Вторые шансы

— Ты только что добавил к скумбрии треску. — Считай это луизианским буйабесом. — Буйа-чем? Из-за приоткрытой в комнату Ганнибала двери послышался скрип пружин. Уилл скосил глаза на видневшуюся в дверном проёме бледную ладонь поверх одеяла и, повращав затёкшим плечом, отвлёкся от кастрюли и повернулся к Чио. Та вот уже сорок минут коршуном висела у него за плечом, до обидного внимательно отслеживая каждый его шаг, словно именно сейчас, спустя восемь дней, взявшись за приготовление обеда, Уилл рискнёт покончить с нетрадиционным поваром самым оскорбительным для него образом — отравит суп. Хотя, признаться, он и сам не знал, зачем вызвался. Чио вернулась из супермаркета с похвально практичным набором продуктов: замороженные мясо и рыба, макароны, крупы, до смешного разнообразные банки консервов, наличие которых в холодильнике Ганнибала второй день подряд веселило Грэма до прорезавшихся швов; несколько вариантов явно наобум выбранных специй и бутылка скотча. Достав из пакета последнюю, Чио словно бы даже смущённо пожала плечами. — Ты выглядишь так, будто тебе может понадобиться. Откуда та знает, какой скотч его любимый, Уилл спросить не успел — сразу за свежими овощами Мурасаки достала из пакета банку растворимого кофе, и Грэм впервые за неделю искренне рассмеялся. Хотелось тут же показать санкционный товар Ганнибалу, но они всё ещё были не на той странице. Чио, впрочем, шутку поняла, почти улыбнулась даже и тут же принялась разбирать подозрительно огромный пакет из аптеки. Место веселья тут же занял кислый страх. — Ты всё купила в одной аптеке? — Знаешь, ты не единственный умник в комнате. Ну, он должен был уточнить. До того, как уточнит Ганнибал. Теперь вот варил суп, за неделю устав от куриных бульонов, злился из-за больного плеча и не к месту вспоминал отца. — На самом деле просто уха, — пояснил он, убавляя температуру конфорки. — Марсельские моряки ловили рыбу на продажу, а что оставалось и было нерентабельно и непрезентабельно, из того и варилась «марсельская уха». Всякая мелочь и неликвидная рыба. По заверениям французов, не просто рыба любых сортов, но именно: морской угорь, петух и чёрт. Отец же готовил из чего придётся… — В глазах Чио загорелся любопытный огонёк, и Уилл поспешно протянул ей нож. — Порежь лук и чеснок. Чеснок лучше сначала раздавить. Любопытства в миндалевидных глазах не поубавилось, что для самой Мурасаки было, очевидно, нетипично, но точно требовало поощрения, если спросить Грэма. В той странной системе координат, что он существовал вот уже неделю, девушка казалась непредсказуемой, но необходимой частью уравнения. Не доверие, но зарождающая симпатия, что нет, да звучала в голосе хладнокровной охотницы, представлялась почти лестной и отчего-то желанной. Приятно было отвлечься от зловонного котла тех эмоций, что он годами вынашивал к Ганнибалу, а теперь наблюдал, как те неприглядной жижей выкипают на плиту. Своего рода облегчением было посмотреть на ситуацию через призму его верной подруги и… Не поверить, нет, но хотя бы сейчас всерьёз рассмотреть возможность благоприятного для них исхода. Когда как не сейчас? Разыгрывать из себя жертву нужно было сразу после пробуждения. Мог и теперь, но чем дольше Уилл тянул, тем меньше правдоподобных сценариев он себе оставлял. Тем менее привлекательной становилась и сама идея побега, хотя резоны его, пожалуй, Лектеру бы не понравились: стоило тому отпустить его на все четыре стороны и даже оплатить дорогу, Уилл из исключительно эгоистичного упрямства собирался сделать с точностью наоборот. Это и тот самый котёл с выкипевшими на плиту эмоциями — названия некоторым из них он давать не торопился. — Твой отец был французом? — спросила вдруг Чио. — Наполовину. Мама — ирландкой, и даже забавно, как некоторые стереотипы находят отражение в действительности… Когда Уилл снял кастрюлю с плиты, Чио предложила доиграть начатую вчера вечером партию. Грэм не отказал. В конечном итоге, супу всё равно нужно было настояться, Ганнибал спал, а до ужина и вечерней капельницы оставалось пара часов.

***

— Луизианский буйабес? — без тени улыбки поинтересовался Лектер, умудряясь даже со слюнявчиком на груди выглядеть по-снобски претенциозно. Насколько вообще можно было претендовать на снобизм, когда тебя кормили с ложечки. — На выбор консервированный тунец и тушенка. Закоптить курьера мы постеснялись, — не удержался Уилл. — По шкале от одного до десяти, насколько ты в бешенстве? По правде, он мог и промолчать. Чио позвала его помощи ради: она хотела перестелить кровать. Необязательно было пересаживать Ганнибала на рядом стоявшее кресло, но, когда она предложила перекатывать его с одной половины кровати на другую как разбитую параличом бабку, прибитая было к земле жажда крови вновь подняла голову, и пришлось уступить. Уилл в качестве медбрата тоже восторгов не встретил, но даже доведённый до ручки Лектер понимал, что они с Мурасаки в разных весовых категориях. Теперь сидел, слишком слабый, чтобы самостоятельно держать ложку, и слишком гордый, чтобы продолжать сосать куриный бульон из непроливайки, и с самым независимым видом позволял Чио себя кормить. Пожалуй, Грэму стоило промолчать, но поддерживаемый ими уже вторые сутки вооружённый нейтралитет не вписывался в привычное ему представление нормы и вынуждал нервничать. Избыточный стресс вновь лишал его только-только вернувшегося крепкого сна, тревожные грёзы подпитывали ядовитое чувство вины, а и без того непрочный лёд под ногами опасно тончал. — Ты грубишь, когда чувствуешь себя уязвимым, — прокомментировал Ганнибал, изящно снимая с ложки кусок трески. — Я бы дал тебе свою визитку, но, боюсь, мясо ненадлежащего качества. Чио полоснула по нему острым как бритва взглядом и, звякнув по тарелке, зачерпнула последнюю ложку. Справившись с пододеяльником, Грэм демонстративно взбил подушки и окончательно потерял связь с реальностью: — Ты вроде покупала непромокаемые пелёнки? А вот это было уже ниже его достоинства, заступало за границы дозволенного и сильно превосходило терпение Чио. — Достаточно, — рявкнула она и почти швырнула тарелку на поднос. Туда же сложила салфетки, ложку и пустую таблетницу и рывком поднялась. — Грызётесь, как старые супруги. Перекинула через плечо полотенце и злобно зыркнула на Ганнибала. — Разберитесь уже. Хлопнула дверь, и в образовавшейся между ними тишине тиканье часов показалось оглушительно громким. Вцепившаяся Грэму в глотку ярость немного попустила. На смену опустошающей злости пришли горькая досада и несмелое сожаление. Устало потерев лоб, он встал в пол-оборота, глубоко вдохнул и медленно, с усилием выдохнул. Посмотрел на молчавшего Лектера, осмелев, позволил себе заглянуть немного глубже и едва не захлебнулся чужим отчаянием. Сдал назад, решив, что переступил черту, и тут же напоролся на немое разрешение в глазах напротив. Отчего-то было похоже на прощание. Маятник перед глазами качнулся трижды. Комната вокруг померкла. Уилл пропал.

***

— «Непромокаемые пелёнки»? Так и сказал? Эбигейл, очевидно, забавлялась. Они сидели на скамейке, в галерее Уффици, напротив «Весны» Боттичелли, словно не было в этом мире иных мест, где им всегда были бы рады. В галерее было пусто: раннее утро, за несколько часов до открытия. Грэм помнил, что у Ганнибала в юности был пропуск, и тот частенько приходил засветло или засиживался после полуночи, с горячечным усердием перерисовывая полотно на мелованную бумагу. Эбигейл сидела рядом: такая же юная, как в день своей смерти, такая же умиротворённая, как и всегда в воображении Уилла. Болезненно точный оттиск на его воспалённой подкорке, он не видел её с тех пор, как они с Молли дали клятвы. Теперь же совсем не удивился. — Ты меня знаешь: никогда не прочь разворошить осиное гнездо. — По мне, он и так в бешенстве. Они помолчали, прислушиваясь, и на губах Хоббс зазмеилась печальная улыбка. — Или нет. «…Больше не нужен». — Тут ты у него точно первый. — Всё вовсе не так… «Беспомощен… Обуза». Грэм прикусил язык. Едва ли смена ролей в их затянувшей пьесе была для Ганнибала привычной концепцией: он был мучителем и спасителем, в своей извращённой манере подменял понятия и легко орудовал полутонами. Человеческий костюм он носил ради отвода глаз, а шкура жертвы была ему не по размеру, если когда-либо вообще подходила. Разве что… Миша. Миша была маленькой, маленькой и очень худой, с густой косой русых волос. Она едва доставала ногой до педали, но играла на фортепиано виртуозней любого из пианистов балтиморского оркестра. «Mano broliuk!», — так она кричала с крыльца, когда он возвращался из школы, плела ему венки из одуванчиков и сочиняла абсурдные истории про ласточек, что свили гнездо прямо под крышей возле водостока. Тайком таскала из шкафа материнские платья и, путаясь в подоле и рукавах, дефилировала по его комнате, хихикая над манерностью светских дам и их кавалеров. Миша была маленькой и очень худой — от неё остались тонкие кости, обугленный медальон с чудотворным ликом Божьей Матери и молочные зубы на дне тарелки. Ганнибал не справился тогда: должен, обязан был защищать и не справился, вот только подкинутая эмпатией аналогия не казалась уместной, ведь Уилл не были ни маленьким, ни худым. Он никогда не был ему братом, да и другом оказался так себе. Он… «…Восхитительно прекрасное грубое создание». Грэм невольно улыбнулся, едва расслышав негромкий смех Эбигейл, глянул на неё и снова закрыл глаза. «Драгоценный нервный человек». «Острый, жестокий разум. И бескостный пакостный язык». «Так оглушительно красив, так нелепо очарователен». «Как… Омерзительно пахнет лосьон после бритья». «Уставший, отчаявшийся, жадный до страсти и любви». «Мой». «Может ли радужка менять цвет каждый час?» «МОЙ». «Если поглощу его целиком, будет ли его сердце биться рядом с моим?» «МОЙ». «Убью их всех — он останется рядом?» Уилл судорожно вздохнул, распахивая глаза, и уставился на картинную раму перед собой. «Он разобьётся о воду». Эбигейл смотрела на него с улыбкой, что не касалась глаз. «Он оставит меня». Цвета вокруг потускнели. Запах полироли растворился в запахе спиртовых салфеток, чистых простыней и рыбного супа. «Я люблю его». Эбигейл сжала его ладонь в своей, едва ощутимо, и с последним вздохом завещала: — Не наказывай его. «Он не любит меня». Маятник качнулся.

***

Уилл снова открыл глаза. …И до того, как успел вымолвить хотя бы слово, устало прислонившийся к спинке кресла Ганнибал заговорил: — Теперь я, пожалуй, согласен с твоей бескомпромиссной точкой зрения. Мы, любовь моя, никогда не договоримся. Всё начнётся с составления двустороннего соглашения, потому как доверия между нами, очевидно, не хватит на безрассудную попытку ужиться без предусмотренных за ошибки карательных мер. Прозвучит несколько ультиматумов, свой ты наверняка сформулируешь как «убийства только по вторникам и только мерзавцев» или «никаких убийств, на ужин телятина», в зависимости от того, что нашепчет тебе твоя мучительно гибкая совесть. Я соглашусь, и ты потеряешь сон, тревожась о своём же попранном принципе: не держать зверей в клетке, ручные они или дикие. Будешь просыпаться с мыслью о том, что очередной громкий заголовок — моих рук дело, что еще одна угасшая жизнь — твоя вина. Ты уйдёшь искать утешения в одиночестве и изгнании. Не убьёшь меня нет, за несколько лет и пару смертей ты ко мне привязался, но и не вернёшься… Должен признать, твоё понимание аскезы в некоторых культурах сочли бы богохульным. Ганнибал осторожно перенес вес на правую сторону и медленно, неглубоко вдохнул. — Ты прав, проще и драматичней было бы, прибей наши бездыханные тела утренним приливом под ноги ФБР. Но вот мы здесь, и хотя я едва ли стал менее жадным, мысль о тебе на дне залива оказалась куда менее терпимой, чем о тебе живом, пусть и не рядом. Вероятно, уйти тебе помешал страх погони, но спешу тебя заверить: я не в состоянии и не стану, а чем дольше ты тянешь, тем меньше шансов сойти за непричастного. Тебе ли не знать. Ганнибал, наконец, перестал разглядывать смутные очертания пасмурного неба за окном и посмотрел ему в глаза. — В пяти милях отсюда, недалеко от береговой линии есть рыбацкий летний дом. Выбери время, лучше раннее утро, постучись в дверь, попроси о помощи. Чио не выбросила твою одежду, логичным будет… — Замолчи. — Уилл… В ровном, почти без модуляций голосе прорезалась злость, но Грэм мотнул головой, как недовольный пёс, и отвернулся. Сцепил руки на груди, мысленно застряв где-то на «любовь моя», и проглотил рвущийся наружу не то смех, не то крик: сумасшедший сукин сын прощался. Не предлагал, не просил, почти настоятельно рекомендовал пойти нахрен из их с Чио убежища, и прощался. Звучал оглушительно искренне и до озноба убедительно, непринуждённо и легко называл его «любовь моя» и так же просто указывал на дверь. Фантасмагорических масштабов трагикомедия, боги! Фредди продала бы почку за возможность это опубликовать. — Итак? — сквозь зубы поторопил его Лектер. Порыв ветра настежь распахнул приоткрытое окно. Шум прибоя слился с шелестом натянутого у крыльца тента, а крик чайки удачно срезонировал с вопящим внутренним голосом. Он так часто уходил, вопреки просьбам остаться. — Хочешь еще посидеть или вернёшься в кровать? Взглядом Ганнибала можно было распороть свиное пузо, но они это уже проходили. — Я позову Чио. Пора было остаться, вопреки требованию уйти.