Вторые шансы

Сегодня Уилл думал о Беделии. Он проснулся и впервые за долгое время не помнил ни единой подробности ускользающего от него сна, но почему-то был уверен, что пригрезилась ему именно дю Морье. Он почти чувствовал шлейф гвоздики, красного перца и туберозы, слышал стук шпилек по паркету и звук стылого как льды Арктики голоса. Видел её, упакованную в тугое шёлковое платье, с идеальным макияжем в любое время суток и блеском золотых волос, выглядевшую и звучавшую так, словно только глянцевая картинка не давала ей рассыпаться в труху. Невообразимой удачей было оказаться напротив неё в кресле пациента тогда, когда он уже не нуждался в психиатре, чтобы чувствовать себя стабильным. Грэм приходил к ней отчасти для того, чтобы посмотреть на Ганнибала сквозь призму не жертвы, а бывшей любовницы и подруги; отчасти, чтобы почувствовать себя объектом ревности. Новый, освежающий для него опыт: он давно перестал хотеть быть кем угодно, лишь бы не собой; перестал самому себе казаться кучей бесполезных конечностей, по прихоти судьбы соединенной в человеческую особь, однако на каком-то глубинном, первобытном уровне считал себя функционально не способным вызвать интерес. Грэм прекрасно помнил, какой позабавленной выглядела Беделия, когда он предположил, что его патология показалась Ганнибалу достаточно интересной, чтобы их вынужденное общение в конечном итоге привело к разделённой спальне. Он слышал будто наяву: — Вы так в себе не уверены. Он считал вас прекрасным, ваш ум уникальным, а вашу уязвимость — очаровательной. Этого хватило, чтобы копнуть глубже и не только захотеть вас себе, но и отдать себя вам. По-прежнему считаете, что вы жертва обстоятельств? Уилл никогда не считал себя жертвой обстоятельств. Жертвы обстоятельств кормили рыб на дне реки и удобряли собой сорняки. До всего (до Ганнибала), в моменты душевной слабости он, бывало, пророчил себе как раз такой конец, но потом выныривал из сознания добычи и снова становился хищником. Укоренившаяся в нём вера в собственные всегда более быстрый ум и сильные инстинкты слегка обтесалась об энцефалит, но болезнь отпустила его, и он снова стал собой. Позже в него, словно металл в нужную форму, вплавился Лектер, а уж тот даже в минуты беспредельного сокрушения жертвой не был. Так что Беделия в свойственной ей не эмпатичной манере (с налётом до смешного очевидной женской ревности) пыталась донести до него пугающе простую мысль: Ганнибал его, безусловно, любил, но куда важнее, что Уилл любил себя таким, каким он становился рядом с Ганнибалом. Чтобы смириться с этой идеей, озвучить её мысленно и вслух, принять возможные последствия и сделать правильные выводы, потребовалось упасть с обрыва и почти утонуть. Нетипичный выход из фрустрации, но у Грэма был весьма неортодоксальный психиатр.

* * *

Дом, в котором они прятались, совершенно не был готов к проживанию мало мобильных беглецов, и это много говорило о самоуверенности Потрошителя. Что вычурный шедевр современной архитектуры на обрыве, что мимикрирующий под рыбацкий коттедж дом на пляже, предполагались как убежище. И согласно предписываемой им роли располагали полным набором инструментов для качественного побега, хорошей аптечкой первой помощи и подходящей локацией. Всё так, вот только ни один из воображаемых Ганнибалом сценариев, очевидно, не включал в себя его собственную недееспособность: в доме не было ни ходунков, ни костылей, ни прочих вариантов опоры для ходьбы; Лектер не озадачился сидячей каталкой и тем более не подумал оборудовать ванную и туалет с учётом нужд сидячих пациентов. Зато простой наружности мебель была из палисандра, бытовая техника на кухне удовлетворила бы самый притязательный ресторан, а в просторных ванных комнатах хотелось вымыть за собой раковину после чистки зубов, до того кичливо выглядела фарфоровая раковина с латунным смесителем. И, закономерно, к тому моменту как Ганнибал окреп достаточно, чтобы бодрствовать большую часть светового дня и сидеть с опорой, счёл все свои раны в достаточной степени не тревожными, чтобы задуматься о нормальном душе, обтирание детскими салфетками и утка с судном окончательно потеряли свою привлекательность. Проблема была том, что восхитительно вместительная ванна на ножках была слишком глубокой, чтобы шагнуть в неё без опоры, не имела поручней и идеально подходила для того, чтобы расколотить череп при падении с высоты собственного роста. Подняться с унитаза без посторонней помощи при парезе нижних конечностей тоже представлялось трудной задачей, и поэтому трудное выражение на лице Ганнибала в тот самый момент, как набравшийся смелости Уилл вошёл в комнату, было вполне объяснимым. Из помощников у него была хрупкая Чио, вдвое меньше его весом, но зато не задевающая его гордость и тонкую душевную организацию, и подходящей комплекции Уилл. По всей видимости, угрожающий достоинству Лектера и вообще с некоторых пор нежелательный гость ни за столом, ни тем более возле толчка. Грэм искренне понимал нежелание Ганнибала демонстрировать собственную слабость, но считал границы между ними достаточно стёртыми. Вот с тех самых пор, как Лектер по эндоскопу запихнул в него ухо Эбигейл. — Как бы всё было, поменяйся мы местами? — провокационно спросил он, мягко оттесняя Чио от свесившего ноги с кровати Ганнибала. Мысленно наметил путь к ванной: тридцать шагов по прямой, налево, еще десять шагов. Два порога на пути, внутри самой ванной скользкий кафельный пол. Лектер плохо держал равновесие и почти полностью опирался на него, когда он вчера пересаживал его с кровати в кресло, собственное плечо отзывалось резкой болью в ответ на малейшее физическое усилие, а спина не позволяла держать на весу ничего тяжелее кофейной чашки, но он скорее ещё раз сиганёт с обрыва, чем признается в своей слабости вслух. Несколько лицемерно, да, но сейчас дело было в принципе. И, возможно, признавался себе несмело Уилл, в глубинной потребности позаботиться. Неожиданное желание сделать хорошо, облегчить боль и, помоги ему господи, дотронуться, стреножило полыхающее в его груди раздражение. — Твой ливер висел бы на флагштоке, а мозги лежали бы у меня на тарелке, — лишь наполовину несерьёзно отбрил Ганнибал. Несколько мгновений смотрел ему в глаза, статичный и бескровный, весь будто бы отлитый из стали, затем скользнул взглядом ему за спину, где переминалась с ноги на ногу Чио, и сухо скомандовал: — Вода не должна быть горячей, чуть тёплая, без шампуня или геля. Поставь, пожалуйста, возле столик с банными принадлежностями, полотенцами и бельём. Мурасаки выпорхнула из комнаты, и спустя пару минут из ванной донеслось журчание воды. Уилл отступил на полшага, давая Лектеру чуть больше личного пространства перед вынужденным публичным омовением, и, как-то так вышло, сказал: — Мне безразлична твоя слабость. — Мелькнувший в янтарных глазах багрянец походил на вспышку любопытства, и Грэм продолжил: — Она тебя не определяет, ни в этот момент времени, ни вообще. Мне небезразлична твоя боль, и раз уж так вышло, что я могу помочь, мне бы хотелось. Пауза между прозвучавшей просьбой и отрывистым кивком Ганнибала показалась Уиллу вечностью. Дорога до ванной, с весом прислонившегося к нему Лектера, давлением вцепившихся в предплечье пальцев и ощущением тёплой живой кожи — мгновением. В их посмертии остров Левка едва ли был безопасным местом, а сами они — способными к сопротивлению, но именно в этот момент Уилл впервые с момента падения преисполнился веры в возможный успех.

* * *

Уилл отвернулся и вышел за приоткрытую дверь, пока Ганнибал справлял нужду, но не прятал глаза, когда помогал ему снять слабо пахнущую потом футболку и уже несвежее нижнее бельё. С отстранённым клиническим интересом осмотрел все синяки и заживающие раны, с удивившим его трепетом задержался глазами на широких плечах и поджаром животе, мазнул взглядом по промежности, и очень вовремя прикусил язык: не к месту на ум пришло сразу несколько неуместных шуток о том, в каких именно обстоятельствах он рассчитывал увидеть его обнажённым. Помог перешагнуть бортик ванной, почти полностью приняв его вес на себя, стоически перетерпел прошившую плечо и спину боль и теперь терзался муками выбора: тактично удалиться, позволив Лектеру завершить туалет самостоятельно, или остаться бесполезным и не в меру любопытным надзирателем. Автопилот привычно навязал сомнительной правильности решение: очнулся он уже сидящим на опущенной крышке унитаза. С вызовом пожал плечами в ответ на вопросительный взгляд Ганнибала и теперь смотрел, как тот педантично намыливал голову, руки, подмышки и туловище и, не меняясь в лице, подмывался. Видно было, как Лектеру хотелось стереть с себя отпечатки Долархайда, соль, тину и пот мочалкой, но чувствительная кожа жжением отвечала даже на прикосновение ладоней и чуть тёплую воду. Весь в мыле, порозовевший от усилий и запыхавшийся, Ганнибал смотрел на висящую с противоположной стороны лейку душа с оттенком острого презрения к обстоятельствам и собственной немощности. Уилл встал, включил воду, отрегулировал температуру и сел на корточки в изголовье ванной. Сначала легко, потом уверенней промыл голову, без необходимости прикрыл закрытые глаза Ганнибала ладонью и смыл с волос шампунь. Поколебавшись секунду, опустил лейку под воду, большими пальцами аккуратно провёл по векам, смахивая лишнюю влагу, и замер: Лектер смотрел на него из-под ресниц, тяжело и устало, и как будто бы снова собирался попросить его выйти вон, пока он не достал припрятанную за щекой опасную бритву и не полоснул его по горлу. Он вот-вот собирался, но профайлер, будто бы и не было всех этих часов после вчерашнего разговора, заговорил первым: — Не будет никаких ультиматумов. Мне вообще не придётся просить: ты усмиришь свой голод, лишь бы не тревожить мой сон, ведь в твоём воображении я трепетная лань, фарфоровая чашка или каким там ещё охренительно неуместным эпитетом ты называешь меня в своём воображении. Ты не станешь убивать, но в какой-нибудь вегетарианский вторник в дверь без стука войдёт дурно пахнущий курьер с плохо приготовленной пиццей, или случайный прохожий в сумерках не примирится с мыслью о моём члене у тебя во рту и не вспомнит литературно допустимый эквивалент слову «пидор». Ты сорвёшься. Страх перед моим уходом вынудит тебя молчать. Молчание порушит выстроенный нами карточный домик, а вечное ожидание наказания за то, какой ты есть, до капли выжрет годами выпестованную тобой любовь. Отвращение к кровопролитию во мне всегда будет сильнее удовлетворения от совершённого праведного убийства, а ты будешь тяготиться кандалами у себя на ногах. Мы оба будем несчастны. Ганнибал прислонился затылком к бортику ванной и в намёке на улыбку дёрнул уголком губ. — Тогда тем более не понимаю, чего ради ты всё ещё здесь. «Мудрый рыбак, сынок, в бурю на лодку не сядет», — вспомнил Уилл и посмотрел Лектеру в глаза. — Я здесь, потому что твоя готовность принять меня таким, какой я есть, пусть в ущерб своим аппетитам, говорит мне куда больше, чем любая из присланных мне мироточащих валентинок. «Но если я уже в море. Как тогда?» — Я здесь, потому что благодарен. И потому что этого достаточно, чтобы я пообещал: когда ты всё же оступишься, я не уйду. — Благодарности мало для того, чтобы остаться. — Ты прав. Кроме того, ты изрядно постарался слепить из меня порядочного гедониста, так что… — Уилл наклонился вперёд, давая Ганнибалу место и время отклониться, и, только не уловив протеста, прижался губами к губам. Не поцелуй даже, простое прикосновение, два смешавшихся дыхания. Несколько коротких мгновений, прежде чем он отстранился, недостаточно далеко, чтобы четко видеть лицо перед собой, и подушечкой большого пальца коснулся тонкой кожи под левым глазом. — Дай мне еще один шанс. В тишине ванной комнаты послышался рваный, будто бы судорожный вдох. Ганнибал осторожно, кончиками пальцев коснулся шва на щеке, выполненного рукой старательной и аккуратной, но очевидно неопытной, и проговорил: — Позднее, когда заживёт, я смогу переделать. Можно будет убрать… Грэм прижался щекой к влажной ладони и качнул головой. — Это напоминание. В происходящем в этот миг между ними было нечто от религиозного таинства. Ганнибал грел прохладную ладонь о тёплую кожу Уилла, Уилл с закрытыми глазами считал секунды и с долгожданным облегчением чувствовал, как стянутые болью и страхом мышцы покидает напряжение. Чуть тёплая вода остывала быстро, и в скором времени им, безусловно, нужно будет… Вода, что продолжала прибывать из забытой лейки, с плеском перелилась через бортик ванной. — Блядь! — громко воскликнул Грэм, подскочил, едва не шлёпнувшись на задницу, и закрутил кран. Негромкий, но искренний смех Ганнибала бальзамом пролился на его растревоженную душу и ослабил тугой узел из тоски и сожалений у Уилла груди. — Поможешь встать? «Тогда, Вилли, бурю остаётся только пережить»