Колдотворец. Сказки крымского леса

«Я хотела хорошего, доброго отца. Ты был порталом в ад в моей жизни. Ты не оставил о себе позитивных воспоминаний. Когда я думаю о тебе, мне хочется плакать. Ты знал, что я абсолютно беспомощна перед тобой. Ты пользовался своей силой. Ты знал, что я не могу ничем ответить. Ты сделал мне настолько много гадостей, что в какой-то момент я престала отличать нормальное отношение к себе от ненормального. Рано или поздно, от ежедневных оскорблений, из которых «тварь» - самое нейтральное, либо повесишься, либо научишься пропускать их мимо ушей. Я действительно почти не помню, какими словами ты оскорблял меня, мой мозг удалил это, как токсичную информацию. Я помню только постоянное осуждение с твоей стороны. Ты постоянно был зол и жесток. Вспыльчив. Я помню, как каждый раз у меня замирало сердце, когда ты вскакивал со своего стула. Помню, как сами по себе начинали катиться слезы, когда ты начинал орать. Ты никогда не видел себя со стороны в такие моменты. Ты выглядишь как человек, готовый убивать, только топора в руках не хватает. А однажды ты схватил меня за горло. До этого момента я месяцами рыдала подругам о твоих выходках, о том, как ты орешь. О том, что ты перестаешь быть человеком, время от времени, и становишься главной опасностью, главной угрозой для меня. И даже в откровенных переписках с ними я старалась не касаться темы физического насилия, потому что не была уверенна, что это и вправду насилие, что мне не мерещится, что так не положено, что я не придираюсь или многого требую. Что это действительно то, про что говорят психологи. Что это и есть то недопустимое, что нельзя прощать. Я знала, всегда знала, что за твоей яростью обязательно придет нормальное состояние, что эту ярость нужно просто перетерпеть. Что от этого не отделаться, что так и должно быть. Просто человек такой, свойство характера. Деталь. Но в тот момент, когда ты взял меня за горло, я нашла в себе ответ. Нет. Не просто деталь. Нет, это недопустимо. Если кто-то думает, что к такому ответу легко прийти, то нет - не легко. Особенно сложно это сделать в отношениях с родителем, к которому тебе полагаются базовые чувства привязанности и уважения. А еще полная зависимость. И финансовая, и моральная. Я никогда не считала себя глупым человеком, но это правда было сложно понять, находясь внутри таких отношений. У нас принято любить семью не смотря ни на что, и это представление о мире вшито на подкорку нашего мозга. Ты не сможешь трезво оценивать близких людей, потому что твой мозг будет следовать этому принципу. Даже когда ты поймешь, что что-то не так, что кто-то не прав, ты продолжишь испытывать гнетущее чувство вины за свои мысли. Я всегда знала, что за моментом тишины, в который успеваешь привязаться и полюбить заново, опять приходит мрак. Что никогда нельзя расслабляться, потому что сорваться ты можешь на все, что угодно. Твоя реакция непредсказуема. Последний год, каждый раз, когда ты просил поцеловать тебя, каждый раз, когда прижимал меня к себе, я точно знала, что через некоторое время я буду рыдать от твоих слов и действий. Именно тогда, держа тебя за руку в больнице и рыдая, я осознала это до конца. Я приняла это. Я запретила себе привязываться к тебе. Я до сих пор не уверенна, правильно это или нет. Во мне сидит червячок, который нашептывает мне: «это же твой отец». Но каждый раз, когда ты срываешься, я убеждаюсь в обратном. Ты – ужасный отец и жестокий человек. Все, что ты думаешь о себе – неправда. У тебя не получится вызвать у меня чувство вины, потому что это будет значить, что тебе самому стыдно. Вещи, о которых стыдно говорить, не нужно делать. Твои побуждения не оправдывают твоих действий, а твои оправдания не уменьшают моей боли». Лена словно вынырнула из омута мыслей и воспоминаний о прочитанном вчера, накативших в полудреме и заевших, словно пластинка. Жизнь Даримы можно было сравнить с ее ночным кошмаром: унижение, ненависть, беспомощность, одиночество. Иногда мрак, исходящий извне, просачивается внутрь и оставляет незалечимые раны. Прошлое не изменить, не забыть и не стереть. Его можно только принять, как важную часть личного опыта, как то, что сделало человека таким, каким он является. Но самое сложное – оставить прошлое в прошлом. Иногда это кажется невозможным: боль, обида, желание вытянуть извинения тянутся тяжелым шлейфом, отравляя жизнь. Темная пелена на глазах меняет восприятие, все вокруг становится острым, жестоким и небезопасным. Постоянная агрессия, желание бить первой в попытке превентивно защититься – это все про боль, про разъедающее пекло внутри. Рано или поздно, с этим учатся жить. Приходит апатичное отношение к пережитому опыту, возникает желание строить что-то новое вместо разбитого и искореженного старого. Вот только как, не зная основы, не имея почвы под ногами, построить свой мир так, чтобы он не разбился и не сломался? И Лена знала ответ – опираться на себя. Вот только ей знакомо чувство одиночества, от которого теряется смысл роста и движения вперед. Человеку нужен человек. Когда мир рушится, обязательно необходим рядом кто-то, кто напомнит, зачем вставать по утрам, зачем вообще жить. Вся жизнь Лены была пропитана этим горьким ощущением одиночества. Ей было скучно с большинством однокурсников, а те не интересовались ею. Мама утверждала, что Лена просто опережает их в психологическом развитии, но мамам положено говорить успокаивающие вещи. Все дело было в презрении к недостаткам окружающих. Почти ко всем недостаткам. Девушка не скрывала этого, а, как известно, людям не нравится, когда на них опускают снисходительный взгляд сверху вниз. И Дарима тоже мучилась от одиночества. В семье. В школе. Ее способности пугали не только детей – некоторые учителя тоже с опаской наблюдали за ее колдовством. Дариму старались не тревожить, тихо обходя стороной. Можно ли сказать, что они нашли опору друг в друге? С первого курса они стали почти семьей, дополняя одна другую. Рассудительность и экспрессивность, предусмотрительность и вспыльчивость. Идеальная комбинация для решения большинства школьных проблем. Они были разными и пользовались этим, добиваясь от окружающих уважения или даже страха. Но сейчас их обеих зажал груз обстоятельств, на которые они не в силах повлиять. Морозное утро освещало комнату холодным белым светом. Девушка лежала на кровати, разглядывая отражение комнаты в зеркале шкафа. Ночная паника о сущности, обитающей где-то в темных углах спальни, прошла, а любопытство боевика осталось. Интересно, а та тварюка приходит в их комнату только на ночь или находится здесь все время? Дарима, кряхтя, потянулась и села в кровати, откинув волосы с лица, и, посидев так пару секунд, пошла в ванную. Лена тяжело вздохнула. С чего стоило начать разговор? Сказать, что читала дневник? Юлить и пытаться осторожно вынуть откровения? - Как спалось? – прошептала она, встретив вернувшуюся девушку вопросом. Тина еще спала, и ей не нужно было становиться свидетельницей их разговора. - Да нормально, к чему ты это? - Мне сложно об этом говорить, если честно, но замечала ли ты странности за собой по ночам или пока спишь? Может, необычные сны? - А что такое? - Есть подозрения, что мы в этой комнате живем не втроем, – Лена остановила жестом подругу, открывшую рот, чтобы что-то сказать. – Я уже несколько раз обращала внимание, что ты сначала пишешь что-то в своем дневнике, а потом начинаются непонятности. - Какие именно? – поежилась Дарима. - Ты уверена, что хочешь знать? – Лена дождалась утвердительного кивка и понизила голос: – Только Тине не говори. Вчера вечером, когда я вернулась с улицы, ты сидела в кровати и общалась с пустотой. - Но ты же знаешь, я лунатик, - затараторила она. - Помнишь, как это было, когда нам было лет по десять? Я могу такое... - Не перебивай, пожалуйста, – остановила ее Лена. Дарима выглядела напряженной, будто разговор шел на тему, о которой сложно говорить. – Стоило мне войти, пустота превратилась в... какую-то сущность, – в ответ на эти слова подруга выпучила глаза. – Похожая на человеческую фигура, серая кожа, кривая спина с выпирающими позвонками, когти. И ты о чем-то с ней шепталась. А потом обернулась на меня, у тебя были черные глаза. - Не может быть, - Дарима прикрыла рот рукой и с перепуганным лицом опустилась на кровать. - Я не в первый раз вижу эту тварюку в комнате. Я думала, что мне показалось - но нет. Сегодня мы сходим к Николаю Клисеевичу и попытаемся рассказать ему об этом. - Нет, - возразила Дарима. - Почему нет? - А вдруг тебе все-таки показалось, а сейчас мы и так не сможем с ним поговорить наедине. - Если мне показалось, то на мне ответственность за мои слова, - напряглась Лена. Складывалось ощущение, будто было что-то, о чем Дарима упорно не хотела говорить. - Доброе утро, девочки, - повернулась к ним заспанная Тина. - Доброе, - проговорила Лена, не сводя глаз с Даримы. – Тин, как давно ты предложила Дариме вести дневник? - Ой, - задумалась та. – Наверное, на той практике на кладбище в конце октября. По времени приблизительно сходится: нападение на кладбище произошло уже после игры и ритуала. Дарима не проставляла в дневнике даты. Как долго у нее копились переживания, раз она решила в несвойственной для нее манере выписывать их? - А почему ты решила, что Дариме нужно начать вести дневник? – вкрадчивый серьезный Ленин голос словно вынуждал не задавать встречных вопросов. - Даже не знаю, мы как-то разговорились о проблемах, которые мы еще тогда у костра высказывали. Дарима совсем грустная и напряженная была, вот я и предложила. - Подожди, с чего ты взяла, что вести дневник мне посоветовала Тина? И вообще, - Дарима сделала паузу и в ее глазах мелькнула ярость: - Ты что, читала мой дневник?! - Можешь обижаться на меня, но в наших обстоятельствах я имею на это право. И поверь, сегодня это я, завтра это следователь из ВВС. Или думаешь, еще долго получится держать ситуацию под контролем? – надавила на страх Лена. Дарима очень эмоциональная девушка, но если ей напомнить о том, что она боевик, к ней возвращается осмысленность. - Ты могла сначала поговорить со мной! - Я говорю с тобой сейчас, разъясняю произошедшее. У меня стойкое ощущение, что у нас до предела мало времени на выяснение отношений, - спокойно продолжала гнуть свою линию девушка. - Снова строишь из себя беспринципную боевичку? Что насчет того, чтобы быть моей подругой? Лена вспыхнула внутри. Захотелось съязвить: «да, я бываю беспринципной боевичкой, а еще я не понимаю, как в таком положении можно думать о личных обидках». Но она сдержалась. Ей нужен результат, нужны откровения. Чтобы их получить, нужна нежная и чуткая Лена-подруга. - Ой, Дарима, - она прошла через ковер и присела на кровать, рядом с подругой, положив руки на колени ладонями кверху. – Знаешь, мне так тяжело от того, что происходит. Мы подруги, да. Но в последнее время мы ничего друг другу не рассказываем. Все вокруг страшно и тревожно, и становится только хуже. - Что ты хочешь от меня услышать? Что мне тоже страшно? Что у меня есть проблемы? - На школу пойдут штурмом, – сухо проговорила Лена. – У нас есть около недели, чтобы поговорить о проблемах. Дарима замолкла. В комнате повисла тяжелая тишина. А затем, прижав руки к глазам, девушка согнулась и заплакала. Тина сидела в недоумении, не до конца проснувшись. Всхлипывая и растирая слезы, Дарима что-то жалобно бормотала себе под нос. Лена аккуратно заправила ей за ухо прядь. - Лена, я не хочу так! - Я тоже, - вздохнула та и попыталась набраться сил для следующей фразы, выдавливая ее через ком в горле: – Поезжай домой. Пока еще можешь. Максимум – побудешь предательницей. У тебя родители лнимсы, тебя не достанут. - Нет! – резко возразила та, откидывая голову назад, пытаясь остановить поток слез. – Я вас не брошу! И школу не брошу! И вообще, мне дома нечего делать. - Не выпендривайся. Как бы для тебя не было плохо дома, скоро здесь будет в сто раз хуже. - Да как ты не понимаешь, нет у меня дома! – Дарима повернула к Лене отчаянный, но строгий взгляд темно карих заплаканных глаз. - Мой дом здесь. Моя семья здесь! Если я потеряю это место, потеряю вас, - она прервалась на глубокий вдох, - я потеряю все! - У тебя же есть мама, есть брат. - Да я понятия не имею где мой брат. Где-то служит в северных морях. У него там своя семья, ему до нас дела нет. А мама мне что? Она мне сильно помогает, когда у отца припадки начинаются? Ее брак заботит сильнее, чем дочь. И не смей мне сейчас говорить, что про семью нельзя так говорить! Что это все равно семья, какой бы она не была. Сколько ты там в моем дневнике причитала? - Достаточно, - опустила глаза в пол Лена. - Туда ты хочешь чтобы я возвращалась? Та сидела молча. Сказать было нечего. - Власевская! – влетела без стука в комнату Даша. - Точно, я забыла спросить на каких условиях вас отпустили и... - У старост обыски! – перебила ее девушка. – К вам тоже придут, вы же участвовали. - Твою мать, - подскочила Лена в поисках места для тайника. В их планах был вызов к директору, но не отбирание техники, не смотря на то, что все вчерашние переписки были стерты. Помимо того, что в ноутбуках могли найти не те комментарии и не те ресурсы, их обычно изымали надолго, возвращая только через пару недель. - Подожди, - Дарима провела ладонью вдоль стены с нишами для книг и принялась бормотать заклятие. Вены ее на руке налились чернью, мелко пульсируя. Послышался щелчок. Небольшой блок стены размером с коробку от телевизора отъехал в сторону, обнажая маленькую комнатку метр на два, не больше. – Вот, - посмотрела она на подругу. – Вопросы потом. Лена кивнула и устремилась собирать записи и технику, которую могли забрать для проверки. - У кого они сейчас? – спросила Лена, сгружая их ноутбуки на пол в тайнике. Стоило ей отойти, как стенка вернулась на место сама собой. - Были у Ульяны и Хаче, но эти вообще ни о чем не знают, - Даша стояла, оперевшись на стену и сложив руки на груди. – Из моей комнаты уже все вынесли, но у меня чисто. - К парням уже ходили? - Ваня пишет в их комнате боевики, он идет к нам, - вклинилась Дарима. - А я смотрю, ты не особо скоростная, да? – хмыкнула Даша, заметив Тину, все еще растерянно сидящую в кровати. - Я вообще не понимаю о чем речь. Я тут только мешать буду, - пожала плечами та. - М-м-м, а ты пробовала помогать когда-нибудь? - И чем я могу помочь? - Метнись кабанчиком посмотреть, что там происходит и в каких комнатах обыскивают. Не забудь написать об этом Дариме. - Но я... - Давай бегом! – склонилась над ней девушка. Тина сорвалась с кровати и в серой пижаме побежала обуваться в тамбур. - Не забудь изображать изумление и непонимание! И побольше глупых вопросов! – прикрикнула ей в спину Даша, а затем повернулась к девушкам и усмехнулась: - Она уже очень неплохо вжилась в роль рассеянной, схватывает на лету. - Раскомандовалась блин, - фыркнула Дарима, попытавшись изобразить осуждающий взгляд, но губы упрямо растягивались в улыбке. Она встретилась глазами с улыбающейся Дашей, и они вдвоем мелко захихикали. Тинино постоянно бездействие порядком поднадоело. Пусть это было сказано в неаккуратной форме, возможно так хоть какие-то выводы будут сделаны. - Лена, что делать будем? – влетел в комнату Ваня. Дарима приветливо улыбнулась, оголив зубки, но он даже не глянул на нее. - То же, что вчера планировали, - пожала плечами девушка. Да, обыск не входил в их планы, но вот пояснение куда делись дети – очень даже. - Ты же видишь, обыски... - Если у кого-то найдут что-то запрещенное, будем решать проблемы по мере их поступления. - Так у меня, наверное, уже ноутбук проверяют, я буквально на пять минут из комнаты вышел, а тут такое. - Успокойся, - удивленно посмотрела на него Лена. - Сначала нужно дождаться обвинения. Даже не пытайся заранее себя отмазать. Чем меньше говоришь, тем меньше тебе можно предъявить. - Делать-то что? – Ваня тревожно подпер голову рукой. - Сейчас за нами придут, вызовут к директору. Там начнутся расспросы. Мы сошлемся на право старост решать судьбу детей и неспокойное положение как причину. - Но они обыскивают технику, чтобы обвинить нас в выполнении тайных указаний СВП! - И что? – Лена оглядела парня с головы до ног. Всклокоченные волосы, нервное переминание с ноги на ногу. Вообще, наверное, так и должны выглядеть люди, когда к ним приходят с обыском. - И то, Лен! Нас привлекут и все! - Во-первых, не кричи. Во-вторых, сначала им придется доказать наше сотрудничество с СВП. Как они собираются это делать, находясь в изоляции, вернее, по какой процедуре? Если говорить про министерские суды, то давно ли сотрудничать с СВП стало с преступлением? А для создания внутришкольных судов, типа военно-полевых, нужно сначала ввести военное положение, а потом придумать, по сути, новый институт. В общем, все это долго, а главное, ты уверен, что сейчас правда самое худшее, что может случиться с боевиком, это сидение под стражей в изоляции где-нибудь в замке? Или ты думаешь, они тебя расстреляют за мемы с Мутиневым? - Лена, я не хочу никак засвечиваться во вчерашнем, - чеканя каждое слово, проговорил парень. Из Лены вырвался раздраженный вздох. Ваня поступает очень некрасиво, но, по крайней мере, он сильно помог во время самого вывода детей. - Тогда делай вид, что ты случайно зашел и ничего не знаешь про дело, - спокойно проговорила она. Писать главной старосте, что их планы слегка изменились, сейчас было небезопасно. Придется рассчитывать на то, что она умеет импровизировать. - Тина написала, что зашли в комнату за две от нашей, их трое. - Раз трое, значит, руки крутить не будут. - А ты думала, что могут? – поинтересовалась Даша. - Тебе с Даримой могут, - пожала плечами девушка. - Ой бли-и-ин, - протянул Ваня, неистово паникуя. - Слушай, ты б уж молчал, правда, - съязвила Дарима, нервно потирая ладошки. – Тебя и так отмазывать будут, хотя это нечестно. Нужно нести ответственность за свои действия и решения, а не сливаться в последний момент. - Хочешь сказать, лучше бы я вчера просто отказал вам с Леной в помощи, и не случилось бы вообще ничего? - Да, раз ты такой слабак. Меня вчера отчитывали за драку, грозя отчислением, и мне не страшно только потому, что с моей темной магией никуда меня не отчислят. А вот Дашу могут. Сегодня, уловив связь между дракой и исчезновением детей, нам вообще предъявят не пойми что, а ты просто хочешь сделать вид, что ты не при делах?! - Сядьте рядом быстро и обнимитесь, - скомандовала Лена. В отличие от них, она прислушивалась к происходящему в коридоре. - Лена, не влезай в разговор сейчас, - оборвал ее Ваня. - Только попробуй ее не послушать, - выдала стальным тоном Даша. Ваня замер на мгновение, окинув девушку рассеянным взглядом, и послушно уселся на кровать к Дариме, притянув ее к себе за плечи. Дверь распахнулась. Пролетев коридорчик, трое ввсников по форме оказались на середине комнаты. - Власевская, Асаева, Баранюк, руки над головой! – выкрикнул один из них, а затем все трое выставили вперед палочки. Ваня отпрянул от Даримы, не зная, куда ему деться. Те принялись ворошить ящики стола и полки шкафа. Девушки замерли в одном положении, молча наблюдая. – Это следственное отделение ВВС, вы подозреваетесь в совершении незаконного перемещения несовершеннолетних и сотрудничестве с террористическими организациями. Дарима открыла рот, чтобы что-то возразить, но под тяжелым Лениным взглядом закрыла обратно. Находясь в панике или огрызаясь, можно столько наговорить и насвидетельствовать против себя, что ни один адвокат не разгребет. Хранить молчание, на вопросы отвечать предельно коротко – первое, что Лена заставила зазубрить всех участвующих в деле. В комнату вошли еще несколько боевиков и подхватили девушек под локти. Пока их выводили в коридор, еще один, с черной планшеткой, подсел на кровать к Ване и начал о чем-то расспрашивать. По коридору туда-сюда ходили люди в форме. Двери в комнате напротив были распахнуты, там раскладывало сумки двое мужчин. Ну, началось. В директорском кабинете образовалась толпа. Все одиннадцать человек нервно переминались с ноги на ногу, но за локти придерживали только их троих. Дарима и Даша могут считаться небезопасными, потому что они уже применяли боевую магию во дворе школы. Но Лена? Либо эта мера применена из-за подозрений в шпионстве на Рязанского, либо кто-то из собравшихся шестерка. - Лазина Василиса, верно? – Мутинев легонько прихлопнул по столу бумажками, собирая их в стопочку, и встал. – Ты – глава Совета старост? - Да, я, – голос девушки немного дрогнул. Она подняла на Лену вопрошающий взгляд. Недоставало Вани, но что поделать. - Почему детей нет в комнатах? – продолжал нагнетать Анатолий Валерьевич серьезным тоном, не повышая голоса. Тем временем Злюка, сидевший за столом, исподлобья, будто обиженно, поглядывал на школьников. Лена не торопилась осматривать комнату, чтобы не вызывать подозрений, но помимо них и нескольких охранников-ввсников, в кабинете в креслах у окна сидели еще люди. - В связи с непростой обстановкой, наш Совет принял решение эвакуировать детей из школы. Так как наш директор в этот момент был занят решением внеочередных задач, он не был извещен об этом решении, - заученно выпалила глава старост. - Какое право вы имели распоряжаться несовершеннолетними? – внезапно возопил Злюка, подрываясь с места и нависнув над школьниками. - Вы понимаете, что ответственность за них несете не вы, а школа?! Вы понимаете, что вы все под статью пойдете о краже и удержании несовершеннолетних?! - Совет старост имеет право решать вопросы, связанные с врученными ему под ответственность детьми, если этого не могут сделать учителя. Это в уставе школы, - под конец фразы Василиса звучала очень растерянно. Как бы она в обморок не хлопнулась. - По уставу? – переспросил президент. В его глазах мелькнула ярость, но виду он не подал. - Мы действительно имели право это сделать, - подключился к разговору другой староста. – Мы приняли решение, что так для учеников будет безопаснее, организовали процесс, и все это согласно школьному уставу, в рамках описанного закона. - Вот именно! А теперь к нам с утра приходят, забирают личные вещи. С какой целью, господин президент? – вскинула бровь староста седьмого курса. - Нет у нас такого в уставе, - Геннадий Сергеевич устремился к книжным полкам. Его глаза забегали по корешкам и остановились на тонком темно-зеленом, стоящем на самой верхней полке под потолком. Директор принялся хлопать себя по карманам в поисках палочки, затем встряхнул головой и рассеяно развернулся в сторону стола, на котором он ее оставил. - Позвольте помочь, - возник рядом с ним Николай Клисеевич. Он умел стоять тихо и незаметно, а затем появляться, будто из ниоткуда, но не всегда пользовался этим навыком. Геннадий Сергеевич, и так пребывая во взвинченном состоянии, заметно вздрогнул от неожиданности. Некромант взмахнул рукой, и книга оказалась в его ладони. - Ну и где, по-вашему, это написано? – злобно спросил Злюка, раздраженно забрав устав и рывком листнув его. - Глава пятая, статья восемь точка четыре, - продолжила староста. Все наблюдали за тем, как Злюка нервно пробегается глазами по строкам, как его лицо принимает сначала злобный красноватый, а затем панический белый оттенок. - Вы хотите сказать, вы будете ставить школьный устав выше законов? – менее уверенно продолжил возникать Геннадий Сергеевич, понимая, к чему идет дело. - Этот устав утвержден Министерством, отделом образования. Это главный источник закона в школе. Так было все время, у нас нет причин полгать, что обстоятельства могли измениться без ведома школы, ученического самоуправления и Совета старост, как главного его органа, - с победными нотками в голосе закончила староста. В кабинете на секунду стало тихо. В воздухе витало напряжение. - Что ж, - стиснув зубы, попытался изобразить спокойствие Мутинев. – Нашим главным вопросом всегда была и будет безопасность детей. Если Совет старост решил их эвакуировать и имел такие полномочия, тогда мы, как президент и директор, требуем отчет об их перемещении и возвращении родителям. Сегодня до вечера. Все могут быть свободны, - махнул он рукой. – Кроме вас троих. - Когда нам вернут вещи и технику? – девушка, разговаривавшая с президентом, не сдвинулась с места. - После соответствующей проверки, - буркнул ей в ответ Мутинев. - Все на выход! - прикрикнул Злюка, не зная, что делать дальше. И вот через пару секунд кабинет опустел. - Снова вижу тебя в этом кабинете, госпожа отличница, - с пренебрежением начал Мутинев. – У меня есть причины полагать, что произошедшие события – спланированная акция. Кто ее спланировал? Лена смотрела в пол и часто моргала. За прошедшие сутки она много раз прокручивала в голове весь диалог с Рязанским, чтобы найти хоть какой-то намек или несостыковку. Возможно, будь Лена действительно такой хитрой, как предполагает Мутинев, она бы действительно имела связи с бывшим главой СВП. Но девушка, как часто с ней бывает, находилась в одном шаге от вершения событий. Это осознание больно отзывалось в старых ранах о неполноценности, обычности и недостаточности. Талант они нашли! Единственное, что Лена действительно умела отменно – казаться умнее, чем есть на самом деле. - Я не знаю ни о каких планированиях, - прошептала девушка, подняв на президента свои огромные голубые глаза, полные слез. – Я не знаю, что вы здесь обсуждаете со старостами и при чем тут я. - Лена! Отставить нытье! – скомандовал Злюка. Девушка принялась растирать слезы по лицу, но они продолжали катиться. - Я не понимаю, что вы от меня хотите. Задайте мне вопросы, я вам все скажу, только перестаньте так давить на меня, пожалуйста, - хрипящим от плача голосом пролепетала она. В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения, вошли. - Добрый день, Анатолий Владимирович! – донесся из-за спины радостный Сашин голос.