Лолка

Главной установкой Осторожного, основой его программного обеспечения по соблазнению лолок, всегда было непричинение телесного вреда. Насилие изначально исключалось им как средство достижения каких бы то ни было личных целей. Ласкать - да, играть в какие-либо <целевые> игры - несомненно, экспериментировать с телом и всеми его органами - естественно. Но только до того очевидного предела, когда ребенку мог быть нанесен физический ущерб. Мне бы хотелось, чтобы читатель осознал: для нашего героя влечение к детям было неотделимо от искренней любви к этим детям. Но поскольку само влечение квалифицируется обществом, как преступное, все рабочие программы Осторожного предусматривали полную конфиденциальность. Полную и, добавим, жесткую. В целях собственной безопасности и безопасности самого ребенка. К слову сказать, борцы с педофилией, преследующие таких, как Миня, больше вредят самим детям, которых, казалось бы, защищают. Ведь они называют акт любви преступлением! Грязным мерзким преступлением... Но разве любовь такова? Впрочем, не дело стороннего наблюдателя давать советы по переустройству общественной морали. Его задача нарисовать картину происходящего, дать читателю точное описание тех событий, участниками которых стали наши герои. Вернемся к ним. Уже заварен настоящий индийский чай, поставлены чашки с блюдцами (спасибо серванту бабы Оли, сохранившему их для такого торжественного случая), уже нарезан свежайший ореховый шербет и разложены бублики, - все готово к чаепитию. Миня придвигает к столу большое хозяйское кресло. - Танюша... Иди ко мне сюда, хочется с тобой вместе... поближе. Таня - ласковая девочка, и она чувствует, как относится к ней Миня. Ребенка не обманешь, она и сама успела привязаться к нему. Да и много ли нужно, на самом деле? Таня с Миней пьют чай, сидя в кресле; девочка пристроилась на широком мягком подлокотнике. Миня обнимает ее и гладит непрерывно. Это его лолка. Никому ее не отдал бы! Даже маме... Нет, маме, наверно, все-таки придется, к маме девочку он не ревнует. Но больше никому... - А где я буду спать? - спрашивает Таня. - Вот здесь, на диване... - А вы? - А я... в кресле подремлю. Ничего, я привык. - Да мы и вдвоем поместимся! Диван ведь разложить можно! Ах ты, девочка моя сладкая. Лолочка моя... любимая. - Ну ладно, посмотрим... А ты любишь спать вдвоем? - Даа... Я всегда к маме ложусь. Потом я засыпаю, и она меня перекладывает. А одной мне не уснуть... Мне страшно... - Ну, тогда давай вместе... Моя Наташка тоже всегда ко мне приходит. Тоже говорит, страшно одной... Одному-то плохо... Да, плохо одному... Таня обнимет его за шею и целует в щеку. - Я тебя не брошу! У Мини на глаза наворачиваются слезы. Чтобы не зареветь, он сжимает челюсти и задерживает дыхание. Таня все чувствует. - Не плачь... Миня всхлипывает. - Не плачь, мой маленький... - шепчет девочка. Обняв его за шею, она гладит ему волосы, утешает. Сделаем стоп-кадр: ВОЗВРАЩЕНИЕ БЛУДНОГО ОТЦА. Считаю своим долгом предупредить уважаемых родителей: ваш ребенок может полюбить педофила настоящей большой любовью. Даже запретная любовь может оказаться взаимной. Снято. Миня выдает Танюше новую зубную щетку с нежно-розовой пупырчатой рукояткой. Таких у него несколько - на всякий случай. - Lo-la-dent, - по слогам читает девочка. - Какая красивая! Это мне? - Это тебе. Насовсем, - улыбаясь, говорит Миня. Он хотел бы помыть девочку в ванной, собственноручно пройтись по ее тельцу мягкой губочкой. - Пойду, налью тебе ванну. Надо помыться перед сном! И мама завтра похвалит, скажет, вот молодцы, спать легли чистые... Танюша послушно кивает: раз надо, значит надо. Пока набирается вода, она листает журналы, уютно расположившись на диване. Она забралась на него с ногами, и Миня, наклонившись к девочке, выясняет, что у его лолочки розовые трусики. Сердце преступника замирает. Неужели это и есть - то самое счастье? Которое всегда было невозможно? - Раздевайся, ванна готова, - говорит Миня, заходя в комнату. - Только ты не смотри... Я уже большая, - отвечает ему девочка, прежде чем начать стягивать с себя платьице. Миня демонстративно отворачивается, - он уважает чувства ребенка, хочет выглядеть абсолютно корректным. Ну, пусть разденется у него за спиной... Спать-то вместе будут! Танюша шлепает в ванную, завернувшись в большое махровое полотенце. Она забирается в теплую воду, плотно закрыв дверь ванной. Миня подходит к двери, прикладывает к ней ухо и прислушивается: девочка тихонько плещется и напевает какую-то песенку. Осторожный переживает такую эйфорию, что ему приходит в голову не спать сегодня совсем. Он идет на кухню и варит себе крепкий кофе. Слушает, как Танюша разговаривает в ванной сама с собой, включает душ, тихонько смеется, - видимо, ей стало щекотно от потока падающей воды... Прелесть! Надо приготовить постельку, красивую чистую постельку. Выпив кофе, Миня идет в комнату, достает новый комплект белья и застилает диван. На стуле аккуратно сложена одежда девочки. Миня поднимает платье, под ним лежат белые носочки и розовые трусики, еще тепленькие. Он прижимает их к лицу. Вкусно... Нежно... Восторг... Сделаем стоп-кадр: ЗАПАХ ЛОЛОЧКИ. Возможность любви обычно больше самой любви. Снято. Когда Миня выходит из комнаты, дверь в ванную открыта настежь. Танюша, обмотанная полотенцем, старательно вытирает там пол. - Я тут набрызгала, - обьясняет она, извиняясь. - Да, ерунда... - А можно было этой тряпкой? - девочка расправляет отжатую тряпицу. - Тут написано <НАТАША К>. - Конечно, это Наташкино детское платье, в садик в нем ходила... - Красивое... У меня было почти что такое же, - говорит Таня и вешает тряпку обратно на батарею. Происшедшее отнюдь не является чудом, это обычная гениальная предусмотрительность Осторожного. <Врать надо правдиво> - так он формулирует свой непреложный жизненный принцип. Миня никогда не называет случайных имен. Наташей зовут дочь соседей Кулешовых, она еще дошкольница. И в ванной в качестве половой тряпки валяется ее платьице, подписанное для детского садика. Маму ее, конечно, зовут Ириной. А папу - Сережей, помните: <МЫ ПОЕХАЛИ НА ДАЧУ К ДЯДЕ СЕРЕЖЕ>. Зачем? Он и сам точно не скажет. Да хотя бы просто, чтобы в именах не запутаться. А случайности... они всегда случаются, не зря же их так назвали. И раз предвидеть их невозможно, надо, по крайней мере, не противоречить контексту. Особенно в мелочах! Укладывание в постель, одна из самых трогательных сцен нашего повествования. Демонстрируя заботу о ребенке в самом элементарном, бытовом, аспекте, Миня спрашивает девочку: - А в чем ты спать будешь? Я думал, дам тебе Наташкину пижамку... Но комната-то, действительно, закрыта. Хочешь, одевай мою футболку! Вот смотри, длинная, - он достает из шкафа чистую футболку, которая вполне подойдет девочке в качестве ночной рубашки. Таня на секунду задумывается, а потом говорит без тени сомнения: - Нее, не надо. Я люблю голенькая. А то жарко будет! Осторожный с трудом может скрыть свои эмоции: убирая футболку обратно в шкаф, он корчит дикую гримасу с выпученными глазами и, на всякий случай, закрывает рукой рот. - Мамочки родные... - шепчет он в ящик с бельем. - Да как же я это выдержу? Миня задерживается в этом положении (голова в шкафу) и говорит оттуда в полный голос: - Ложись, я не смотрю... Танюша забирается под одеяло и приваливается к стенке, с краешку. Там висит старенький гобелен: пастушок с дудочкой сидит на камне, позади него мирно пасется стадо овечек, с гор стекает светлый ручеек. - Мне тут нравится, - тихонько говорит девочка, разбросав по подушке влажные волОски. Сделаем стоп-кадр: ДЕВОЧКА И ПАСТУШОК. Счастье возможно только в детстве. Снято. Миня садится за письменный стол, включает компьютер. - А ты чего не ложишься? - спрашивает Танюша. - Сейчас, сейчас... - отвечает он. - Вот только почту проверю. - Какую почту? - Электронную. Через компьютер можно посылать письма. И получать тоже. Выходишь в интернет, открываешь свой почтовый ящик и смотришь, нет ли писем. - Интер-нет... - повторяет девочка. - Интересный или нет, что ли? А может, интер-да? - хихикает она, водя пальчиком по гобелену. - А почему все барашки веселые, а этот - грустный?... Ну, скоро ты придешь? А? Миня подходит к ней, садится рядышком, поправляет волосы. Он наклоняется и целует девочку в щеку, рядом с носом. Потом еще раз, с другой стороны. Потом посередине, в кончик носа. - Ой, колючий, - пищит Танечка, пряча лицо под край одеяла. - А как ты думаешь, они уже маме сказали, что ты меня нашел? А то она плакать будет... - Конечно, сказали, - шепчет Миня. - Уже ведь два часа прошло, даже больше. Утром проснемся и сразу к маме поедем, она нас уже ждать будет, завтрак приготовит... Закрывай глазки... Я сейчас помоюсь и приду. - А ты долго будешь мыться? Вдруг я уже усну... Если я усну, ты меня разбуди. Я хочу еще пошептаться. Ладно? - Ладно-ладно... - подмигивая, отвечает Миня. Он наклоняется и, едва касаясь, целует девочку в губы. Она закрывает глаза. Миня гасит свет и выходит из комнаты. Потом возвращается и тихонько берет со стула Танины трусики с носочками: это нужно простирнуть. Секундное ведь дело, - пока будет принимать душ. А с утра лолка наденет чистенькое. Миня устал за сегодняшний день. <Выпью еще чашечку кофе>, - думает он. Умышленно тянет время. Каким-то верхним чутьем понимает, что сейчас самые сладкие минуты его жизни. Не потом, с лолкой под одеялом, когда все так естественно... Ведь если приятно и физиологично, то это естественно, не так ли? Неет, там все будет просто... Секс с детьми - вещь совершенно простая. Это и понятно: они не заморачиваются. Они вне культурных усложнений, придуманных взрослыми. Дети еще вне цивилизации, почти как животные, ну, скажем, домашние. И ведут себя, поэтому, более естественно. Сексуальные игры для них - всего лишь разновидность их детских игр. Приз в этой игре - удовольствие. И тот, кто придумал табу на эти игры, с таким же успехом мог запретить игры в мячик. Там ведь тоже могут быть злоупотребления, а? И травмы... Нет, вы только подумайте, к каким хитростям приходится прибегать ради такой простой и естественной вещи - любить ребенка! Сейчас у Мини все это впереди. Как в детстве, когда ты счастлив безусловно. Не потому, что у тебя сейчас есть то или это, а вообще, потому что у тебя есть все! Потому, что все еще будет. Безусловно, - это значит без условий. Миня пьет кофе, потом еще. В руках у него отчего-то появляется тремор: ладони начинают дрожать. Господи, да просто руки трясутся! Как у убийцы... Зачем он это подумал? Есть мнение, что мысли притягивают события. Миня не очень-то в это верит. Он больше верит в программы. Когда программа запущена, она работает. Вот и все. Учитесь писать хорошие программы! Когда человечество будет писать хорошие программы, оно, возможно, станет счастливым... Миня, не спеша, принимает душ, чистит зубы, бреется. Приводит себя в порядок для своей лолочки. Сколько раз он проигрывал в своих мечтах эти приятные приготовления... Но почему так дрожат его руки? Чуть не порезался... Сделаем стоп-кадр: МАНДРАЖ ПЕРЕД БОЕМ. Намерения не всегда совпадают с предчувствиями. Снято. Напоследок Миня перед зеркалом втирает в лицо крем <для идеальной кожи>, массирует подбородок и щеки. Хорош! Перед тем, как лечь, Осторожный еще раз все проверяет: дверь закрыта на большой крюк, газ выключен; на всякий случай он выдергивает из розетки еще и телефонную вилку, - так спокойнее. На цыпочках Миня заходит в комнату. Таня сладко спит, широко раскинув ручонки. Она безмятежно дышит полуоткрытым ртом. В полумраке комнаты лолка выглядит умопомрачительно, Минино сердце бьется с перебоями, то ускоряя свой ритм, то замедляя его. Он скидывает с себя халат и осторожно влезает под одеяло, - чтобы не разбудить. Миня поправляет спящую девочку, компонует ее позу, - ведь лежать вместе должно быть удобно. Сонная лолочка позволяет делать с ней все, что угодно, только губками причмокивает. И дышит... Миня ложится на спину. Левой рукой он обнимает Танюшу, положив ее головку себе на плечо. Мокрые волосы холодят его кожу, рассыпаясь по плечу отдельными прядками. Согнув ноги девочки в коленях, Миня подкладывает под них левое бедро, создав лолке удобное ложе из своего тела. Правая его рука остается свободной, она может ласкать тело девочки, задерживаясь подолгу во всех его уголках. Сколько захочет. Времени у него - вечность. Ей будет с ним хорошо... Нервная система человека может возбуждаться только до определенного предела. Возбуждение нарастает, нарастает... а потом щелк, - и человек отключается. Срабатывает встроенный природный предохранитель, в быту это называется: пробки перегорели. Физиологи же говорят: эффект запредельного торможения. Именно это происходит с Осторожным. Эмоциональное напряжение, связанное с неожиданным приключением, сделало свое дело, а несколько чашек крепкого кофе только ускорили момент отключения. Миня устраивается еще поудобнее, слегка поворачиваясь к Танюше. Она дышит прямо ему в щеку. Ресницы у нее длинные, чуть выгоревшие. На правом височке царапина. Миня всматривается в Танино лицо, всматривается долго и очень внимательно и начинает понимать, что эта девочка уже была в его жизни... Очень, очень давно... Надо вспомнить... Ему очень нужно вспомнить, как это было... Точно, точно... Он не может ошибаться... Таких совпадений не бывает... Эти длинные, чуть выгоревшие ресницы... И царапинка на правом виске... Дышит прямо ему в лицо... Да-да... он догнал ее у разбитой лодки... на Петровском пляже... у нее еще родинка на бедре... небольшое родимое пятнышко под коленом... надо посмотреть... проверить... он бежал за ней, бежал... но она удивительно хорошо бегает... так долго не мог догнать... пока она не выбилась из сил... и упала... около разбитой лодки... на песок, и поползла, спряталась за лодкой, он обнял ее... не бойся... и она закрыла глаза... да-да, эти длинные ресницы, и царапинка, и дышит прямо... вдруг стук... снова стук... зачем они стучат по лодке?.. так громко!.. так гулко!.. по дну лодки очень гулко, как по мозгам!.. кто сюда мог прийти?.. На пляже никого не было... Снова стук. И звонок, длинный-длинный звонок. - Миша, Миша, проснись! Кто-то пришел! - тоненько говорит ему Таня, хлопая сонными глазками. - А? А? Кто? Снова звонок и стук в дверь - громкий, гулкий, стучат ногами. - Кто это? Сколько времени? - бормочет он, вскакивает, накидывает халат. - Лежи тихонечко. Я пойду посмотрю. Миня выходит в прихожую, подходит к двери. - Кто там? - Миша! Открой, это Ирина, мы тебе звонили, - телефон не работает. А дверь на крюк... Миня открывает. Там соседка Ира с дочкой Наташей. Рядом чемодан и две сумки. - Ира, что случилось? А где Сережа? - Потом, - чуть не плача отвечает она, пропуская вперед дочку. - Давай, я помогу, - Миня берет вещи и заносит их в квартиру. - Миша, поставь чайничек, мне надо скорее ее покормить. Мы пока разденемся, - просит Ира, открывая свою комнату. - Я сейчас приду. Миня зажигает на кухне свет, наливает воду, включает газ. <Что-то многовато случайностей для одного дня, - думает он, зевая. - Сколько же сейчас времени?> Времени сейчас полночь. Кулешовы только что прилетели Адлерским рейсом. Сергей сразу же из аэропорта стал звонить домой, чтобы предупредить Миню о неожиданном приезде, но телефон не отвечал. У Сережи скоропостижно умерла мама. Получив телеграмму, Кулешовы в тот же день вылетели в Петербург. Сейчас Сережа на родительской квартире с отцом. - ... а мы вот тут. Сейчас я ее покормлю, сполосну, и спать, - заканчивает свой рассказ Ирина. - Ну, дела... - только и может ответить Миня. Ему необходимо срочно корректировать работающие программы, программы, запущенные и выполняющие сложные многоходовые операции. Он включает телефон, идет в ванную и снимает с веревочки Танино белье, оглядывает прихожую: все нормально. Так, надо что-то придумывать с лолой... Нельзя, чтобы они ее видели... Может быть, встать рано утром, когда Ира с Наташей еще будут спать? Часов в шесть... И ехать на вокзал, поезда уже ходят, метро работает. Точно. Лолке скажем: <Надо пораньше, чтобы мама не волновалась...> Миня заходит в комнату. Таня в платьице стоит перед зеркалом и расчесывает волосы! О, господи... Она бросается к Мине: - Они вернулись, я слышала! - восклицает девочка радостно. - Танюша, нет... Давай спать! - Ну, я на минуточку, только познакомиться... Можно? - умоляюще просит она. - Нет... Зайка, ложись... Это соседи. - Не соседи! - вдруг сердится девочка. - Там Наташа и тетя Ира, я сама слышала! - она повышает тон, ноет. - Зачем ты меня обманываешь? Таня заливается горькими слезами. Миня берет ее за плечи, сажает на диван, пытается успокоить. Но девочка уже на надрыве: - Ты мне врешь! Врешь, врешь! Почемууу!... - плачет она уже громко, это становится опасным, слышимость в квартире хорошая. Миня бессилен что-либо сделать, - это настоящая истерика. Такое бывает, когда ребенок просыпается среди ночи. Таня расходится все больше и больше. - Ты мне все врешь! Ты гадкий! Гадкий! Пусти меня, я сама к ним пойду! Пусти! Осторожный слышит, как открывается соседская дверь, видимо, Ира Кулешова пошла на кухню, чтобы покормить дочку. Он пытается зажать девочке рот рукой, шепчет: - Тихо!... Я прошу тебя, тихо! Этим он окончательно ломает все. Ребенок на пределе. Захлебываясь от бессильного гнева, Таня орет во все горло: - Гадкий! Пусти! Пусти, я в туалет хочу... Пусти, гад... Ты зачем мои трусы спрятал? Ты хочешь меня убить, я знаю! Я все про тебя маме расскажу! Ыыы... Лолка! Вот глупая лолка, ты произносишь такие слова! Это же ключевые слова! Они включают главную программу безопасности! Вы помните? Существуют скрытые системные файлы, неподвластные обычному программеру, они созданы системщиком. <ПРОГРАММА ВЫПОЛНИЛА НЕДОПУСТИМУЮ ОПЕРАЦИЮ И БУДЕТ ЗАКРЫТА, - каждый видел на своем дисплее такое сообщение, - ВСЕ НЕСОХРАНЕННЫЕ ДАННЫЕ БУДУТ ПРИ ЭТОМ УТЕРЯНЫ>. У Осторожного нет выхода. Он крепко зажимает Тане рот, другой рукой держа ее за шею. Локтем. Плотно. Девочка продолжает биться в истерике, но теперь уже - беззвучно. Он пытается еще что-то говорить. Таня машет ручонками, бьет его. Потом ногами. Лягается. Осторожный продолжает держать ее двумя руками мертвой хваткой. Последнее усилие. Тело выгибается в неистовом напряжении и несколько раз конвульсивно дергается. Из-под платья течет тонкая струйка, - девочка писается. Через несколько минут она затихает. Мы обязаны сделать стоп-кадр: ОБСТОЯТЕЛЬСТВА НЕПРЕОДОЛИ-МОЙ СИЛЫ. Без комментариев. Снято. Таня обвисает на Мининых руках, а он впадает в полный ступор, продолжая сжимать ее горло своим локтем. Осторожный смотрит в бесконечность. Глаза его делаются стеклянными. Он еще не понимает, что произошло. Сидит так минуту. Другую. Третью. Возможно, это те мгновения, когда девочку еще можно спасти. Спасти жизнь. Но он поймет это только потом. Сейчас он сидит и тупо смотрит в никуда. С безжизненным телом, висящим у него на руках. А на полу - небольшая лужица еще теплой детской мочи. Мокрое место. Одно только мокрое место... Из оцепенения Миню выводит легкий стук в дверь. Он вздрагивает. Поднимает Таню на руки, укладывает на диван и накрывает одеялом. Затем подходит к двери и выглядывает в коридор. - Пойдем с нами на кухню, - говорит ему тихо Сережа Кулешов, который уже вернулся от отца. - Маму помянем... - Да-да... Я сейчас... Оденусь только. Миня возвращается к Тане, поправляет ее, накрывает тело с головой, а сверху накидывает покрывало. Маскирует. Затем натягивает штаны и рубаху, подходит к зеркалу. Нет. Он не может смотреть на свое лицо. Он идет в ванную, долго умывается. Ему зачем-то необходимо сейчас много воды: плещет и плещет на лицо холодную воду... Вода спасительна. Никогда еще вода не была для него так необходима. Это какое-то ее особое свойство, надо обдумать это после. Но не сейчас!!! Наконец он промокает лицо полотенцем и выходит на кухню. Там накрыт стол - на скорую руку: литровая бутылка водки, сыр, хлеб, печенье. Ира и Сережа молча сидят рядом. - Миша, садись, - зовет его Ирина. - Тебя ждем... Они выпивают, не чокаясь, по стопке. <За усопшую>. Потом еще. Оказывается, у мамы накануне случился сердечный приступ. В метро. Она ждала поезд на станции <Маяковская>, той самой кроваво-красной станции. Стояла у стенки, выложенной кусочками красной смальты, да так и сползла по ней на пол. Они выпивают еще по стопочке, без тоста, молча. Миня не закусывает, он не может есть. Миня знал Сережину маму, даже хорошо знал, она частенько приходила посидеть с Наташкой. Забирала ее из садика, кормила, - она же бабушка, молодая бабушка: сорок девять лет. В субботу похороны. Они выпивают по последней. За упокой души. - Спокойной ночи, ребята, - говорит Миня, вставая из-за стола. Ему тяжело. - Спасибо тебе, Миша... Уж прости, что мы тебя сегодня так... Он только качает головой. Слезы стоят у него в глазах. Помянули усопшую... Миня запирается у себя в комнате на ключ. Садится на диван. Открывает Таню, которая лежит на спине с приоткрытым ротиком. Как недавно после ванны. Только бледная. На лице полная безмятежность, почти улыбка. Ангел... Кажется, откроет сейчас глазки и спросит: <Ну, где же ты был так долго? Я даже уснула...> Миня достает из серванта бутылку коньяка и пьет прямо из горлышка. Спиртное действует на сознание так же, как вода из-под крана действует на лицо: пока плещешь, можешь существовать. Глоток - журчание - ожог слизистой - и целую минуту ты еще жив. Следующая минута потребует нового глотка, но это сейчас не важно. Прожить целую минуту - это уже кое-что. Главное - потерять систему координат, не знать, где плюс, где минус, где ноль. В идеале даже - перепутать оси. Когда не можешь отличить правое от левого, верхнее от нижнего и прошлое от будущего, появляется надежда забыть, что хорошо, а что плохо. Даже если знал. Работающие программы таким образом удается хоть как-то затыкать, иначе они приходят к каким-то самостоятельным выводам и задают всякие лишние вопросы. Как раз для таких случаев и существует это аппаратное воздействие: кап-кап коньячком непосредственно на радиатор процессора, - и сразу легче. Только раскаленный металл шипит, выбрасывая облачко алкогольного пара: пшшш... Еще минута жизни. Еще глоток... Еще пшшш... Еще минута... На чем же мы остановились? Аааа... Эта девочка уже была в его жизни... очень, очень давно... надо вспомнить... ему очень нужно вспомнить, как это было... точно, точно... он не может ошибаться... таких совпадений не бывает... эти длинные, чуть выгоревшие ресницы... и царапинка на правом виске... дышит прямо ему в лицо... Да-да... он догнал ее у разбитой лодки... на Петровском пляже... он бежал за ней, бежал... так долго не мог догнать... пока она не упала... на песок, и поползла, спряталась за лодкой, он обнял ее... не бойся... и она закрыла глаза... да-да, эти длинные ресницы, и царапинка, и дышит прямо... ну, ложись вот так... а голову мне на плечо... и ничего не делай, просто молчи... ты совсем замерзла... губы холодные... давай, я согрею... вот так... сейчас, сейчас... я еще глотну... и тебе дам... капельку... жжет немножко?.. ничего, зато согреешься... ты купалась, наверно, долго?.. даже губы посинели... глупенькая... купальник-то сняла?... ой, вся замерзла... ножки тоже холодные... и попка... давай, скорее, греться... прижимайся... вот так... Миня гладит девочку, греет ее своими руками. Греет ее всем телом, прижимает к себе сильно-сильно. Еще глоточек коньяка. Уже теплее. Танюша уже не дрожит, просто расслабилась в его объятьях. Хорошо, что лодка прикрывает их переплетенные тела от ветра, - так лежать можно долго, не замерзнешь. Песок ведь теплый, целый день было солнце. Еще глоточек... тебе хватит, только губы помочим, вот так, губами... поглубже?.. ты хитренькая... ну, хорошо, хорошо... я же тебя люблю... как ты захочешь, так и будет... еще сильнее?.. давай... грейся, грейся... Еще ближе, еще теснее. Чем теснее, тем теплее. Вот хитренькая... ближе не бывает... бывает только глубже... да?.. ты хочешь?.. Таня, я боюсь... у меня этого никогда не было... не было с девочкой... хорошо, чуть-чуть... как ты захочешь, так и будет. Только еще глоточек, можно?.. а тебе только губы... вот так... губами... и губами тоже глубоко... мы с тобой почти согрелись... когда танцуешь, быстро становится тепло... а ты молодец, у тебя ловко получается!.. нет, правда, правда!.. никогда не скажешь, что в первый раз!.. мне с тобой очень хорошо... ты - самая лучшая... я тебя люблю. Еще глоточек... опять так же?.. давай, конечно... видишь, ты уже тепленькая... любишь танцевать, любишь... любишь быстро?.. умею... так?.. так?.. так?.. вот хитренькая... ты нарочно меня дразнишь!.. я могу очень быстро!.. ну, если ты хочешь... Еще глоточек... нет, зайка, теперь медленно... я сейчас покажу... это тебе не шейк... это кое-что посложнее... ну, скорее, вальс... или танго, трудно сказать... но мы с тобой сольемся... точно, сольемся... это сольюшн... не вальс и не танго - сольюшн... ...Миня проснулся в три часа ночи. Первое, что он увидел в свете фонаря, косым лучом падающем на стену, был до боли знакомый гобелен над диваном: пастушок с дудочкой, пасущиеся овцы, светлый ручеек с далеких гор. Но теперь Миня точно знал, что все барашки веселые, а один почему-то грустный. И его необходимо куда-то спрятать.