Зорюшка

«Сохрани его, сынок. Оно очень дорого мне. Спрячь и никому никогда не показывай, ладно? Береги его. И себя, малыш». Кладет в маленькую ладошку свое обручальное кольцо, и двухлетний Денис со всей серьезностью сжимает его в кулачке. Он еще не говорит толком, но знакомые серые глаза на детском личике наполняются слезами — сын понимает, что увидятся они теперь нескоро. А потому обхватывает тонкую шею матери руками и шепчет «Я люлю тя, ма». — Я тебя тоже очень люблю. Мы скоро вернемся домой, обещаю. Связь была плохая, но услышать голосок сына впервые за три года было наивысшей радостью. Даже большей, наверное, чем снятие блокады. И Сашин Денис, и Мишин белокурый Данила, уже совсем взрослый и важный оттого, что ему впервые доверили столь ответственное задание — присматривать за младшим братом, до сих пор находились в эвакуации, наверняка изменились за это время и с нетерпением ожидали встречи, но куда они вернутся? В разрушенный, едва выстоявший город? В квартиру с ободранными обоями, выбитыми стеклами в окнах и остатками разломанной мебели, печально закончившей свою жизнь в ненасытной пасти буржуйки?.. А у Миши дома тепло. Мебели немного, но она вся целая, добротная, постель у него большая и чистая, в ванной есть горячая вода. Он не знает или догадывается, что, невзирая на все удобства, под подушкой Саша хранит завернутую в салфетку корочку булки. Просто ей так засыпается быстрее и крепче. С мыслью, что рядом есть еда. Проверив, что спасительная краюшка никуда не делась, Ленинград идет в ванную. В зеркало старается лишний раз не смотреть — слишком худая, казалось, переломится от малейшего касания. Синяки по всему телу сами собой продолжают расцветать. Ногти обломаны, волосы безжизненные и тусклые — от пышных некогда кудрей до пояса блокада оставила лишь неаккуратные лохмы до плеч, а глаза… То ли живые они у нее, то ли умерли на остром лице, всю скорбь по погибшим ленинградцам в себя вобрали. Миша от нее ножницы прячет, но у Саши много свободного времени, пока он в ставке находится — она и ножницы отыщет, и волосы свои в очередной раз обкромсает, чтоб не торчали в разные стороны, чтобы блохи в них больше не селились, чтобы от впитавшегося в них запаха смерти избавиться. Миша каждый день ей яблоки носит. Сочные, румяные, наливные, где только берет их? По большому блату, наверное, специально для нее. Ей пока только дольку в день можно, но на первых порах она свой организм не слушается, съедает целый плод и потом остаток дня мучается от страшных болей. Плачет навзрыд, когда несколько яблок сгнивают, и Миша их выбрасывает, не подумав. Вместо того чтобы изучать важные новости с фронта, он ее весь вечер в объятиях баюкает и прощения за такое расточительство просит, с тех пор целыми авоськами продукты больше не таскает. Только самое необходимое, чтобы испортиться не успело. Саша невообразимо по их детям скучает. Не делит Дениса и Данечку на своего и Мишиного, они оба для нее родные, а вот старшие Мишины сыновья хоть уже и выросли из нужды в родительской опеке и наставлениях, но все равно ведь дети. Ленинград думает о них, пока сидит в кресле, поджав под себя тощие, вечно мерзнущие ноги, и что-то вязать пытается; получается у нее какая-то шапочка кривоватой вязки, которая уж наверняка даже Денису мала будет, да вот только растет ли их мальчик там, куда его в сорок первом вместе с остальными детьми отправили? За ними с Данилой сам Святогор Рюрикович присматривает, он же первый до Москвы дозванивается, стоит Саше в безопасности и тепле Мишиной квартиры оказаться. Денис, как выясняется, много новых слов узнал, Данила его буквам и цифрам научил, и Ленинград плачет от счастья, слушая восторженный детский лепет из трубки. «Я так хочу ребенка, Мишенька». Сказано — сделано. Мурино в тридцать девятом году как человек появился, когда по Сашиной просьбе и по указу сверху население его разрастаться начало. Саша надышаться на сына не могла, все распашонки да чепчики ему шила, в лучшей коляске, какую только раздобыть удалось, его по Невскому катала да умилительные взгляды соседок собирала. С Мишей у них тогда непросто все было: он строил коммунизм и был счастлив в большей степени с партией, а не с женой, и Саша себя одинокой чувствовала, так до конца и не приняв новую политику Москвы. Наивно думала, что ребенок их счастливее сделает, и права оказалась: Миша внезапно отцом заинтересованным сделался, Данилу к ним частенько привозил, голубоглазый любознательный мальчишка к брату тянулся, Саше во всем помогать порывался. Москва тоже неуклюже младенца в своих больших руках качал и все приговаривал, что Денис на Сашеньку поразительно похож, а она гордилась. И выла от беспомощности и безнадежности, когда оба ее сокровища увезли в Новгород, от беды подальше. Понимала, что для сыновей так будет лучше, но скучала невыносимо и сама же наотрез отказалась покидать свой город. «Что уготовано мне, Миша, одному богу известно. Я это приму и судьбу своих жителей разделю, нравится тебе это или нет». Бога в стране советов не было. Но он жил у Ленинграда в сердце, всей душой своей она верила и молилась, что избавление от мук нечеловеческих придет, что кто-то ей поможет, бог ли, муж ли, страна, армия или просто обычные люди… Освободили ее совместными усилиями, но дома у себя лампадку она все так же держала зажженной, пока Миша за ней не явился. Ничего на это не сказал, да и что тут скажешь, когда сам уже был готов молиться кому угодно, только бы поскорее все это закончилось. Воспоминания прервались ужином. Они с Мишей поели в молчании — он котлеты из кремлевской столовой, она все ту же несчастную, но такую сладкую дольку яблока — и их уединение нарушил дверной звонок. К Москве нечасто домой по работе приходили, а по личным вопросам и подавно, и выдернутая из дремы Ленинград поправила на переносице сбившиеся очки, когда Миша осторожно пошевелился, чтобы встать с дивана, где они отдыхали. Она у него на коленках лежала, а он мягко гладил ее по остриженным волосам и читал что-то. Нахмурился, в сторону коридора глядя. — Кто там может быть? — Отдыхай, зорюшка, я их мигом выпровожу. Кого там нелегкая в такой час принесла? Если только они не притащили мне голову Берхарда, я их всех… Разговор в прихожей звучал приглушенно, Москва двери зала за собой закрыл, да и Саша интереса к происходящему не испытывала. Только понежиться в дреме ей больше все равно не дали — стекла в окне задрожали, звуки рассекающих воздух над городом самолетов раздались, а в голове зазвучал настойчивый стук метронома, который она надеялась никогда в жизни больше не услышать. — Миша, — Саша выбежала в коридор, вцепилась ему в спину дрожащими руками, отчего он бумаги ему принесенные выронил и обернулся, подхватывая жену, — Миша, в убежище надо бежать! Они… они тут, сейчас бомбить нас будут! Мишенька, пожалуйста, надо спасаться! — Все хорошо, слышишь, все хорошо, — он прижал ее к своей широкой груди, от которой мылом и порохом пахло. — Это наши самолеты летят, наши, Шурочка, не бойся!.. — Миша, пожалуйста! Ты же слышишь, сейчас бомбы полетят прямо на нас, надо в укрытие скорее… Как же разрывало голову от этих звуков! Он ее по волосам все гладил и взглядом велел гостье, принесшей бумаги, убираться, но та не шевелилась, только ладони к губам прижимала, наблюдая открывшуюся ей картину. Саша, успокоившись, девушку перед собой узнала — белокурая Иваново, она что-то ей говорила ласковое и успокаивающее, вот только слов за въедливым стуком метронома было не разобрать. — Все стихло. Пролетели. Пойдем, — Миша ее в сторону спальни повел, — приляжешь, отдохнешь. Я тут с телеграммами с фронта закончу и приду к тебе, ладно? Сил спорить не было, ей бы действительно поспать стоило. Погружаясь в дрему, Саша не была уверена до конца, что разговор на повышенных тонах из коридора ей не снился. Оксана Яковлевна сочувствующе Мишиного плеча коснулась: — Досталось же Александре Петровне. Ей нужна помощь, вы сами это знаете. — Я все для нее делаю, — рыкнул Москва крайне недовольно, в реплике Иваново ему как будто упрек слышался: «Ты делаешь недостаточно, ты не справляешься!» Но Оксана, не обратив внимания на грубый тон, решила таки свою мысль закончить: — Но вы же видите, что она не в порядке и придет в себя явно не скоро. Помните, я вам рассказывала про тот санаторий в Свердловской области, и пока в Ленинграде работы восстановительные идут, лучше всего будет… — Никуда она не поедет, в особенности в Свердловск. Чтоб совсем там с ума сошла от воспоминаний своих?! Сашино место рядом со мной. А тебе совет на будущее: не суй нос не в свое дело. Я твоего мнения, товарищ Уводова, не спрашивал! — Простите, Михаил Юрьевич, — потупилась Оксана, — я вовсе не… — Не смей больше являться сюда без предварительного звонка, — вышел из себя окончательно Москва, и двери за Иваново захлопнулись. Они оба были правы. Ленинграду все еще чудилась смерть и разруха вокруг, и Миша, во всем этом погрязший, улучшению ее состояния едва ли способствовал. Но и о том, чтобы бросить его и уехать к Косте в Свердловск, речи быть не могло. Саша своего некогда близкого друга ни видеть, ни слышать не хотела, его делами не интересовалась, да и он, судя по последнему их собранию еще до войны, отвечал ей тем же. Все два часа просидел рядом с ней как ни в чем не бывало, спину ровно держал, говорил чопорно, на вопросы Москвы по-солдатски кратко, но емко отвечал. Регион свой успешно развивал, Михаил им доволен был и всем остальным в пример ставил. Да только пронизывающий взгляд бывшей столицы Российской империи товарищ Уралов старательно избегал, а она, почти незрячая, в глупых толстых очках, с пучком на макушке да вдобавок на тросточку опирающаяся, как старушка, прошипела ему со всей своей не утраченной столичной властностью, к уху склонившись: «Все-то так замечательно у тебя складывается. Спится тебе тоже хорошо, предатель? Или все же видишь в кошмарах ледяные трупы детей?» Взгляд Свердловска в ледышку превратился и застыл, а Ленинград, выплеснув наконец правду, которую он заслуживал, почувствовала себя увереннее. И спокойнее. Ничего вроде не сделала, но как будто за семью немножко отомстила. Пусть и на словах всего лишь, но причинив обидчику боль своим презрением, от которого ему теперь вовек не отмыться. С мыслями о том Саша одеялом накрылась, кошка Москва к ней забралась и пушистым теплым пузом к руке прижалась. Закономерно там и Нева вспомнился, отданный на произвол судьбы — сбежал ее любимец из города, как только бомбежки начались. И правильно сделал, целее так будет, ленинградцы выживали как могли, да кто ж их в том упрекнет? Сердце сжалось от тоски и надежды, что Нева пристанище безопасное себе нашел, а не в чью-нибудь кастрюлю угодил. Саша Москву погладила, та заурчала довольно и лапками в Мишино плечо уперлась, так и лежала между ними, как ребенок между родителями. Миша сейчас много времени дома проводил, отпуск взял, хотя все равно выбирался в ставку на несколько часов каждый день. Все приговаривал, что не успокоится, пока Берхарду голову о стену Рейхстага не размозжит. Саша бы вместе с ним хоть штурмовать Берлин отправилась, упрямства и боевого духа ей было не занимать. Да только ноги едва держали, в руках ослабевших ложка неподъемной казалась, куда ей с автоматом по передовой бегать в таком жалком состоянии… Весь вид ее кричал о слабости и хрупкости теперь, что даже Миша лежал на приличном расстоянии от нее и пальцем не касался, только смотрел, пока глаза у него от усталости не слипались. Как будто боялся ее в своих объятиях спасительных раздавить, кости тонкие птичьи сломать, глупый. Кошке Москве под одеялом жарко стало, она на подушку перебралась и снова уснула, забавно и убаюкивающе похрапывая, а Ленинград к мужу поближе придвинулась, потому что ее напротив холод сковал. Рубашка его хлопчатобумажная, пропахшая противной «Красной Москвой», до того была ей велика, что коленки закрывала. Когда-то лежали они вот так же во дворце, в Сашиных покоях, только на ней была сорочка из тончайшего шелка, обливающая соблазнительно ее тело — выпуклости и изгибы в нужных местах у Саши тогда еще были, и Миша смотрел на нее как на античную богиню любви, восхищался, оды ее красоте и стати пел, а теперь… Только смотрел с жалостью, аккуратно ладонями своими большими ее руку сжимал и грел, губами пальцев касаясь. У самого костяшки сбиты, как будто вместо боксерской груши он голову злосчастного Берхарда представлял. Саша руки Мишины тоже целует, по засохшим корочкам губами шершавыми проходится, и плевать ей сейчас, что на руках этих любимых крови столько, что вовек не отмыть. Миша за последние двадцать пять лет совсем непредсказуемым сделался. От голода и бессилия у Саши иногда мелькали жуткие мысли о всяком, что не придет он за ней, что сдаст врагу, что не нужна она такая никчемная Союзу, что пожертвуют в Кремле ею, чтобы остальных спасти… Все по законам военного времени. Но вера в Мишу была сильнее. — Миша, — прошептала судорожно, — ты помнишь, когда меня Костя предал, я это болезненно, но все же пережила. Он с формулировкой явно не был согласен, хотел начать спорить, но Саша продолжила: — И это гадкое предательство Вэйно я со временем прощу. У Москвы глаза поалели от одного упоминания ненавистного имени. Кажется, он начинал догадываться, к чему она вела. — Но если и ты со мной так однажды поступишь, знай, я этого уже не переживу. Наплевав на осторожность, Миша сгреб ее в сильные объятия, и Саше захотелось раствориться в тепле и нежности, что он ей дарил. Миша прошептал ей на ухо ласково свой ответ: — Я никогда тебя не оставлю один на один с бедой, родная. Слышишь? Никогда. И ее вера в него еще больше окрепла.