека пылает, книги и стеллажи горят вместе с трупами. — Зачем ты это делаешь?       Рик держит ее за руки, лбом уткнувшись в затылок. Под его дыханием волосы на шее встают дыбом, злая молния бьет в позвонки и прокатывается до самого копчика. Где-то там Джерри удивляется маленьким канапе с розовым виноградом, Бет пробует инопланетное вино и цикает на Саммер, не отлипающей от фотошопа в телефоне. Где-то там есть другая жизнь с друзьями, вечеринками и слезами от игнора Джесса из школы. Где-то там есть альтернативная реальность, в которой Морти — мальчик и внук, за которого порвут любого, которого очень любят. Ее передергивает.       Рик молчит за спиной, и, пожалуй, это самое страшное. Когда Рик молчит — он думает. Когда Рик думает — это заканчивается войнами и океаном крови.       — Рик, ты сам сказал, что между нами ничего нет, — кровь ужасна на вкус, но ее приходится сглатывать. Любое их взаимодействие, связанное так или иначе с их отношениями, всегда приводит в эту точку — Морти сглатывает кровь и слезы, а Рик только глубоко дышит, держа ее за руки.       — Я этого не говорил, — большие пальцы гладят ее запястья.       — Да, — Морти закатывает глаза, — между нами приключения, космические войны и ебля. — Морщится от вновь появившейся боли в кистях. — Ты думал, что я буду ждать, когда ты созреешь или отойдешь? Буду ждать, когда тебя попустит? Блять… почему? — Она утыкается лбом в стену. — Почему после всего, что ты делаешь, я не могу тебя возненавидеть? — Морти кусает губы, скулит. — Почему?       Он молчит за ее спиной долгие минуты, пока Морти безуспешно пытается выйти из собственного тела, улететь куда-нибудь подальше от его присутствия. Это слишком больно. Слишком даже для нее. Рик аккуратно разворачивает ее к себе, берет за лицо и всматривается в глаза. Время остановилось. Все звуки за пределами пропали — она слышит только собственное забитое дыхание. На ее щеках подрагивают пальцы.       — Ты не сможешь возненавидеть меня, Морти. Ни сейчас, ни потом. Ни в-в одной из реальностей, потому что ты создана для прощения, — она откидывается головой на стену, слезы стекают по шее вниз, собираясь в ямочках острых ключиц, — ты создана, чтобы быть рядом со мной, брреа, Морти. Во всех альтернативных реальностях ты — рядом. Потому что мы не можем быть отдельно, потому что Рик и Морти обречены быть вместе на все сто лет. И потому… — собирается с мыслями, — потому что Рики без Морти — не Рики, по-понимаешь?       Морти не понимает. Она перестала понимать целую жизнь назад.       — Это все из-за мозговых волн, да?       — Тц, — Рик аккуратно проходит пальцами по ее подбородку, по шее, очерчивает спирали под ключицами, — я говорю о том, что мы связаны, брреа, Морти. Связаны больше, чем ты думаешь. Ты — мой верный напарник, мой… мой друг. И это не та иррациональная хрень, любовь, — передразнивает, — под которую ты все время пытаешься подвести наши… отношения, — Рик кривится.       — Тогда какая разница, мм? — Горло дерет нещадно. — Какая разница, какая или какой Морти будут тебе другом и напарником, если все Рики и Морти имеют похожую связь?       У него такое лицо, будто каждое слово сопровождается нестерпимым порывом выблевать все нутро. Рик вздыхает, видимо, принимая поражение в попытке что-то ей объяснить. Морти не знает. Она вообще уже ничерта не знает, кроме этих четырех стен, рук на теле и тусклой лампочки на потолке.       — Какая же ты тупая, Морти.       — Тупая, Рик, просто пиздец какая тупая.       Морти стоит на разъезжающихся льдинах, балансирует, и будь под ней атлантический океан, она повторила бы подвиг Джека из Титаника, лишь бы уйти отсюда — от него, от этого разговора.       — Что во мне такого особенного, что ты не можешь меня взять и поменять? Отпустить меня пулей в голову? — Так правда было бы проще, потому что сама она не в состоянии преодолеть расстояние от него даже в один шаг. Рик всегда рядом, всегда где-то маячит на периферии, и это чувство постоянного присутствия въелось под кожу похлеще скарабеев из старого фильма.       Рик шепчет ей в губы:       — Потому что ты моя, Морти. И ни с другим, ни с другой не будет того, что… есть у нас.       — Что есть у нас? — Глаза уже сами по себе закрываются, чтобы не видеть выражение его лица, но оно отпечатывается на внутренней стороне век — затравленное, одержимое. — Хах. Одно психическое расстройство на двоих? Одни неврозы, секс, любовь к адреналину и космосу? Желание торчать на наркоте, потому что мы оба ненавидим жизнь? Что у нас есть помимо этого, Рик? — Она шепчет последние слова, потому что сил даже дышать не остается. Ее высосало, раздавило, уничтожило.       — Не заставляй меня говорить эту сентиментальную хуйню.       — Бля-я-ть, — смех выходит сиплым, слегка помешанными, — тогда уходи. Пожалуйста, оставь меня в покое. Хоть раз сделай так, как тебя просят.       Рик делает три шага назад, пряча руки в карманы халата. У самой двери через еще три шага он останавливается, делает резкий разворот и идет прямо к ней. Ну, конечно, хочешь попросить о чем-то Рика — попроси об обратном. Морти сползает по стене.       — Ты меня иногда так бесишь, что хочется удавить, — Рик встает перед ней на колени, нависая, — бесишь, брреа, что из-за тебя… Блять! — Она не смотрит на него. Морти утыкается взглядом на валяющееся металлическое ведро. — Что ты хочешь услышать? Что я люблю и уважаю тебя, М-Морти? Я люблю и уважаю тебя. Этого достаточно?       Морти ведет плечом. Ей бы высмаркаться — сопли уже по губам текут. Рик тянет ее на себя, прижимает голову к груди, а сам утыкается острым подбородком ей в плечо. Под ухом бешено скачет сердце «тук, тук, тук», будто он очень долго бежал и добежал до аэробной зоны.       — Блять, я думал, что не с-сдержусь, — Рик хрипло шепчет ей на ухо, — думал, что убью его прямо там среди… всех. Я хотел отрубить ему руку, М-Морти, руку, которой он тебя трогал. Бреа, отрубить и скормить ему, а после вынести его тупые мозги одним выстрелом. Понимаешь, что ты делаешь со мной? — Морти смеется ему в шею.       Вечер откровений крайне дерьмовый получается. Неудивительно — какие люди, такие и вечера.       — Ты уничтожишь меня, Рик. Придет момент, — на месте сгоревшей библиотеки строится монумент погибшим детям. Ебанутая библиотекарь с тягой к пиромании отправлена на психиатрическую экспертизу, — и ты меня уничтожишь. Но будь я проклята, — голос срывается, — будь я проклята, Рик, если это посмеет сделать кто-то другой.       — Ты больная де-девочка, Морти. Никто не посмеет больше, никто, брреа, я тебе обещаю.       Морти улыбается. Она хохочет, и смех этот нельзя назвать счастливым. Бет и Джерри давно должны были сдать ее куда-нибудь, посадить на цепь и вывести Рика из организма. Бет и Джерри должны были отдать ее в рехаб, чтобы она совсем-совсем не соображала под лекарствами и пускала слюни на рубашку. Должны были, но кто из них и когда в последний раз выполнял свои родительские обязанности? Рик выжигает ей организм проглоченной серной кислотой, огнеметом опаляет душу к херам и оставляет после себя пепелище. Хлопья серого пепла падают с окрашенного в кровавый неба, гром набатом бьет в ушах, порывы ветра сносят обгорелые крыши. Жалкая, слабая, неправильная Морти.       Она целует его первой, обхватывает лицо за щеки. Власть, которой с ней делятся, развращает. Обладать частью такого человека, как Рик, больше, чем иметь и в хвост, и в гриву республиканскую партию на выборах. Ее игривый язык лижет подбородок, спускается на подернутую старостью шею, млея от сбитого дыхания над ухом.       — Я убью любого, М-Морти. Любого, — руки зарываются в кудри и несильно тянут, — кто посмеет до тебя дотронуться.       Любить Рика — это всё равно, что любить переезжающую тебя раз за разом грузовую машину. Любить Рика — это заболеть всеми болезнями на свете, и вместо лечения продолжать трахаться без презерватива, дуть, бухать в три горла и пропускать приемы инсулина. Любить Рика очень больно и очень травмирующе, почти смертельно, но так невыразимо прекрасно.       — Я люблю тебя, — шепчет, — я так чертовски сильно тебя люблю.       Рик мычит что-то неразборчивое ей в шею, захватывает зубами кожу, тянет и целует несколько раз. Мозоли на грубых руках царапают нежную кожу бедер, натягивая платье до живота. Дыхание спирает, и то ли в каморке не работает вентиляция, то ли она маленькими шажками направляется в раскрытые объятия панической атаки. Морти снова откатывается куда-то внутрь распадающегося на части разума. Ее личность делится, расщепляется, как тысячи огней фейерверков перед тем, как потухнуть.       — Мы же никогда не будем нормальными, да? — Платье полностью остается где-то на уровне живота. Холодный пол остужает затылок и голую спину.       — Нормальными — это как твои родители? — Голубая водолазка спускается с узких плеч вслед за халатом. — Тупить вечерами в телек после работы, скрывать от семьи, брреа, что пьешь несколько лишних бокалов после ужина и быть ничтожеством в глазах соседей? — Пряжка ремня громко звякает в тишине маленькой комнаты. — Ты этого хочешь? — Рик подтягивает ее к себе за бедра.       — Нет, этого точно не х-о, боже, хочу, м-м-м, — он все еще слишком большой для нее. Морти стискивает зубы, напрягаясь всем телом.       — Детка, расслабься, — Рик гладит ее по бедру, целует, посасывая губы и кусая за кончик языка, — давай, маленькая.       — Когда-нибудь… это перестанет на меня работать, Ри-и-ик, боже… — Чувствовать его внутри, видеть, как Рик опирается на руки чуть выше ее головы, чтобы не раздавить, прекрасно. Тонуть в его запахе, захлебываясь до горящих легких, до повышенного внутричерепного давления — больше, чем просто прекрасно. Рик закрывает собой тусклую лампочку, дверь в туалет и потолок. Он закрывает собой весь остальной мир.       — Не перестанет, М-Морти. Кинки не вылечиваются таблеткой аспирина.       — Лобо…блять, лоботомия? — Рик закидывает ее ноги себе на плечи, подтягивая еще ближе, целует выступающую косточку на левой ступне прежде, чем начать быстро двигаться. Распизделись. Времени почти нет. Они должны, обязаны успеть до того, как тревожный Джерри или проницательная Саммер начнут о чем-то догадываться. Наверное, проницательная Саммер данным-давно о чем-то догадывается, но кому не похуй?       — Заткнись.       Их прекрасный, разрушительный дисфункциональный танец завоевывает первое место во всем межгалактическом пространстве. Им нет равных нигде. Морти знает. Другие Рики и Морти преклонят колени, потому что ее Рик — самый мятежный, самый отбитый и жестокий из всех, а она самая мортинутая Морти со страшной, неизлечимой зависимостью. Саммер говорила, что у подобных отношений есть несколько типов, что ролевые модели всегда одинаковы. Морти тогда рассмеялась. Ни одно заумное описание типов не расскажет о них ничего. Ни один супер-дупер крутой психотерапевт не излечит. Они оба полярны настолько же, насколько и тождественны. Они прекрасные и ужасные в равных долях, и никакие люди не смогут повесить на них ярлык из интернетовских типов токсичных отношений. Здоровые люди кричат, что созависимость убивает, что она уничтожает личность человека, превращая его в кучу вонючего ничто. Морти насрать. Ей абсолютно насрать, что скажет Бет или отец, что скажет Саммер, что скажут истекающие слюной, вопящие в истерике здоровые люди. Абсолютно, просто неебически похую на них всех, когда Рик кончает внутрь с рычащим стоном, сжав пожелтевшие зубы. Неебически похую, когда ее накрывает вышибающий мозговые пробки оргазм. Света нет. Нет и Морти, распластанной на холодном полу туалетной каморки.       До нее доносятся обрывки фраз, сорванных с собственных губ, через толщу воды, через бесконечные часы путешествия в холодное ничто. Чужое тепло под боком греет душу, и тело почти не дрожит от холода.       — Я люблю, люблю тебя, Рик.       Невесомый поцелуй на костяшках и голос, способный преодолеть миллионы световых лет:       — На все сто лет, Морти. На все гребанные сто лет.       В мортиной картине мира брак ассоциируется с чем угодно. С дурацкими кемпингами, с приемами семейного психотерапевта по пятницам и с руганью из-за непомытой посуды; с алкоголизмом, с желанием обладать властью над личностью другого; с детьми, с ответственностью и вечными криками; с любовью, заботой о ближнем своем и вопросом «ты в порядке?». В мортиной картине мира брак не имеет негативной коннотации, это просто… просто брак. Это то, что есть у всех. Это то, что объединяет двух разных людей и дает возможность бороться против внешней угрозы. В любом случае, брак явно не то, что должно сопровождаться наставлением бластера на супруга и фразой «я агент галактической федерации под прикрытием».       — Среди вас семнадцать самых опасных преступников федерации, и здание в определенном смысле окружено.       Волна страха прокатывается по загривку. Морти видит яркие вспышки и слышит хлопки. Когда мозг, расслабленный, все еще плывущий после чувственного секса и нескольких бокалов вина осознает, что упавшее на пол с громким «кар» — тело Птичьей Личности, становится совсем не по себе. Становится страшно. И это не тот страх, когда ее застукали за дрочкой на порно с изнасилованием, не тот страх, когда она из-за гнева разбила важную риковскую хуйню, не тот страх, когда висит на волоске. Этот страх чуждый, ужасный, и, если бы Морти, как и семья, не были бы в опасности, она бы замерла. Осталась бы на месте, как одна из каменных статуй на подходе к дому Горгоны.       Реакция, отточенная годами, срабатывает быстрее, чем она успевает подумать. Морти хватает за руку Саммер, опрокидывает стол и, прячась, хватает за руку отца, чтобы не уполз. Над головой пролетают яркие вспышки, звуки выстрелов, летящих на пол тарелок и бокалов, крики и вопли ужаса сильно бьют по ушам, и, казалось бы, должна уже привыкнуть. Должна уметь справляться. Не справляется. Морти расслабилась. В этой дружеской обстановке, рядом с семьей и Риком под боком расслабилась настолько, что шок бьет поддых исподтишка, пока агенты федерации, проломив крышу, стреляют на поражение, нападают на гостей, выкручивая им руки. Звонкий голос Тэмми и матерные крики Рика тонут во всеобщей панике. В попытке коснуться собственной гармонии Морти упустила момент, когда все пошло по пизде.       «Ты — мое зерно, моя пташка, мое отсутствие котов. Я люблю тебя, я твоя до конца своих дней». Браво. Браво! Даже Рик не настолько конченная мразь, чтобы так красиво и так бессовестно пиздеть в глаза существу, что любит всей душой. Морти больше не завидует. У Морти разрыв шаблона и недоверие ко всему миру.       Ебаная Тэмми, ебаная федерация, ебаная свадьба, ебаное все.       Было бы оружие, было бы проще не чувствовать себя бесполезным куском дерьма, прячущимся за столом и прикрывающим сестру спиной. Один или несколько агентов легко могут подойти к ним, и Морти нихуя, просто нихуя не сможет сделать. Страшно бездействовать, страшно сидеть и ждать кончины, но страшнее всего — дрожащий рядом отец, всхлипывающая Саммер и очень напуганная Бет. Единственное, что Морти смогла бы сделать, — выиграть им несколько секунд, пока один из громфломитов не выстрелит ей в грудь за нападение на него с вилкой.       Морти не героиня. Она никогда не была и не будет той, кого позовут в школу на урок профессий или кем можно гордиться, как человеком с большой буквы. Морти просто Морти. Морти просто надеется, что Рик вытащит их отсюда.       Саммер прижимается ближе, закрывает уши, и Морти впервые рада, что она не знает. Не знает, что такое уничтожение миров, не знает, что такое истребление рас только из-за неучтенных переменных в плане. Не знает, какого это — находиться под градом пуль, зарядов в самом центре пиздеца. Морти очень надеялась, что она никогда не узнает.       — Живо, блять, за мной! — Рик пробегает мимо. Морти, все еще держа руку Саммер, тянет ее за собой, толкая ногой отца, чтобы очнулся.       Очень вовремя. Морти на грани, она готова сорваться в любую минуту — заистерить, застопориться или споткнуться, но что-то внутри металлическим прутом стоит и не дает сдаться. В конце концов, позади семья. Она себе не простит, если по ее тупости и слабости с ними что-то случится. Саммер бежит сзади, спотыкаясь на шпильках, прикрывая голову руками в защитном жесте, будто это способно помочь не умереть. Глупая.       Персиковое небо, как издевка над всем живым, пестрыми всполохами переливается в лучах заката. На улице чудесно, если не учитывать контекст. Над головой пролетает выстрел. План по захвату, когда гости расслабятся и выпьют — гениален в своей примитивности, но это федерация. Она всегда берет количеством. А вот внедрение в их жизнь шпиона в теле простой американской школьницы — сильно. Морти бы даже похвалила, если бы Рик за эти слова не снес бы ей голову.       Они прыгают в фургон под громкие ругательства Рика и выстрелы позади, тут же взлетая. Бет плотно закрывает двери. Морти садится рядом с Риком по привычке, упирается спиной в сидение, оставляя позади весь страх и ужас. Оставляя позади трупы инопланетян, Флоба-флоббодинца с планеты Флоббодин, Птичью Личность и Сквончи. Сквончи.       — Господи, Рик, а Сквончи?..       Рик не отвечает. Ведет плечом и презрительно хмурится. Пиздец. Это просто полнейший, тотальный, разрушительный пиздец. Птич и Сквончи — единственные, кому Рик признавался в любви до гроба, единственные, кого он ценил наравне с семьей. И их убили на его глазах.       Это все равно, что наблюдать за смертью Саммер или Бет, все равно, что наблюдать за смертью самого Рика, стоять на месте и по крупицам осознавать произошедшее, потому что не успела предотвратить. Потому что не успела среагировать и спасти. Гребанная пелена застилает глаза. Так больно за него, что ее собственная боль, страхи и непроходящий ужас отходят на задний план.       — Не смей, — тихо говорит Рик, одними глазами выражая свое присутствие — быстрый взгляд в ее сторону, и снова утыкается в лобовое стекло.       Морти давит всхлипы, как раздавила бы шею лицемерке-Тэмми, как раздавила бы головы громфломитам каблуком босоножек, будь у нее оружие и защитный костюм.       Чужой выстрел сбивает зеркало заднего вида с ее стороны. Рик кричит держаться, уворачиваясь от пушек федерации, а у Морти чьи-то невидимые руки до хруста сдавливают горло — ни вздохнуть, ни выдохнуть. Корабли федерации взрываются позади, сталкиваясь друг с другом, после выброса червиного паштета. Джерри громко вздыхает сзади — их больше никто не преследует.       Когда они выбираются в открытый космос, атмосфера в фургоне такая, будто один из них безвозвратно потерян. Или все потеряны разом — не узнают, где находятся и что им теперь делать. Джерри переходит на фальцетный крик. Морти закрывает уши, подтягивая ноги к себе и утыкаясь в них лицом. Ее жизнь — ебаные эмоциональные качели, раскаченные с такой амблитудой, будто несуществующие Бог и Дьявол, объединившись, по очереди вышвыривают ее за шкирку из своих царств, а в полете она все время бьется о скалы, деревья, пробивает собою землю. Дерьмово это, если честно.       — Ты не хочешь рассказать нам, как связаны ты и галактическое правительство?       Рик цыкает.       — Они считают, что контролируют систему, я с ними не согласен.       Рик говорит, что федералы — захватчики, что они насильно присоединяют планеты и берут их под свой контроль.       — И когда ты собирался нам сказать о том, что являешься преступником? Тебе не кажется, что семья обязана это знать?       Морти очень любит отца. Пусть такого хуевого, бесполезного и слабого, но любит. Если бы Джерри не было, не было бы и идиотских смешных диалогов, не было бы совместных вечеров перед телеком и настольных игр. Джерри Смит — связующее звено, краеугольный камень между родителями и детьми, но иногда, чаще всего, когда он открывает рот, это заканчивается скандалом. Морти не очень хорошо помнит свое детство, воспоминаний с отцом — еще меньше. Его почти никогда не было рядом — так, как нужно было бы — никогда. Он чем-то вечно был занят: сначала Бет, потом работой, проектами, после — ее поиском, своим гребанным планшетом и удержанием брака.       Нужда в отцовской фигуре полностью отыгрывается на Рике, впитывает в себя каждое их взаимодействие и не стонет ночами от одиночества. Не будь Рика, Морти искала бы отца в постелях других мудаков. Рик не самый плохой вариант, если так подумать.       Морти любит Джерри, но она ужасно сильно ненавидит его попытки стать главой семьи в моменты, когда это неуместно. А это неуместно почти всегда.       — С хуя ли я должен был это говорить? Я должен был быть таким же открытым, доверчивым и любящим, как мой уже мертвый лучший друг?       Возможно, в джерриной картине мира Рик виноват во всем, что не происходит и происходит в его жизни. В проблемах в отношениях с Бет, в отсутствии авторитета, в отсутствии работы, в нападении ебучих федералов. Морти не знает. Единственное, что она знает точно, — Джерри так ослеплен собой и своей болью, что пропускает слова о смерти лучшего друга мимо ушей и давит.       — Мы твоя семья, и ты обязан был нам сказать!       Удивительно, как некоторые люди способны забиться в раковину и сидеть там, не вылезая. Они способны создавать свой мир и не слышать, не хотеть слушать других людей, и все, что сейчас скажет ему Рик — пройдёт мимо ушей. Джерри вступает с ним в диалог только тогда, когда чувствует угрозу своего положения. Это восхищает и ужасает одновременно. Иногда Морти просто не верится, что он ее отец.       — Иди нахуй, Дже-брреа-рри.       — Какого хера, деда Рик?       — Ты тоже иди нахуй, Саммер! И я пошел тоже пошел нахуй за то, что потерял бдительность, чего я точно больше не сделаю! — Вина навязчивым комаром жужжит рядом с ухом. Морти отмахивается.       — Давайте мы все успокоимся! — Пьяная Бет чудесна, как и всегда. Ее ангельский голос успокаивает и Джерри, и Рика, и Морти. — Поедем домой, поспим, а утром все обсудим.       — Брреа, кстати, мы не сможем вернуться домой.       Говорят, что если все звуки резко пропадают, то рядом находится демон. Морти смотрит на Рика, выискивая красные отметины на коже или рога, но не находит ничего. Демон-Рик умело прячется.       — В смысле мы не можем вернуться домой?       В Библии написано, что Бог не дает испытаний больше, чем человек может вынести. В Библии говорят, что человеку воздастся по вере его. Морти не верит в Бога, Морти не читала Библию и совсем-совсем не боится геенны огненной. Морти пиздец, как оказалось, боится лишится своей привычной жизни. Лишиться оладьев четыре дня в неделю, лишиться вечеров перед телевизором, гаража с множеством умных штук и инструментов, лишиться стабильности и дома.       — Громфломиты те еще мрази, Дже-бр-рри. Они уже захватили Землю или захватывают прямо сейчас.       Пока Рик в ярких эпитетах рассказывает об их незавидной участи в случае возвращения, Морти неожиданно понимает, что она пуста. То есть — абсолютно. Она не чувствует движение грудной клетки, не слышит сердцебиения, зажимая пальцами уши. Морти — потерянная, умирающая звезда в бесконечном космосе. Саммер плачет за спиной, Джерри что-то громко говорит, но ни одно слово не долетает до нее.       — Так, без паники, у нас ц-целых три планеты, которые мы можем, брреа, посетить и определить как новый дом.       Первая планета с вопящем, как тысячи синих китов, солнцем могла бы стать их новым домом, если бы каждый решился проткнуть себе барабанные перепонки или носить наушники с включенным хеви-металл, но у них нет ни наушников, ни влечения к тяжелому року.       — Эм, ла-а-а-адно, давайте в фургон! Посмотрим, брреа, остальные.       Вторая планета издалека была похожа на родную Землю, но суша преобладала над водами. Они высадились на равнине, вышли из фургона.       — Ну, на этой планете довольно неплохо! — Джерри обнимает отходящую от алкоголя Бет.       Прохладный ветер пахнет сладким попкорном, листья, в виде початков, кружат в танце над головой.       — Мам, пап, смотрите, тут клубника в початках! — Саммер, обливаясь клубничным соком, срывает еще несколько початков. Протягивает один Морти. Сколько времени вообще прошло с их побега? У Морти сосет под ложечкой. Она взгрызается в клубнику, как вгрызлась бы в сочный стейк в закусочной на далекой орбите. Клубника сладкая, приятно пахнет и косточки хрустят на зубах. Морти слышит бубнеж Рика на периферии, игнорирует, пока его оклик не разносится на мили вперед.       — Быстро, быстро, брреа, в фургон, мы улетаем отсюда! Живо! Здесь все в початках! — Рик залезает в фургон, заводя мотор, и вся семья Смитов, больше от паники, чем от желания выполнить приказ, залезает обратно по своим местам.       — А почему?.. — Саммер шепчет, и Морти пожимает плечами, оборачиваясь.       — Обратная форма трипофобии, наверное?.. — Шепотом.       Последняя в списке, не входящих в состав федерации, оказывается планета, размер которой удивил даже Рика — такой маленькой она была.       — Ты разбил фару и бампер об планету, — Морти сжимает переносицу, говорит на выдохе, — тебе не кажется, что она маленько не подходит?       — Ого, М-Морти, это ты сейчас скаламбурила? Хуево, брреа, вышло. Но это наш единственный вариант, не считая орущего солнца. Початки не рас-рассматриваются. За что голосуем?       Возможно, не будь они террористами, межгалактические каналы приезжали бы снимать семью землян-изгоев на маленькой планете, построивших небольшой деревянный дом из целого леса, вырезавших популяцию морских свинок на завтрак и осушивших несколько озер в течение недели. Право, дай человеку возможность, он уничтожит все — атмосферу, полезные ресурсы, людей и собственную семью.       — Я больше так не могу! — Джерри в расстегнутой почти до пупка потертой и воняющей от пота рубашке вышагивал вдоль деревянного дома перед сделанным на скорую руку телевизором. — Теперь, когда он ушел, мы можем поговорить?       Морти сидит у стены, подобрав под себя разодранные колени. Путешествовать по незнакомой планете босиком, потому что ноги все в мозолях, было не лучшей идеей. Скатываться с небольшой горы к озеру на жопе — тоже. Теперь у нее еще и синяк на правой ягодице. Она вяло слушает речь отца, мысли текут очень медленно. Морти устала. Привыкшая к комфорту после самых губительных приключений, она не думала, что начнет скучать по кровати, по мусору в углах своей комнаты и по сытным завтракам Бет, но все это такие мелочи. Комфорт — мелочь, завтрак, приготовленный на огне из ярких ящериц, — тоже мелочь на фоне предстоящей угрозы в случае их обнаружения. Интересно, захвати их в плен федерация, кто бы сдался быстрее всего?       Она смотрит на отца, и уже не сомневается в ответе. Вот с кем, а с Джерри Морти бы не решилась идти в разведку. По крайней мере, точно не в ту, где Рик хоть как-то фигурирует. Выбирать между Риком и отцом становится все сложнее с каждым днем, хотя, казалось бы, и так ясно, кого она выберет. Сложно это всё. Морти чувствует себя предательницей в любом случае.       — Мы семья, пап, — возвращает ему слова, сказанные вечность назад Рику в машине, — мы не можем обсуждать Рика без его присутствия.       Она смотрит на свою семью со стороны, и видит крайне заебанных и уставших людей на грани срыва и нервного истощения. Морти не впервой оказываться хер пойми где на неопределенный срок. Она потерпит, как терпела всегда. Но вот семья — другой случай. Саммер молодец, пока еще держится, потому что очень любит и Рика, и Джерри с Бет. Ей не приходится выбирать. Муки выбора не горят на ее лице — Саммер просто живет и плывет по течению. Саммер умничка, и фиалковые шпильки все еще красивые. Им всем стоило бы поучиться.       Бет в прострации с тех самых пор, как они здесь поселились. То ли ахуй такой длительный, то ли похмелье еще не отпустило. Ее внутренние противоречия отображаются на лице, и взгляд такой пустой, что мурашки по телу пробегают. Морти не винит ее. В мортиновы полномочия обвинения Бет точно не входят.       — С чего мы должны защищать человека, который все время думает только о себе?       Разве Рик думает только о себе? Морти усмехается, но ничего не отвечает. Он мог бросить их там, мог отдать на растерзание федерации, но не стал. Рик единственный, кто смог бы сбежать и спрятаться так глубоко, что ни одна буровая машина бы не нашла. Морти молчит о том, что если бы он захотел, то нашел бы другое измерение, другую семью с живыми Смитами без своего Рика. Морти молчит о том, что они — это ее вторая семья, и что она уже со всем определилась.       — Потому что мы любим его, пап!       — Но если мы сдадим его федерации, то нас же вернут домой, верно?       Ебаное комнатное растение. Саммер говорит, что она не будет сдавать Рика федералам, потому что он — тоже ее семья. Бет говорит, что не хочет, чтобы папа уходил, и она останется рядом с ним. Джерри смотрит на Морти в надежде. И надежда эта такая болезненная, такая яркая, что глаза слепит. Мы ведь вместе, Морти, правда? Мы тут всего двое настоящих Смитов, а остальные к нам не относятся, да, Морти?       Она думает, что очень хочет быть Санчезом в этот момент, потому что если настоящие Смиты готовы сдать родственника федералам, то она не хочет быть Смитом. Ни за одобрение, ни за похвалу. И дело даже не в том, что Морти — это Морти, а в том, что это будет чуть больше, чем обычное скотство. Это предательство, а предательств не прощает ни Морти, ни Рик.       — Мы не будем этого делать, — голос четкий, почти без заиканий и неуверенности, — Рик — часть нашей семьи, пап. Мы не можем с ним так поступить, — Морти готова не прощать себя за многие вещи, но за это — лучше головой в жерло вулкана сразу прыгнуть. Тут как раз недалеко.       Джерри всплескивает руками, что-то кричит, но Морти уже не слышит. Она выходит босиком на теплую землю, идет прямо, почти не разбирая дороги, и останавливается только у пока еще полного озера. Солнечные лучи красиво играют в воде, переливаются. Морти прикрывает глаза — слишком ярко, но все еще потрясающе красиво. Она могла бы постараться, чтобы почувствовать легкое умиротворение, если бы не жуткое, горькое послевкусие от разговора. От такого бы отмыться, тереть тело жесткой мочалкой до красной кожи, но здесь негде.       Тяжело балансировать на двух льдинах, когда на одной — вся семья, а на другой — человек, заменивший тебе каждого и весь мир. Слезы выплаканы в мох где-то дня три назад, внутри — расползающаяся дыра. Она не успела оплакать погибших, не успела переключиться с ужаса на что-то другое. Отодвинула его подальше, лишь бы не вспоминать и быть в моменте, быть в ресурсе, утирая слезы Саммер по ночам, обнимая Бет и успокаивая Джерри. Ебаная игрушка-антистресс. А Морти кто-нибудь обнял за прошедшее время?       Тихие шаги отвлекают от созерцания закатного солнца, Морти устало поднимает голову. Рик тоже заебался. Белый на свадьбе, теперь уже грязный, в пятнах крови халат развевается при каждом дуновении ветра. Мешки под глазами скапливают, видимо, всю выпитую жидкость, чтобы его организм не подох от обезвоживания. Грязные волосы зачесаны назад, держат форму из-за обильного подкожного жира. Рик все равно — с рожей, будто он последний человек на всем гребанном свете, — самый красивый. Морти улыбается ему, но в ответ получает только хмурый, очень упертый и решительный взгляд. Голубые глаза, подернутые коркой раннего мороза, не смягчаются, даже когда смотрят в упор. Это настораживает.       — Хей, Морти.       — Хей, Рик, — ей приходится запрокинуть голову, чтобы поздороваться.       — Я тут это… решил слетать за мороженым.       Морти поднимается на ноги, смотрит непонимающе. Мысль, что тут какой-то наеб, бьется внутри головы паникующей птицей, бегает из угла в угол мечущимся львом в слишком маленьком вольере.       — И ты хочешь меня взять с собой, да? — Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — Тебе нужны мои мозговые волны или типа того? — Нести чушь — защитный механизм, из-за которого Морти все еще не сидит в смирительной рубашке, объебанная чем-то посильнее феназепама.       — Нет, М-Морти, — Рик прячет глаза, смотрит куда-то ей в шею, — я справлюсь сам.       Он проходит мимо, и шлейф пота, алкоголя и его парфюма бьет наотмашь. Морти поворачивается и видит его удаляющуюся спину. Не успевая сообразить, что делает, бежит за ним, вцепляется пальцами в бока и прижимается лбом к спине. Рик останавливается. Его руки висят по обе стороны.       — Ты ведь уже не вернешься, да? — В последний раз из своих уст она слышала этот вопрос в одном из кошмаров, где Рик уходит, а она бежит, бежит за ним и никак не может догнать.       — Морти, — он убирает ее руки и поворачивается лицом, — если человек говорит, что едет за мороженым, но не возвращается, значит, его конечной целью было не мороженое, а место, где оно есть.       — Забери меня, — впитанные мхом дня три назад слезы текут по щекам, — пожалуйста, Рик, забери меня с собой.       — Морти, ебаная ты королева драмы, — Рик не смотрит ей в глаза, пытается отцепиться, но Морти, как преданный сектант тянет руки к своему искаженному, уродливому божеству, — угомонись уже, я же сказал, что я только за мороженым. Стой, мать твою, здесь и не рыпайся.       Шаг, второй, третий. Морти — клубок пряжи, она чувствует, как становится меньше с каждым его шагом, как расплетается все ее тело на кожу, жир, мышцы. Он уйдёт, и от нее ничего не останется.       — Если ты уйдешь, — глупые манипуляции против великого манипулятора, — ты разобьешь маме сердце, Рик, и я тебе этого никогда не прощу, — ложь так легко слетает с языка, что Рик даже застывает на долю секунды, но продолжает идти вперед.       Рука касается двери фургона, и последняя попытка, что делает Морти, должна, обязана его остановить, если нет, то вся эта игра изначально была пустой, провальной.       — Ты обещал мне, — Морти уже не тянет руки, ее бьет крупная дрожь. Слезы заливают лицо, заливают шею. — Ты обещал мне, что не бросишь меня… тогда, в день моего совершеннолетия. Я сказала, что не прощу, Рик, а ты сказал, что не бросишь. Ты обещал мне! — Выходит громе, чем хотелось бы, но кто Морти вообще такая, чтобы управлять своими чувствами?       Стоя сейчас перед ним — грязная, потная, в порванном платье, она чувствует, что земля вытягивает все силы, вытягивает жизненную энергию и желание продолжать бороться. Как можно заставить остаться человека, если он не хочет? Если он все для себя решил? Рик держится за ручку, но дверь не открывает. Смотрит на себя в отражении стекла, пока Морти, упавшая на колени, сжимается в размерах из-за натянутой красной нити, когда-то их соединявшей. Ни говоря ни слова, он садится на водительское сидение, заводит мотор, и Морти, не веря, просто отказываясь верить, смотрит на взлетающую машину.       — Нет, нет, нет, нет, — Морти вскакивает на ноги, бежит за машиной, но, спотыкаясь, падает. Тут же встает и продолжает бежать. Рик уже набрал высоту и летит в сторону бескрайнего космоса. Издалека фургон похож на падающую звезду, похож на их корабль, лавирующий между астероидов.       Морти падает на колени и скулит побитой псиной, скулит так громко и так болезненно, что рот, будто в эпилептическом припадке, не закрывается. По подбородку течет слюна, смешиваясь со слезами и, кажется, кровью, что гейзером бьет из отказавшего сердца. Морти кричит так громко, что у самой уши закладывает. Что-то разумное, что-то, что нажимает на кнопке реакций в голове только что выстрелило себе в висок. Морти не справляется. Вообще нихуя не справляется с происходящим. Она бьется головой о землю, чтобы изгнать, вытравить, убить в себе хоть что-то, связанное с Риком, но ее беснующееся в аду сознание только хрипло смеется риковским смехом. Теплая кровь заливает глаза, и надо чуть сильнее вдарить головой в камень, чтобы избавиться от этого. Чьи-то чуткие руки тянут ее к себе, обнимают, но она вырывается, снова пытаясь разбить себе голову. Ее удерживают на месте, и Морти кричит, кричит, проклиная весь белый свет.       Предательство не прощается ни Риком, ни Морти, но, если бы Рик вернулся сейчас с баскетом мороженого, она бы простила ему все — его грубость, его отрешенность, его унизительный побег — все и даже больше, потому что Морти не представляет себя без Рика. Морти — всего лишь оболочка отполированного алмаза, над которым так долго и упорно трудились. Она — продолжение лабораторного халата. Красная нить разорвалась, клубок пряжи расплелся, Морти осталась одна. Радуйся, Морти, теперь никто не помешает твоей независимости. Теперь ты обычный человек с обычными человеческими проблемами и пробоиной в груди.       Спустя несколько часов она сидит на сырой земле рядом с Саммер, что качает ее в объятиях, целуя лоб, щеки. Морти не помнит, что было. У нее жутко болит голова, щиплет лоб и ком в горле стоит, но сил отхаркать совсем нет. Слюна течет по горлу так медленно, что она закашливается.       Морти поднимает на Саммер затравленный взгляд, готовая обороняться от нападения, от криков «ты ебанутая дура, раз влюбилась в моего деда» или «ты конченная извращенка, Морти, и я в тебе разочарована». Морти видит в голубых глазах напротив только понимание, сочувствие, принятие, и это разъебывает почти так же сильно, как риковский уход. Морти утыкается носом в руки и задушено хрипит. Вечно понимающая, всегда готовая помочь Саммер.       Морти ненавидит их всех одинаково — Джерри с его счастьем в глазах от ухода Рика, Саммер, что прижимает к себе так сильно, будто Морти способна растаять. Бет с ее нейтральным лицом. Она так сильно их ненавидит, что хочет умереть прямо сейчас, иначе она не сдержится и кому-нибудь проломит череп.       Корабли федерации приближаются к новому дому, сигналят огнями. Их много — целых пять штук. Как-то много для одной террористической семьи. Горящий энтузиазмом отец машет руками, крича «мы здесь, мы здесь». Это того стоило, пап? Морти оборачивается. Твой ебаный айпад того стоил?       — Эм. Доброе утро? — Она пропускает момент, когда громфломит выходит из корабля. Он здоровается с ними в момент восходящего солнца. Солнца, что не может чуть приблизиться и сжечь нахуй и семью Смитов, и вражеские корабли. — Мы отвезем вас домой.       Джерри слезает с крыши, Бет греет руки друг об друга, все еще находясь в прострации, но уже от ухода отца. У нее опухшее от слез лицо, и очень уставший вид. Саммер тащит Морти почти на себе. У нее тело отказало жить. Отказало передвигать ногами, руками, только дышит и гоняет кровь. Слабое, бесполезное тело. Ловя краем глаза бетовский взгляд, она оборачивается. Сучья улыбка, отображающая всю вырывающуюся непроходимой рвотой боль, сама натягивается. Хочется смеяться. Сплошной сюр и абсурд, никакой драмы. Триллер, закопанный в нескольких метрах под землю, чтобы никто найти не смог. Морти спрашивает, хрипя:       — Не помогли оладьи, да, мам?       — Иди нахуй, Морти.       Она бы сходила. Честно, но уже не в этой Вселенной. Да и не в этой жизни. В этой жизни Морти Смит официально умерла.