Зорюшка

Когда в 1825-м от пушечных снарядов взрывался лед на Неве, Петербург кашляла кровью. Сгибалась пополам от боли, пронзающей грудную клетку, под марширующим шагом бунтарей на Сенатской площади. Теряешь контроль над происходящим у себя в городе — теряешь какую-то важную часть себя. То задыхаешься, то захлебываешься кровью, то совсем не благородно блюешь гадкой водой с привкусом тины и дохлой корюшки, когда тонешь в бунтующих водах собственной реки. Сейчас строчки документа всего лишь расплывались перед покрасневшими, подернутыми подслеповатой дымкой глазами. Когда вообще в последний раз город на Неве плакала? Некоторые считали, что дожди в Петрограде оттого были такими частыми, что молодая петровская столица как появилась на свет плаксой, такой, дескать, и выросла. Серыми омутами своими она могла выразить любую эмоцию, от презрительной, вымученной вежливости в адрес Варшавы до бесконечной нежности своему возлюбленному князю Московскому. Сейчас они уже практически ничего не видели дальше вытянутой руки. Отражение бледного лица в настольном зеркале, заключенном в янтарную резную рамку, на миг застыло. Кто она теперь? Ответ звучал приближающимися тяжелыми шагами в коридоре. Ветрено-снежный февраль поспешно сдал свои полномочия бойкому младшему брату марту — дожди и слякоть накрыли Петроград с первым же весенним днем, погода резвилась вовсю, казалось, даже мебель вся отсырела. Александра закашлялась и плотнее закуталась в шаль, мысли то путались, то разбегались, а тонкие подрагивающие пальцы выронили бесполезные теперь уже бумаги, пришедшие пару часов назад из Царского Села. Грохот зазвучал отчетливее и затих аккурат у дверей, ведущих в кабинет столицы. — Я тоже под арестом? — вскинула Александра тонкую бровь, когда вошедшие без стука солдаты заняли свои места по обеим сторонам от двери. Петроград холодно улыбнулась, сопроводив едва фокусирующимся взглядом прижатые к груди ружья. — Это вам не понадобится, господа. — Простите за доставленные неудобства. Всего лишь меры предосторожности, чтобы вам никто не навредил. — Кто же посмеет навредить мне в собственном доме? Вопрос ожидаемо остался без ответа. Часы глухо пробили девять вечера, Александра встала, потирая замерзшие пальцы и дыша на них. Прошлась по кабинету, скорее интуитивно, чем боковым зрением почувствовала, с какой жадностью оглядывали его богатый интерьер солдаты. — Оставайтесь, пожалуйста, на месте и дожидайтесь уполномоченного лица. Скоро вам все объяснят. Почему-то у Саши не возникло ни единого сомнения в том, кем являлось это самое «лицо». — Где сейчас мой муж? — спросила она, подходя к несущим службу солдатам. Походка ее была медленной, осанка безупречной, а взгляд оставался острым и ледяным, ни капли не выдающим ее волнения. Солдаты переглянулись. — Где великий князь Михаил Юрьевич? Словно сами небеса услышали ее вопрос, даровав на них незамедлительный ответ, прозвучавший из коридора: — Моя жена здесь? — Здесь, ваша светлость. — Оставьте это, — прозвучало ершистое в ответ. — Выйдите, — все тем же приказным тоном, и солдаты послушно захлопнули за собой двери, не горя желанием свидетельствовать воссоединению высокопоставленных супругов. Бросившись было к мужу, Саша замерла на полшаге и печально покачала головой. Дорогой и любимый ее Миша в сером и колючем даже на вид кителе протянул свои руки, облаченные в грубые черные перчатки. Они обнялись, и от него повеяло уличным холодом, волосы под фуражкой были влажными и непривычно короткими. Теплее от его объятий не стало, но Саше было все равно. Он здесь, он рядом, наверняка принес ужасные новости, но она так соскучилась, так ждала его весь этот ужасный промозглый февраль, что теперь обрадовалась даже его пропахшему крепким табаком дыханию у себя на виске. — Здравствуй, зорюшка. Я тоже соскучился, но сейчас у нас слишком мало времени на объятия. Взяв ее за локти, Москва отстранил Петроград от себя. Выглядел он деловитым и собранным, но в голубых глазах плескалась усталость. — Что происходит, Миша? Где император? Красивое лицо его, гладко выбритое и не тронутое ни единой морщиной, сделалось острым, на скулах вздулись желваки. — Он подписал отречение, Саша. Есть теперь только Романов Николай Александрович, и с ним все в порядке. Он и семья сейчас в Царском Селе, впрочем, тебе уже должны были об этом доложить, — он оглядел заваленный многочисленными докладными письменный стол и приподнял бровь. — Хорошо. Я поеду к ним, я должна быть со своей семьей. Устремившись к двери уверенным шагом, Саша словно на стену налетела, когда сзади ее поймали за предплечье и крепко сжали, возвращая на место. — Своей семьей? Рука в цепкой хватке начинала неметь. По расширившимся глазам Миша понял, что ненароком сделал ей больно, и его пальцы уже мягче скользнули к Сашиной ладони. — Я — твоя семья. И Россия. Нет больше ни императора, ни империи. «И ты приложил к этому руку, — с тоской и скорбью подумалось Петрограду. — И я, ослепленная страхами, недоглядела. Не так все должно было закончиться, не этого мы для государства хотели…» — Что же с ними будет теперь? С девочками, с Алешенькой… — Не думай об этом, — Москва снял наконец свои жесткие перчатки и коснулся нежной щеки жены, заправляя локон за ухо, — не казнят и на том спасибо. Вышлют, сможете вести переписку, если пожелаешь. Последней фразой явно лукавил. Не дадут им больше свидеться, она чувствовала. За дверьми кабинета кипела своя жизнь, в то время как Петрограду казалось, что ее жизнь рушилась с каждым произнесенным Москвой словом. Помещения обыскивались, вещи дерзко ворошились, ненужные разбрасывались, а ценные тщательно прятались по карманам шинелей. Александре Петровне мерещилось, что чьи-то склизкие руки копошились в ее же нутре, в самое сердце залезли и тыкали там, потешаясь над тем, как оно, потревоженное, пружинит и кровью сочится. Во дворце, оскверненном грязными следами солдатских ботинок и самодовольными речами временного правительства, ей больше не было места. Хотелось сбежать прочь. — Есть еще кое-что. Скорее всего, в ближайшем будущем ты перестанешь быть столицей. Ты же понимаешь, что где зародилась революция, там с высокой долей вероятности появятся и ее противники. К тому же новое государство придется создавать практически с нуля. У тебя же нет в этом опыта, тебе все досталось практически готовым, — говорил Миша ласково, будто его сладкий тон помог бы Саше быстрее с ним согласиться. Ей же казалось, что мед его речей отравил и обессилил ее окончательно. Но даже перед самым близким своим человеком она не могла утерять достоинства. — Я знаю, как для тебя важно было бы вернуть себе столичный статус. Что ж, по крайней мере, я передаю его в надежные руки. Обещай только, — не сдержав нежности, Петроград коснулась холеной щеки Москвы ладонью, и тот провел по ее пальцам шершавыми губами, — что не допустишь еще большего кровопролития. Ответить он не успел — их прервал отвратительный звук разбившейся вазы и грязная ругань. — Барахло! И это тоже сжечь надо! — Не могу слушать, — Саша судорожно дернулась, — как они ходят по моему дому и трогают мои вещи. — Не твой это больше дом, Саша. Николая с семьей скоро отправят в безопасное место. Скорее всего, в ссылку. Не в Сибирь, может, куда-то поближе. Для тебя же я найду подходящую квартиру. — Я и сама здесь больше ни минуты не останусь. Слишком грязно стало, — не удержалась от колкости Саша, брезгливо поднимая юбки и переступая через натекшую с солдатских сапог лужу, когда они двинулись к выходу. Московский сопроводил ее до покоев, где супругов неожиданно застала чуть разрядившая напряженную обстановку сегодняшнего дня картина. Яростно шипевший, прерывающийся на взвизгивания Нева вцепился в бедро молодого паренька все в том же сером кителе. Его товарищ по несчастью уже ругался, разглядывая в зеркале свою расцарапанную до крови щеку, а Нева между тем самоотверженно боролся с расхитителем хозяйкиных драгоценностей. Ловко перебирая лапками, кот взобрался по спине солдата и с боевым кличем бросился на ожерелье, которое парнишка до последнего сжимал в кулаке и был готов скорее расстаться с собственной конечностью, чем упустить такой ценный трофей. — Что вы устроили в моем будуаре, грязные прохиндеи?! Как посмели даже порог переступить?.. Миша только посмеялся, глядя на пристыженных воров, а вот у Саши при виде разгромленной комнаты красная пелена ярости возникла перед глазами. Все переворошили, твари, даже не посрамились в ее нижнее белье залезть. Впрочем, веселость Михаила быстро испарилась, когда он ожерелье, на которое шла охота, узнал — сам же его у лучших ювелиров империи заказывал, по собственным эскизам, каждый бриллиант, каждую жемчужину для него лично выбирал, чтобы своей суженой в день долгожданного венчания подарить. Изловчившись, Нева таки отвоевал зубами драгоценность, но слишком уж большой ценой — не выдержали крепления, порвались, и камни рассыпались по полу, смешавшись с разбросанными книгами, чулками и всем, что грабители успели выбросить из шкафов. Довольный собой кот прошипел что-то на прощание удравшим из будуара проходимцам, а Саша смотрела на поблескивающие то тут, то там камни, и ей глупо казалось, что это блестели ее так и не выплаканные слезы. — Ну и черт с ним, — рыкнул Москва, хватая какую-то сумку и водружая ее на тахту. Заметив Сашин ступор, он встряхнул ее, но несильно, приводя в чувство: — Возьми только самое необходимое. Немного одежды и драгоценностей, только сделай так, чтобы их никто не увидел. Тебя не будут обыскивать на выходе из дворца, но все же лучше не провоцировать лишнюю слежку. Все, что принадлежало Романовым, теперь будет принадлежать народу. Ей казалось, что даже в самом страшном кошмаре Миша не мог говорить такие слова, но все это и был кошмар, только наяву. Сухо поцеловав Петроград в лоб, Москва пообещал вернуться через пятнадцать минут, видимо, дав ей возможность побыть одной, чтобы выплеснуть неуместные для него эмоции и немного прийти в себя. Впрочем, вскорости у нее наверняка будет слишком много свободного времени, чтобы сполна насладиться одиночеством. Михаил покинул комнату, шумно захлопнув за собой двери, а Саша опустилась на тахту рядом с дорожным ридикюлем, расшитым пионами, и, глядя на разруху, в которую верно превращалась их жизнь, наконец позволила себе прижать ко рту ладони и навзрыд заплакать. Нева вопросительно лизнул ее в щеку, но, не получив отклика, потоптался лапками по платью и улегся на коленках, осторожно запуская в них острые коготки, как бы говоря, что он рядом и в обиду ее не даст. Петроград тенью самой себя прежней покидала Зимний дворец. Москва нес ее скромную поклажу, рядом послушно семенил Нева. Его хвост вспушился и вздыбился, после потасовки с воришками кот все никак не мог окончательно прийти в себя. На пути им никто не встретился, все вокруг затихло, провожали Сашу лишь призраки давно почивших Романовых, чьи застывшие лица на портретах осуждающе взирали на нее, или ей это только казалось? Они давно были мертвы, что они могли ей предъявить? Что династию и империю не сберегла, да только вряд ли кто-то из них ненавидел бы ее больше, чем она сама. «Вот так, батюшка, вас на помойку, и меня туда же», — пронеслось равнодушное в голове, когда на глаза ей попался сорванный со стены портрет Петра Алексеевича в треснувшей раме. Миша тоже его заметил, но промолчал, хотя Саше показалось, что в глазах его мелькнуло мрачное удовлетворение. Могла ли она его за это осуждать? Могла, да. Стала бы? Вряд ли. «Не оглядывайся», — отдала сама себе приказ, ступая в ночь, на брусчатку, расчерченную светом из окон. — Тут не так далеко идти, — нарушил гнетущее молчание между ними Миша, — но будет лучше, если мы останемся незамеченными и быстрее доберемся. У Саши до сих пор кружилась голова после поездок на автомобиле, но сейчас ей казалось, что у нее больше не было права на собственное мнение. Этот Москва рядом с ней был по-прежнему любимым и родным, но холодным, отстраненным, всеми мыслями пребывающим у себя, строящим планы нового будущего, в котором Саше, возможно, не было места… — Тебе должно понравиться. Вид из окон красивый. Машина остановилась у неприметного пятиэтажного дома на пересечении Невского проспекта и Малой Конюшенной. Двери к парадной лестнице стояли нараспашку, жители, несмотря на поздний час, выносили поклажу, не обратив никакого внимания на прибывших. С извивающимся и шипящим Невой на руках Саша поднялась вслед за мужем на самый верх, не так давно отстроенный, еще пахнувший свежей краской. Сердце тоскливо сжалось, когда она сделала первый шаг вперед в темноту — буквальную и свою персональную. — Здесь три комнаты, — Миша по-хозяйски прошелся по длинному коридору, открывая каждую дверь и заглядывая за них, — кухня и столовая соединены, мебель хорошая, из красного дерева, а в библиотеке окна выходят как раз на Казанский. Тебе нравится? — он обернулся, понимая, что Петроград так и стояла у входа, опустив руки, с которых спрыгнул и уже успел спрятаться где-то в недрах квартиры кот. — Почему ты молчишь, Сашенька? — Кто… — хрипло начала она и закашлялась, — кто здесь раньше жил? Квартира выглядела так, словно ее покинули совсем недавно. В маленькой кладовой обнаружились заготовки на зиму и сушеные травы. Постели были заправлены свежим накрахмаленным бельем, отсыревшим только без грелок. В литом чайнике осталась кипяченая вода. Чья-то жизнь. Отобранная в пользу других, как и жизнь Саши, наверное. Имела ли она право о себе так думать? Она — город, она выстоит. А люди? Людей здесь больше не было. Они ведь с Москвой — не люди. — Какой-то архитектор с семьей, немцы. Им эта квартира больше без надобности. Она ничего не стала уточнять. Сил не было на какие-то вопросы. — Саш, — позвал Миша, когда она закончила раскладывать свои немногочисленные вещи в комоде, делая это нарочито медленно, чтобы как можно дольше избегать разговоров. Часы в гостиной глухо пробили полночь, Миша наблюдал за ней, стоя в арочном проеме. На нем не было ни кителя, ни фуражки, только хлопковая рубаха с закатанными рукавами да армейские брюки с топорщившимися карманами. Весь вид его был таким непривычно неряшливым — Миша тоже смертельно устал за сегодняшний день. — Сделать тебе чаю? Есть что-то приятное в том, чтобы сидеть за большим дубовым столом, подперев щеку кулаком, и наблюдать, как муж суетится у плиты с чайником, ища прихватку и размешивая сахар. Они словно впервые со дня венчания были настоящей семьей. Собирались вдвоем поужинать скудными припасами, захваченными Мишей с дворцовой кухни, строили какие-то дальнейшие планы. Было так уютно и по-домашнему… если не вслушиваться в его пропагандистские речи, конечно. Фантазировать и воображать Саша любила с детства. Миша всегда был главным и единственным героем этих наивных грез. — Прислуги больше не будет, все придется делать самой. Люди равны друг перед другом будут. Отсюда до Сенного рынка прогуляться можно, свежие фрукты и овощи там лучше всего брать. Мясо, рыбу… Пекарня рядом с домом хорошая. Я неспроста тебе эту квартиру выбрал, все нужное рядом. А чтобы не так скучно было, бери с собой соседку, по Садовой пока одна не ходи. Неспокойно какое-то время еще будет… — Ты уедешь? Так скоро? — Саша обняла ладонями горячую чашку, почти не чувствуя ее обжигающего тепла. — Дел по горло будет, я и так на пару дней всего смог вырваться, — Миша сел напротив, внимательно, насколько она могла доверять своим слепнущим глазам, в нее всматриваясь. — Может, со мной поедешь? Мне квартиру тоже вот-вот выделят. И мне спокойнее будет, если ты рядом. — Я приеду, Мишенька, но позже. Сначала привыкнуть бы… ко всему этому. Он улыбнулся и положил свою ладонь поверх Сашиной, погладил кончиками пальцев тонкий ободок обручального кольца, которое она, не снимая, вот уже полвека носила. — Нравится тебе здесь? — Спать не смогу поначалу, к шуму Невского бы привыкнуть. — Сегодня, может, и не придется нам спать, — Миша принялся покрывать ее ладонь ласковыми поцелуями. Сглотнув вязкий ком в горле, Саша кивнула. От перспективы лечь в чужую неуютную кровать, пусть даже рядом с Мишей, ей сделалось совсем скверно. Но так преступно было думать об этом, когда горячие Мишины руки ласкали ее истосковавшееся тело. Чертили невидимые глазу узоры по обнаженной спине, а у нее от удовольствия сводило лопатки, поджимались пальцы на ногах, теплело и мучительно сладко в предвкушении тянуло внизу живота. Не выдержав бесконечно долгую пытку лаской, она, как и всегда, решительно взяла все в свои руки и оседлала его, а он позволил. Ему нравилось, когда она вот так дерзко руководила любовным процессом, и пусть она больше не будет столицей, но это… Любовь ее была тем, что у нее никто не отнимет, ни одна революция или переворот, не отнимет даже сам Миша. Ей столько всего хотелось ему сказать… Как сильно и бесконечно она его любит, как хорошо и правильно окутывают его жаркие объятия, а губы скользят по ее напряженной шее. О том, что ей страшно думать о будущем, но когда он рядом, она забывается и растворяется в нем. Вместо всяких ненужных сейчас слов Саша поймала губами Мишины, надеясь через поцелуй выразить все свои чувства, а Миша убирал с ее лица растрепавшиеся влажные волосы, играл с ними, накручивал на пальцы и слегка оттягивал, заставляя запрокинуть голову и подставить шею под новые обжигающие поцелуи. Утро было холодным. Простыни липли к телу, а подушка была вся мокрая от слез. Саше снилась Ливадия. Теплое и ласковое море, оно шумело у ее ног, целуя пальцы, а на деле это оказался Нева, забравшийся к ней под одеяло в попытках согреться. Саша провела рукой по соседней подушке, еще хранившей запах золотистых, безжалостно остриженных волос. — Миша?.. Ты здесь? Но ответом ей была лишь унылая тишина и эхо опустевшей квартиры. И на тумбочке в прихожей прощальная записка, которая словно служила насмешкой над ослепшими дымчатыми глазами, которые отныне могли увидеть разве что воспоминания.