The Sun in Jericho

Нэдзуми, сценическое имя Ив, двадцать семь лет, житель № 1 — Города Грез. Текущее время, между выступлениями. Местная мышь, снующая в стене за его кроватью, прерывает его по-кошачьи чуткий сон. Сион. Нэдзуми всячески старался избавиться от своего прошлого, но так и не смог забыть это имя. Конечно, он может выбросить его из головы: может месяцами не вспоминать о Сионе. Но затем что-то возвращает его назад — запах, чей-то случайный жест рядом, или непреднамеренный взгляд в рассветное небо — воспоминания о днях, проведенных в Западном Квартале. Шум от крошечных лапок местных грызунов. Всего один момент, и его грудь наполняется той мягкой и одинокой болью, которую идиоты называют ностальгией. Которую Нэдзуми считает бессмысленной. По прошествии десяти лет те дни в Западном Квартале стали не более чем туманным, неприятным пятном — смутный поток имен, лиц и мест, в существовании которых он даже уже не был уверен. Только одно лицо выделяется, только одно имя звучит реально. Сион. За годы, прошедшие после того, как он покинул № 6, Нэдзуми выкопал глубокий ров в памяти и похоронил в нем свое прошлое. Но Сион всегда обращался с этим рвом так, будто это всего лишь линия, проведенная палкой по песку незадачливым ребенком. Таким нежным ребенком, которым был Сион, когда Нэдзуми впервые встретил его. «Верно», — бормочет Нэдзуми в темноту спальни. «Я хотел увидеть, кем он станет, не так ли?» Я даже дал клятву, напыщенный мудак, которым я был тогда. «О чем ты, дорогой?» — шепчет грелка для его постели на этой неделе. Как там его имя? «Я сказал, не пора ли тебе идти домой?» отвечает Нэдзуми, не глядя на него. «Ты же не хочешь оказаться на улице после наступления комендантского часа». Хотя до комендантского часа еще три часа, но Нэдзуми решил, что он ему больше не нравится. «Я мог бы просто остаться здесь». Мурлыкающий голос. Теплая рука нежно касается поясницы Нэдзуми. Прикосновение, которому Нэдзуми был более чем рад всего десять минут назад, теперь вызывает отвращение. Он не уверен, то ли это потому, что он заполучил его всего за три вечера, то ли воспоминание об этой давней клятве всегда заставляет его чувствовать себя мрачно. Но он уверен, что ему нужно побыть одному. Прямо сейчас. Нэдзуми отбрасывает тяжелое одеяло и встает на ноги. «Никто не спит в моей постели, кроме меня», — огрызается он. «Одевайся и уходи». ~ Фаворит недели покидает его с ворчанием, но без сцен. Все они думают, что именно они изменят Ива, подчинят его и овладеют им. Нэдзуми никогда не говорит "никогда", но всегда найдется более самоуверенный, чем все остальные, человек, который решит, что добьется успеха там, где многие потерпели неудачу. Он ужасен в именах, но великолепен в лицах. Необязательно знать имя парня, чтобы понимать, что он запал на тебя. Так что он никогда не совершал такой ошибки, как спать с одним и тем же человеком дважды — и, конечно же, никогда ни с кем не спал по-настоящему. Никто не спит в моей постели, кроме меня. Сон – это уязвимость, и Нэдзуми никому не доверяет такого преимущества. Ему не угрожала реальная опасность с тех пор, как страсть к путешествиям покинула его, и он более или менее остепенился здесь, в № 1, но он никогда не станет таким самодовольным, как горожане, которые его окружают. Тем не менее, Нэдзуми смирился с жизнью среди них. Его странствия бесповоротно научили его двум вещам. Во-первых, все его люди мертвы, хотя он был прав, подозревая, что он и старуха, которая вытащила его из огня, были не единственными, кто выжил после резни Мао. Трое других — сестры с разницей в год, младшая всего на два года старше Нэдзуми — спрятались в стволе дерева на окраине поселения и нашли подземный ход в близлежащую сеть пещер. Они странствовали, как Нэдзуми и старуха, но жаждали не мести, а только мира, и скитания привели их в более гостеприимное место: на берег океана, где их подобрало разведывательное судно из № 4. Для них это было бы прекрасным финалом, если бы они были привиты. Все трое скончались от разновидности оспы вскоре после прибытия в № 4. В этом отношении вполне можно считать, что № 6 сохранил жизнь Нэдзуми: у него тоже не было прививок, но он получил все необходимые, когда ему в тюрьме вживили микрочип. Если бы не это, он тоже мог бы умереть от оспы. Второе, что Нэдзуми усвоил после восьми лет странствований от поселения к поселению, это то, что никто не может долго выживать за пределами города-государства; только не в одиночку. Планета еще недостаточно исцелилась, чтобы содержать даже одинокого крупного хищника, не говоря уже о слабом, хрупком человеке. Он был удивлен, обнаружив, что предпочитает относительную анонимность, которую предоставляют города по сравнению с жизнью в деревнях, которые начинают разрастаться в местах, где природа восторжествовала над тлетворным влиянием человечества. Он думал, что будет чувствовать себя лучше, устроившись ближе к природе, но продержался всего три месяца, работая на земле среди людей, которым до всего есть дело. Таков путь маленьких сообществ — но в дикой природе без сообщества ждет только смерть. Он вернулся в город, который ему понравился больше всего, и остался ждать, когда его ноги снова попросятся в путь. Надеясь на это. Хотя все чаще и чаще он ловил себя на мысли, что потребность в странствиях исчезла в тот день, когда он понял, что жизнь только ради себя в таком мире превратила его в пустое место. Старуха была неправа, когда говорила ему жить только для себя. Когда ты живешь ради себя, ты просто существуешь — и все. Но даже тараканы могут существовать. Человек, которому больше не нужно бороться за выживание и который живет только для себя, не более чем таракан. Ему больше всего понравился № 1, потому что именно сюда приходят жить, творить и, в конце концов, все артисты обретают святыню в Цитадели Прерванных Грез в центре города, где детские хоры прославляют их высокими голосами днем и ночью. Нэдзуми не знает, как № 1 стал местом мечты, да и ему все равно. Здесь он может делать то, что ему нравится больше всего — выступать — и взамен получать кров над головой и пропитание. Он неплохо устроился. Нэдзуми не знает, почему он сохранил свой старый сценический псевдоним из Западного Квартала. Может быть, чтобы не забыть те дни, полные опасностей и злости. Возможно, это остаток старых чувств, спрятанных в темном уголке его сердца, и он надеялся, что когда-нибудь голографические фильмы достигнут № 6. Где-нибудь в этом городе — в Лунной капле, или в маленькой пекарне в Затерянном городе или в уютном бунгало Хроноса с бродячими кошками, дремлющими на лужайке — Сион бросит взгляд на изображение своими бесхитростными глазами, а потом улыбнется в чистом восторге и потянется к проекции. Зная, что не сможет коснуться его, он все равно попытается. Вот такой он, Сион. «Блять», — выплевывает Нэдзуми. Он не часто думает о Сионе, но, когда вспоминает, не может остановиться. Гнев, кипящий в его внутренностях, направлен не на мышку, которая его разбудила, и не на жеманного дурака, которого он вышвырнул из постели, и даже не на Сиона. Он крайне зол на свой дурацкий мозг за его жалкую предсказуемость, за то, что он следует одному и тому же гребаному сценарию каждый раз, когда появляется Сион, как бы Нэдзуми ни пытался направить свои мысли в другое русло. Никто не спит в моей постели, кроме меня. В последний раз он соизволил делить постель с другим человеком тогда, когда был с Сионом, и у них даже не было секса. Это было в ту ночь, когда Сион позволил своим неуклюжим, но искренним рукам блуждать под изношенным одеялом, та ночь, когда Нэдзуми разрешил ему делать все, что заблагорассудится, но это вряд ли считалось. Это было такое незначительное событие, но Нэдзуми раздражает факт, что он все еще помнит об этом. Он набрасывает халат на плечи и подходит к окну, чтобы прижаться лбом к прохладному стеклу. В последнее время эти воспоминания словно звук гонга в глубине его сознания. Сделай первый удар, и он будет отражаться эхом в течение нескольких часов, перебирая скудные остатки всего, что сохранилось в памяти. О том же вторят и их отголоски, не менее настойчивые. Десять лет. Даже больше десяти: уже декабрь и почти время Солнцестояния, самого оживленного времени года для артистов. Нэдзуми отклонял все предложения о работе, которые попадались ему под руку, потому что его захватила мысль об отъезде из города. Неисполненное обещание ждет. Нэдзуми ненавидит становиться человеком слова. ~ «Эй, Ив! Ты уже передумал насчет той частной вечеринки?» Нэдзуми отмахивается от кричащего — своего рода его агента — Швинна. «Ни за что. Я не выступаю в костюме кролика». «Не того кролика, что типа талисмана!» — продолжает Швинн, крутя педали, чтобы ехать в ногу с Нэдзуми. Одной рукой он рулит велосипедом, а другой накручивает свои фальшивые усы. Нэдзуми не хочет уточнять. «Давай, Ив. Симпатичный хвостик, миленькие ушки, шлёпанцы. Короткие шорты. Сексуально». «Я не буду наряжаться в кролика», — говорит Нэдзуми. «Это недостойно». «Ты был картофелиной в прошлогодней постановке Академии», — замечает Швинн, сверкая золотыми зубами. Нэдзуми вздыхает. «Это было для больных детей». Он делает крутой поворот в узкий проход между зданиями, где Швинн не сможет за ним ехать. «Я уезжаю из города на время, раструби всем об этом». «Если ты ищешь Перевозчицу, ее нет дома!» — кричит Швинн кричит ему вслед. «Я только что видел ее в казино». «Лжец», — бормочет Нэдзуми. Он говорил с Саки десять минут назад; она ждет его в ангаре, и будет ждать столько, сколько нужно, потому что он обещал ей десять автографов. Он выходит с другой стороны бульвара, застегивает пальто и пригибается против ветра. Двадцать минут спустя он жалеет, что не взял свой велосипед, но не оставлять же его у Саки; она продаст его за пару минут. Наверняка найдется какой-нибудь чудак, который захочет сесть на велосипедное сиденье Ива. Когда он добирается до ангара, Саки вытаскивает свой складной столик из-под носа самолета и продолжает чистить пистолет. В ее крошечных коричневых ручках он кажется огромным: кто-то, кто не знает Саки, мог бы пошутить, что дети не должны играть с нелегальными взрослыми игрушками. Тогда Саки поднимет пистолет, и чья-то голова станет аккуратно выбрита с одной стороны шестью крупнокалиберными пулями. Нэдзуми вешает пальто на крючок у двери и преодолевает значительное расстояние между ними. И прежде, чем он успевает хотя бы поздороваться, Саки указывает ему на стопку акварельных рисунков. «Подпиши это, потом поговорим. Ты обещал». Он садится на пол и покорно черкает свое сценическое имя и автограф несмываемым маркером десять раз. Закончив, он присоединяется к Саки за столом. «Почему бы тебе просто не попросить ее нарисовать один приличный портрет, дать мне подписать его, а затем распечатать копии? Она все равно работает с фотографиями, что в этом такого?» Саки ухмыляется. «Не говори чепухи, красавчик. Смех бросает тень на мою репутацию. Кто захочет демонстрировать дешевую копию, когда у них есть нарисованный вручную оригинал Генриетты, подписанный самой художницей и ее моделью?» «Дешевые репродукции доступны большему количеству людей, поэтому они висят на большем количестве стен», — отмечает Нэдзуми. «Это означает экспозицию как для художника, так и для модели. А это означает больший интерес, и больше поклонников. Тогда люди будут платить еще больше за оригиналы». «Недостаточно людей в этом мире для такого менталитета массового рынка, мой сладкий. Ты либо опоздал на сто лет, либо родился на пару столетий раньше. Во всяком случае, я уверена, что ты бы не соглашался подписывать даже эти десять просто за привилегию поговорить о моей бизнес-модели». «Действительно», — подтверждает Нэдзуми с легкой улыбкой. «Я хочу, чтобы ты отвезла меня в № 6. Сегодня». Саки присвистывает. «Ты получил письмо от фаната, которое тронуло твое сморщенное сердце? Это место находится за океаном. С тем же успехом оно могло бы быть на другом конце гребаной радуги». Нэдзуми прикусывает нижнюю губу и думает. Он не ожидал, что она проявит любопытство — обычно она не интересуется подробностями, пока ты делаешь то, что она хочет, в обмен на оказываемую услугу. Должен ли он согласиться с ее теорией фанатского письма? Но если она почувствует ложь, то откажется его везти, и здесь не будет никаких компромиссов. Как только Саки скажет нет, все пропало. «Я оттуда родом», — говорит он, решив, что частичной правды достаточно. «Я хочу проведать… кое-кого». «Я думала, что № 6 — это полицейское государство», — говорит Саки. Нэдзуми пожимает плечами. «Оно не было таким, когда я покинул его». Уже не было. «Ты же знаешь, что об этом месте всегда ходило много слухов. Никто не горит желанием пересекать всю эту массу воды. Если это полицейское государство, то я рискну. И это не может ждать». «Мне нужно будет дождаться тебя, пока ты проверишь… кое-кого?» — спрашивает она, словно подчеркивая, что заметила его прежнюю паузу и сочла ее значительной. «Нет, я сам найду дорогу назад. У них есть аэропорт». По крайней мере, так было в прошлый раз, когда он был там. «Почему бы тебе не доехать до № 3 и не сесть на нормальный самолет?» «Это займет кучу времени. Твой самолет намного быстрее». «Хм, — говорит Саки, наклоняя голову и озорно улыбаясь. — Льстишь, Ив? Ты лучше всех должен знать, что на меня это не подействует». Отсутствие у Саки интереса к мужчинам так же глубоко, как и отсутствие у Нэдзуми интереса к женщинам. «Я не пытаюсь тебе льстить, — возражает Нэдзуми. — Я говорил о твоей машине». Он хлопает по боку самолета, как будто это бок любимой лошади. На этот раз она смеется, глубоким горловым смехом. «Ты такой зануда, клянусь. Ладно, я отвезу тебя домой, если ты этого хочешь. Но ты подписываешь еще двадцать оригиналов Генриетты, чтобы я могла позволить себе топливо. Они сзади, принеси их сам». ~ Нэдзуми стоит у окна во всю стену в зоне таможенного оформления и наблюдает, как монстр Саки набирает скорость в почти вертикальном крутящемся подъеме, и его желудок скручивается при воспоминании о том, что он только что был внутри самолета и испытал на себе этот великолепный опыт. Уменьшающийся самолет взмахивает крыльями, как бы прощаясь, а затем исчезает из виду. Когда последний выхлоп от двигателя растворяется в сине-серых сумерках, его охватывает странное ощущение пустоты, которое он не может определить. Ему одиноко? Нет. Тоскливо? Нет. Грустно..? «Ах, простите, Ив-сан?» Это голос робкого сотрудника иммиграционной службы с лошадиным лицом, который двадцать минут назад забрал его документы. Нэдзуми задумывается, что он собирается делать, если они обнаружат, что с документами что-то не так… черт знает, к какому № 6 он вернулся, в конце концов. Бросят ли его прямо в тюрьму или посадят на самолет до № 3? Если второе, то через три дня он вернется в № 1. И после этого ему придется три года терпеть насмешки Саки. «Да», — говорит он служащему. Не вопрос, не заявление: просто плоское, бесстрастное слово под стать его выражению лица. Как бы то ни было, будь что будет. Главное то, что я попытался, Сион. Сотрудник слегка кланяется и обеими руками протягивает проездные документы Нэдзуми, как младший певчий перед учителем. «Пожалуйста, примите наши извинения за задержку. Город полагается на электронные средства идентификации, поэтому нам пришлось подтвердить вашу личность, используя, э-э, другие методы». Ах да. Город. № 6 больше не является официальным названием, но другого до сих пор не придумали, поэтому во всех законах и документах его, видимо, именуют Городом вместо отличительного собственного названия. Сотрудник вытирает лоб накрахмаленным белым носовым платком. «Мы не видели гостя вашего… э… калибра уже много лет, сэр, и… я хочу сказать, ну… вам потребуется охрана?» «Нет, спасибо, — говорит Нэдзуми. — Видите ли, я местный». «Действительно? Вы родились в Городе, сэр?» «Я родился в Мао», — говорит Нэдзуми, внимательно наблюдая за лицом мужчины. Глаза служащего тускнеют. «О, это... я не знаю, как вам это сказать, но...» «Я знаю, что он был уничтожен», — говорит Нэдзуми. «Я просто не хотел лгать правительственному чиновнику, знаете ли». Сотрудник сглатывает, глядя с облегчением. Нэдзуми с краткой благодарностью принимает свои проездные документы, спрашивает о транспорте в Затерянный город и рассеянно прощается. Пять минут спустя он едет на скоростном поезде в Затерянный город, сначала наблюдая за тем, как зеленые пятна за окном сменяются серо-коричневыми, но затем понимает, что на такой скорости он ничего не увидит, и решает сосредоточиться на электронном маршруте, отображаемом на экране в стене поезда. Ни одно из названий станций ничего ему не говорит, кроме Центра Затерянного Города и Муниципального Здания (бывшая Лунная Капля). Он заметил самое очевидное изменение, пока Саки приземлялась — Западный Квартал исчез. Там, где когда-то стоял веселый маленький городок, который позже превратился в жалкие трущобы, теперь лежит обширное поле — засеянное Нэдзуми не знает чем, но выглядело оно хорошо ухоженным сверху, как добротно вспаханная земля, а не пустырь. Это его не расстраивает. Западный Квартал когда-то был его домом, но в то же время это было худшее место, которое человек мог считать домом. «Центр Затерянного Города», — сообщает ему голос из динамика и поезд плавно останавливается. Нэдзуми пересекает платформу по направлению к станции. Это больше похоже на сказочный пряничный домик; все платформы находятся на открытом воздухе, а в самом здании есть только автоматические ворота и несколько автоматов по продаже билетов, прохладительных напитков и закусок. Он не видел ни одной из этих жестяных банок с тех пор, как восемь месяцев назад ездил в № 3 на специальное представление. Ему жаль, что у него не хватило предусмотрительности найти денежного менялу, потому что одна из этих бледно-зеленых бутылок, чем бы она ни являлась, была бы кстати прямо сейчас. Площадь перед вокзалом кишит людьми, автомобилями, телегами, кричащими уличными торговцами и... собаками в форме? Нэдзуми моргает, но дворняга все еще сидит на постаменте в дальнем углу площади, в маленькой синей собачьей жилетке на чалой спине и шапочкой-блюдцем между заостренными ушами. Из переулка, шаркая ногами, появляется пожилая надзирательница, собака вскакивает на ноги и трижды лает. Две другие собаки приближаются к старушке и бегут перед ней, лая в унисон. Толпа расступается перед ними, вплоть до перекрестка. Невероятно. Нэдзуми думает не о собаках — все знают, что собаки достаточно умны, чтобы делать такие вещи и даже больше — а о людях. Добродушные взгляды на их лицах и беспрекословная манера, в которой они уступают дорогу паре дворняг и старушке. Ему вспоминается деревня, где он пытался пустить корни. В глубине материка от № 4 все было совсем не похоже на эти полностью каменные дома, на эту вымощенную булыжником площадь; просто кучка лачуг с соломенными крышами, скрепленных веревками, плевками и надеждой. Но атмосфера такая же. Эти люди доверяют друг другу, хотя и не всегда ладят. Это немного похоже на Западный Квартал, но… нет. Ему следует обдумать, уместно ли здесь чужаку обращаться к людям с расспросами. Здание аэропорта было практически пустым: по слухам, № 6 не самое любимое туристами место. Он мог бы попытаться спросить у одной из собак, но предпочел бы этого не делать. «Прошу прощения? Привет. Вы выглядите растерянным». Голос молодой женщины. На самом деле она немногим старше девочки — шестнадцать, может быть, семнадцать. Нэдзуми изгибает бровь. «У Вас есть имя, или я должен буду сохранить Вас в воспоминаниях как «ту очаровательную молодую леди, которая избавила меня от многих затруднений в Номере Ше… ээ, Городе»? «Я Лили», — говорит она с ухмылкой. «Ничего страшного, если Вы назовете его Номером Шесть; все так делают. Официальные лица раздражаются по этому поводу, но ничего не поделаешь». Нэдзуми улыбается… и это искренне. Сион, ты сделал это. Или ты все еще в процессе. Как бы там ни было, ты отлично справляешься. «Ну, очаровательная юная Лили, не могли бы Вы сказать мне, есть ли здесь еще пекарня, которой заправляет женщина по имени Каран? Кажется, я хочу горячую плетеную булочку». Лили сияет. «Тетя Каран! Да! Просто пройдите прямо мимо газетного киоска и поверните за угол, и Вы окажетесь на месте». Она слегка сужает глаза. «Скажите, а я могла Вас видеть где-то раньше?» «Возможно, в голографическом шоу», — предполагает Нэдзуми с совершенно невозмутимым видом. «Я известный актер». Она смеется, легко и воздушно, как колокольчики, призывающие зиму в Цитадели. «Ох, проходите, забавный незнакомец. Пожалуйста, передайте тетушке Каран привет от Лили. И попробуйте ее сырные кексы!» Последние слова она уже произносит через плечо, продвигаясь туда, куда направлялась. Нэдзуми размышляет, знакома ли Лили и с Сионом тоже — нет никаких причин, по которым она бы его не знала; в конце концов, он сын Каран. Но теперь, когда он уже здесь, то не хочет, чтобы до Сиона дошли слухи о том, что странный человек ищет его в Затерянном городе. Он хочет устроить ему сюрприз. Нэдзуми следует по указаниям Лили к двери пекарни и входит. Над головой тихонько звенит колокольчик. Каран стоит за прилавком, спиной ко входу, складывая в стопку вышитые скатерти. «Входите, добро пожаловать!» — говорит она, не оборачиваясь. «Вы как раз вовремя, я собиралась закрываться на ночь, хотя у меня еще кое-что осталось. Что бы Вы хотели?» «Я пришел с приветом от девушки по имени Лили», — самым серьезным тоном говорит Нэдзуми. «Она сказала попробовать кексы с сыром». Каран оборачивается, скатерть все еще в ее руке. «Этот голос… о, это ты». Ее глаза сияют от радости, и хотя Нэдзуми не помнит свою мать, она, должно быть, смотрела на него так же, пока была жива. Лишь под одним долгим, теплым взглядом этой женщины, которая его даже не знает, он чувствует себя чьим-то сыном. «Ты вернулся… и ты так великолепно выглядишь, о боже». Нэдзуми улыбается ей в ответ. «Вы и сами выглядите невероятно, Каран-сан. Вы совсем не изменились». В последней части он лжет, и она это знает, но в конце концов они оба взрослые люди, и первая часть является правдой: она действительно выглядит фантастически. «Он здесь?» Она с улыбкой качает головой. «Он в хранилище библиотеки, где вы раньше…» Дверной звонок снова звенит, и Нэдзуми осознает себя уже выскакивающим за дверь. Он не в силах говорить, ни слова извинения за то, что прервал ее и умчался, ничего — он должен бежать к Сиону. Она кричит вслед: «Нэдзуми?.. Нэдзуми, подожди! Пожалуйста!» Нэдзуми не будет... не может... ждать. Смех Лили, лай собак в толпе, постаревшее лицо Каран, сладкий запах выпечки — он переполнен воспоминаниями, а вместе с ними это пробудило в нем глубокое желание увидеть лицо Сиона. В течение многих лет внутри жил невысказанный, непризнанный страх, что того Сиона больше нет в этом мире, потому что… откуда Нэдзуми мог узнать что-то другое? Но теперь, когда он действительно знает, страх испарился, и он чувствует облегчение, какого не ощущал ни разу за последние годы. То, что Сион в хранилище библиотеки, не может быть совпадением. Может быть, он знаком со служащим из аэропорта. Сион, Сион, ты действительно ждал меня? Он не понимает, откуда берутся эти чувства, но, если бы они обрушились дождем на его голову, он оказался бы той промокшей крысой, как мальчик, которого он когда-то знал: мальчик двенадцати лет, который прокрался в поисках заботы и безопасности через балконную дверь. Западного Квартала больше нет, но проход к хранилищу, должно быть, пережил все, что бы ни сделал город, чтобы создать это поле — и ему не нужно спрашивать дорогу туда. Он помнит, где десять лет назад были меньшие ворота. Теперь между ним и бывшим Западным Кварталом, между ним и Сионом - нет стены. Почему Сион в этом хранилище? Он там живет? Он действительно ждал меня? Каран пыталась что-то сказать ему, но Нэдзуми уже слишком далеко, чтобы вернуться и услышать есть ли что-то, что он должен знать. Здесь. Полуразвалившийся остаток старой стены остался на месте — у Нэдзуми нет времени прочитать табличку рядом с ним. Он перепрыгивает через забор из мягкой веревки и оказывается в поле, ноги ведут его по памяти чувств туда, где когда-то была рыночная площадь. За спиной в быстро сгущающейся темноте раздается хор собачьего лая. Они преследуют его? Нет, с чего бы? Он просто молодой человек, бегущий по полю, осторожно ставящий ноги на уже утоптанную почву, чтобы не повредить то, что здесь посажено. Часть ржавых перил возвышается над землей там, где когда-то бетонная стена была преградой от ветра, а за ней ступени, края которых отшлифовались спустя годы непрерывного использования. На третьей сверху есть небольшое углубление в форме ступни. Это было знойное воскресенье, и Нэдзуми был обут в те новые добротные туфли, которые он купил в тюремном квартале. Обувь всегда была проблемой, пока его ноги не перестали расти в возрасте около девятнадцати лет, спустя годы с появления этого, оставшегося навечно, следа на лестнице. Он пытается вспомнить, что случилось с той испещренной тканью из суперволокна, которую он носил, пока жил здесь. Он забрал ее с собой, но с тех пор прошло много дней, много миль и придорожных остановок, кислотных дождей и импровизированных укрытий между бесформенными деревьями. Сладкие дни его свободы. Прежние дни, когда свобода состарилась и побледнела. Я тяну время. И это так. Он стоит перед дверью своего старого пристанища и медлит, потому что по ту сторону находится ответ на вопросы, которые он слишком боялся задать. Он не был готов к ответам, когда покидал это место, но теперь - он готов. Кажется. Нэдзуми открывает дверь. Петли двигаются медленно, но бесшумно; кто-то хорошо о них заботится. Сион. Ты здесь? Я действительно увижу тебя снова?