Зорюшка

Ленинград гордилась своей страной. Так было положено в общем-то, но после прогулки по ВДНХ чувства внутри нее впервые за долгое время отдавали настоящим патриотизмом. Москве пришлось долго, упорно и много работать, чтобы СССР принял у себя эти Олимпийские игры, и сейчас Михаил, одетый с иголочки в серый, но стильный костюм, бледно-желтую рубашку под ним и вызывающий красный галстук, показательно тряс холеную ручку вечно в его присутствии недовольной, но всем своим видом демонстрирующей открытость Варшавы, а вокруг них беспрестанно щелкали камеры фоторепортеров. Александра знала, что очередь вот-вот дойдет и до нее, а пока что была удачно предоставлена сама себе. Ей было не привыкать к тому, что все, в том числе и соотечественники, потеряли к ней животрепещущий интерес. Впрочем, ей и самой не было какого-то особого дела до снующих от стенда к стенду гостей столицы. Она сонно читала заметку об освоении космоса, кажется, изредка прерываясь на приветствия и кивки. Мимо нее прошествовал важный Ростов, что-то объясняющий восторженному Одессе, жестикулируя при этом так, что рисковал сорвать с белесой головы Евгения панамку. За ними шла неразлучная уральская троица, поедающая мороженое. Кто-то толкнул зазевавшегося Юрия, и его подтаявший рожок впечатался в синюю блузку Анны, на что та цокнула языком, но, кажется, совсем не расстроилась, когда Константин протянул ей свой носовой платок. Заметив обращенное на них внимание Ленинграда, Челябинск приветливо кивнул ей и кивком головы указал на нее своим друзьям, но Саша уже отвернулась, чувствуя неприятный жар, хлынувший ей на щеки. Видеть Костю все еще было непросто. За годы существования Союза они разве что десятком фраз и обменялись. «Не подходите, пожалуйста», — мысленно обратилась к Свердловску и его товарищам Александра, и, быть может, ее просьба так и осталась бы не услышанной, если бы не еще одно лицо, похудевшее и смурное, оказавшееся в поле ее зрения. Уральцы прошли мимо, Саша слышала звонкий смех Перми, пытающейся оттереть пятно на блузке, рассыпающегося в извинениях Челябинска и молчаливую улыбку Свердловска. Рядом с Ленинградом встал еще один город, бывший в прошлой жизни ей другом. — Добрый день, — поздоровался он, и у Саши внутри все покрылось корочкой льда отчуждения. — Здравствуй, Вэйно. «Хотела бы добавить, что рада тебя видеть, но лгать не хочется». — Я… — он рассматривал игрушечного мишку, сжимаемого в белых, чуть дрожащих руках. — Хорошая погода сегодня, правда? — натужно выдавил он, улыбнувшись. — Да, хорошая, — согласилась Ленинград, возвращаясь к чтению заметки. — Желаю вам удачи на играх. Хельсинки выглядел несчастным и потерянным. По крайней мере, у него хватило храбрости заговорить с ней после того страшного признания, которое выбил из него Миша в сорок четвертом. «За то, что она выбрала тебя. Но тебе она тоже не достанется, Московский», — он уже проиграл, но не мог напоследок не уколоть более удачливого соперника. Они все тогда проходили через безумие, каждый через свое. Столица ГДР тоже ошивался где-то неподалеку. Ленинград чувствовала на себе чей-то пристальный, пронизанный особым холодом взгляд. Берлин мечтал уничтожить ее, стереть с лица земли и не скрывал этого, а теперь его вместе со всеми пригласили в Москву, и у него хватило таки наглости приехать. Но Саша подозревала, ради кого герр Шпрее не побоялся явиться. Впрочем, подходить к Вильгельму он тоже не спешил, пока просто за всеми ними наблюдая и анализируя уровень агрессивности советских городов по отношению к нему. Не дурак ведь, понимал, что за один неосторожный шаг в их сторону его попросту затопчут. Вильгельм сидел на скамье, опираясь левой рукой на трость, и давал интервью одному из журналистов. Его бескровные губы шевелились вяло, глаза смотрели в одну точку, словно мыслями Калининград пребывал где-то в другом месте. Внезапно на его плечо опустилась тяжелая смуглая рука, и Вильгельм вздрогнул, но увидев Григория, слабо улыбнулся. Они с Волжским пожали друг другу руки прямо в камеру, на что Вэйно, о присутствии которого Саша уже успела позабыть, пробормотал: — Hämmästyttävä. — И что же вас так удивило? — знакомый голос сбоку возник словно черт из табакерки. Москва умудрялся быть сразу во всех местах одновременно. — Города всех советских стран поддерживают между собой братские отношения, это не должно быть для кого-то новостью или сюрпризом. — Михаил… — Хельсинки улыбнулся чуть застенчиво, но его дернувшийся подбородок явно говорил о вызове. И Москва его принял. — Благодарю за приглашение. К ним уже спешили журналисты со всего земного шара. На фоне двух сверкающих белоснежными улыбками столиц Ленинград снова почувствовала себя меж двух огней, но Миша всего лишь схватил руку Вэйно и с такой силой сдавил ему пальцы, что финн дернулся, но тут же вернул себе невозмутимость. Внимание Берлина, как, впрочем, и многих других, переключилось на них. Киев и Минск напряженно вглядывались то в Мишу, то в Вэйно, готовясь в случае открытого конфликта вмешаться. Им уже не впервой было оттаскивать буйного младшего брата от тех бедолаг, которым не посчастливилось в те или иные времена вызвать у Московского ярость. К счастью, это не потребовалось. Хельсинки наградил столицу СССР последней вымученной улыбкой и отошел, и у Ленинграда появился неплохой шанс тоже улизнуть отсюда незамеченной, но Москву она, как выяснилось, недооценила. Миша чуть склонился к ее уху: — Ты ведь не против тоже сделать фото, дорогая? Из группки детей Москва поманил Данилу. Тот неловко переступил с ноги на ногу — из пухлощекого ребенка он совсем недавно начал превращаться в нескладного, но очень симпатичного подростка, однако в широко распахнутых голубых глазах плескалось смущение из-за прыщика на вздернутом носу, который непременно теперь попадет на первые полосы крупных мировых газет. — Мистер Москоуски, — фотограф-британец со страшным акцентом беспрестанно щелкал камерой, — вы разрешить фото с ваши жена и сын? — Разумеется, — они встали, положив ладони на плечи ссутулившегося Данилы, который совершенно не привык к такому вниманию. Ему помахала маленькая черноволосая девочка, которую Саша видела впервые, но догадалась, что она, сидевшая на плечах у мальчика примерно одного возраста с Данилой, имела самое что ни на есть прямое отношение к Челябинской области. Мир впервые увидел воплощения детей Татищева, и Саша даже на мгновение испытала легкое любопытство, когда выяснилось, что другая половина головы девочки была белой. Что-то ей это напомнило, но она не стала развивать мысль, на которую не имела права. Это касалось только Константина, возможно. Пока репортер делал свою работу, Саша мысленно прикидывала, как они выглядели со стороны. Как образцово-показательная советская семья, очевидно. Фальшиво счастливая, любящая и успешно трудящаяся на благо отечества. Для завершения идеального образа только серпа и молота в руках не хватало. В действительности Миша, погруженный в бесконечную работу с головой, уже очень давно не приезжал к ней и постоянно путал имя собственного сына, называя его Даниилом, а Химки так боялся сурового родителя, что даже не рисковал указывать ему на ошибку. От происходящего лицемерия и лжи Ленинграду сделалось тошно. Чтобы побороть приступ дурноты, она улыбнулась настолько широко, как только смогла. Розовая сладкая вата в руках Данилы мелко подрагивала от того, как тряслись у мальчика руки. — Ты в порядке? — спросила Саша у него, когда фотографы оставили их в покое, а Московский усвистел давать очередное интервью, напоследок наказав сыну никаких сладостей из рук иностранцев не брать. — А вы? Саша печально улыбнулась. День определенно будет очень длинным.