Зорюшка

Скрипучий голос почтальона резанул по ушам и отдался неприятной вибрацией в мозг. Никакого похмелья или отходняка, всего лишь не выспалась. В телеграмме привычно была указана только дата и время проведения очередного собрания в Москве. Пальцы скомкали тонкую бумажку, а голова даже не потрудилась вникнуть в ее содержимое. Все равно никто не собирался туда ехать. Москва сначала с этого страшно бесился. Звонил с угрозами, потом с уговорами, затем соизволил явиться лично. С тех пор, как ему чуть не прилетело по носу раскаленным утюгом — в девяностых ему нашлось и такое применение, Москва больше не рисковал объявляться. Только телеграммы свои сраные неутомимо слал. А Санкт-Петербург слала его. Саша нашла его номер в списке контактов. Эти новые мобильники позволяли блокировать нежелательных абонентов, хотя смысла в этом все равно не было: Московский ей больше не звонил, а если бы очень сильно захотел, то запросто набрал бы ее с любого другого номера. И все же отчего-то приятно было доставать его из черного списка, чтобы наконец озвучить ему свое решение, к которому она шла, пожалуй, лет эдак пятьдесят. На третьем гудке трубку взяли. — Офис Московского, приемная. Вот так фокусы. Саша прислонилась лбом к прохладному стеклу, снаружи снова накрапывал надоедливый весенний дождь. Утопиться бы уже в нем и вообще больше ни о чем не думать. — Соедините с Михаилом Юрьевичем. — Как вас представить? — на другом конце телефона сидела до тошноты вежливая секретарша. — Думская. Нет, Невская… черт. Лучше просто скажите, что жена звонит. Девушка замялась. Видимо, ее не предупредили о наличии у шефа каких-то подобных связей. Саша ухмыльнулась сама себе. Она уже не помнила, если честно, какая у нее в этом десятилетии фамилия. Как обычно, не ей же это в самом деле решать. — Одну минуту, пожалуйста. — Да уж побыстрее, будьте так добры. Баланс не резиновый. Денег на счету должно было хватить минуты на три. Ровно столько, чтобы сообщить Мише новости, выслушать контраргументы, послать его вместе с ними на хуй и со спокойной душой отключиться. Ответил он быстрее, чем она ожидала. — Саш? — Привет, Миша. — Привет, — она отчетливо представила, как он ослабил галстук, чтобы нервно сглотнуть. Или ей просто хотелось верить, что ее звонок был для него хотя бы немного важен. — Получила телеграмму? — Нет, — соврала, не моргнув и глазом. Комочек ленинградской туши с ресницы попал на слизистую, и Саша раздраженно пыталась выковырять его оттуда пальцем. Это занятие представляло для нее чуточку больший интерес, чем разговор с Московским. — У меня есть кое-какие новости. — Приезжай на собрание, обсудим… — Они касаются нас с тобой лично. Миша молча подождал продолжения. — Я хочу развестись, — на одном дыхании выпалила Саша и потянулась к сигаретам. В горле страшно зудело. Она честно пыталась бросить, но не видела в этом смысла. Из ее квартиры еще нескоро выветрится запах тяжелого табака. Старалась разве что свести потребление никотина к двум сигаретам в день. Сегодня это была уже третья, но и повод у нее был уважительный. — Все равно скоро паспорта будем менять, снова станем другими людьми, — помолчав и поразмышляв, заметил Миша. — Можно штампы просто не ставить. И все? Так просто? Даже обидно как-то стало. — Можно все что угодно. На брак, зарегистрированный в совковом ЗАГСе, мне плевать. Не знаешь, можно ли… ну, типа развенчаться? В церкви. — Это… — голос Миши в трубке прозвучал как-то глухо, — не думаю, что возможно. — Дадим денег какому-нибудь священнику. В качестве пожертвования на нужды церкви, чтобы совесть никому спать не мешала. Московский тяжело вздохнул. — Давай поговорим об этом не по телефону? — Я не собираюсь ехать в Москву. — Саш, собрания больших городов — это важно, — терпеливо, как ребенку, принялся объяснять Москва. — Если мы хотим жить в процветающей стране, то рано или поздно тебе нужно будет начать на них присутствовать. — Мне — нет. Нужны отчеты? У нас все заебись. Живы и относительно здоровы, люди работой обеспечены… — Не хочешь ехать сама — пришли кого-то другого, — Москва, затронув болезненную для себя тему, принялся закипать. Саша только равнодушно выдохнула в форточку сигаретный дым. — Миш, отъебись со своими сборищами, а? Давай решим вопрос, и я со спокойной душой снова заблокирую твой номер. — У меня нет сейчас времени этим заниматься, — чуть ли не прорычал он. — Зачем это вообще тебе понадобилось? Замуж позвали? — Мыслишь как любой среднестатистический мужик, будь выше, — скривилась на это Саша. Внезапно захотелось все ему выложить как на духу. В конце концов, они были в браке почти сто пятьдесят лет, хотя в последние годы это ровным счетом ничего для них обоих не значило, но раз у нее была причина все прекратить, он, наверное, имел право ее выслушать. — У тебя никогда ни на что нет времени, блять. Ладно, — она очень постаралась снизить градус своего тона. Получилось почти успешно. — Помнишь наши свадебные клятвы? — Смутно, — буркнул он, явно пиздя. Такие вещи в Мишиной голове на особой полочке стояли. — В горе и в радости, в болезни и в здравии… бла-бла-бла. Мы перед Богом в верности клялись. И все нарушили. Я… знаешь, новое тысячелетие хочу начать с чистого листа. Мне и так в аду гореть за все, что я сделала, так хочу хотя бы Бога больше не дурить. Воспоминания пронеслись перед глазами, уместив в пару секунд целое десятилетие. Типичный день Шурочки Думской начинался с приема в порту партии наркотиков, потом они с Денисом шли либо в Мариинку, либо в тир по уткам картонным стрелять — второй вариант Мурино почему-то всегда воспринимал с гораздо большим энтузиазмом. Он вообще уже практически не нуждался в ней, стал самостоятельным и взрослым, по крайней мере хотя бы закладки научившись делать да шпану всякую гонять без ее участия. Ну а вечером Шурочка на переговорах по поставкам оружия и проституток была почетным членом с правом решающего голоса. Отмечались успешные дела тоже с шиком, блеском и размахом: алкоголь лился реками, кокаиновые дороги чуть ли не до Владивостока прокладывались, а сам он, мальчишка, едва-едва Дениса старше, наутро в Шуриной постели обнаруживался, весь засосами покрытый, затраханный до полусмерти и охуенно оттого счастливый. Знал, что ничего серьезного с ее стороны ему не видать, но все равно приезжал и у парадной с цветами и презервативами караулил. А если за что ей и было самую малость стыдно, так это за совращение милого наивного Вовочки Приморского. Ему было откровенно все равно на ее статус, он просто был по уши влюблен в нее любую. Блистательную столицу, образцовую советскую гражданку в серых бесформенных балахонах или же бескомпромиссную хозяйку самого крупного наркотрафика в России. Как тут вообще можно было устоять? Саша только спустя три года этих псевдоотношений в его паспорт додумалась заглянуть. Слава богу, Володенька хотя бы шестнадцатилетним уже считался. Но такими были ее удачные дни. Гораздо чаще случалось… всякое. — Иванников передает тебе привет, сука, — чей-то склизкий шепелявый голос хрипит ей в затылок, а в печень упирается «финка». Щеку обжигает шершавый камень, когда рука киллера хватает ее за шею и вдавливает в стену мрачной сырой подворотни. Резкая боль, и лезвие ножа входит Шуре в бок, отчего она уже даже не дергается. Привыкла, блять. — Ой, — хмыкает она, разворачиваясь и встречаясь с охуевшими карими глазами двухметрового амбала. Впрочем, его габариты остаются практически незамеченными, когда пальцы Шуры скрючиваются уже на его мясистой шее, и выглядит она, должно быть, цыпленком, пытающимся клюнуть забравшегося в курятник обнаглевшего кота. Но уралмашевский выблядок впечатывается в стену как гнилой помидор, а окровавленная «финка» из Шуриной печени перекочевывает в горло мужика. — Привет от суки Цыганову. Платье только испортил, мудак. Шура глотает текилу прямо из бутылки, пока Сява неаккуратно штопает ей уродскую рану. — Тебе бы в больничку, — морщится «шестерка», брезгливо оттирая свои руки от крови. — А тебе бы нахуй, шей давай молча, — скалится Шура и на сцену глядит сварливо. — И Иванникова мне из-под земли достань, иначе я вместо него все кишки Уралову выпущу. Он думает, я его выкормышей испугаюсь… Так, кто сюда эти бревна понабрал?! — пьяно кричит и бросает в стриптизершу бутылку с остатками текилы. Алкоголь и адреналин делают свое коварное дело, и Шура выпутывается из рук Сявы, на негнущихся ногах бредет к шесту, каблуками друг о друга цепляясь, отпихивает испуганную девчонку в красном латексном корсете от шеста. — Смотри и учись, пока мамочка жива, — в зале слышатся одобрительные возгласы, гости клуба тянутся за кошельками с хрустящими новенькими долларами в них, а Шура, видя зеленые бумажки с пиндосским президентом, довольно облизывается в предвкушении хорошего улова… Может, вальс и кадриль в свое время давались ей с трудом, зато свое истинное призвание Шура находит на шесте. Только развернуться на полную катушку ей не дают, стаскивая со сцены и уволакивая куда-то за кулисы, как куль с мукой, а слабо сопротивляющееся сознание под действием веществ окончательно растворяется в чьих-то пышущих огнем руках, придерживающих ее за талию, а затем усаживающих в красную — это все, что она соображает — тачку. — Я не проститутка, — вялым, заплетающимся языком заявляет Шура, — а тебе даже по любви не дам. Ты на моего бывшего муженька слишком похож. Белобрысый водитель в модном красном пиджаке крепче вцепляется в руль и тяжко вздыхает. Перед тем как отключиться, Саша с отвращением думает, что остоебенивший красный у нее советским флагом на сетчатке выжжен и наверняка будет преследовать до скончания веков. Утром ее настигают все прелести вчерашнего ранения и ломки, а потому лицо своего таинственного спасителя она и под дулом пистолета не вспомнит. Наверное, господь бог после развала Союза вернулся, вспомнил таки о ее существовании и послал к ней одного из своих ангелов, ибо другого объяснения тому, откуда вчерашний мужик узнал ее адрес и почему не трахнул безвольное тело, а заботливо переодел в пижамку да аспирин с водичкой на тумбочке оставил, у Шурочки Думской нет. — Так тебя муки совести тяготят? — Совесть, она, знаешь, тоже подруга непостоянная. Сначала к тебе, теперь и ко мне вернулась вот, — засмеялась Саша. Хотела уже было привычным щелчком отправить хабарик в полет из окна, на заплеванную и засранную соседскими собаками клумбу — хуже уже не будет явно. Но отчего-то вдруг сделалось так брезгливо от этой мысли. Она ведь теперь снова была Санкт-Петербургом. Грязным, вонючим, кишащим бандитами, малолетними беспризорниками и понаехавшими таджиками, но вернувшим себе свое изначальное имя, данное отцом-основателем. Саша устало прикрыла глаза. Петр Алексеевич говорил перед своей смертью, что хотел бы увидеть, какой она, его бесценный парадиз, станет. Увидел бы ее нынешнюю — умер бы от разочарования во второй раз. Не то чтобы это была какая-то свежая мысль. Когда перед Петром становилось особенно невыносимо стыдно, она запрещала кому бы то ни было называть себя Сашей. Считала себя недостойной этого имени. Так Шурочка Думская, таскавшая «зенитовскую» олимпийку, подводившая глаза жирным карандашом, матерившаяся и нюхавшая кокс вместо завтрака, на свет и появилась да просуществовала добрых пятнадцать, кажется, лет. Гореть бы ей уже в аду, блядине эдакой. Хабарик был благополучно затушен в жестяной банке из-под кофе, удачно нашедшейся в переполненном мусорном ведре. — Я поищу священника, который согласится провести обряд, — о том, что Миша все еще висел с ней на линии, Саша успела благополучно забыть, потому и вздрогнула, услышав его голос. По шее аж мурашки забегали… неизвестно от чего. — Но у меня будет одно условие. — Какое? — устало поджала губы Саша. В трубке зашелестели бумажками, давая понять, что разговор на данном его этапе окончен, и последнее слово Москва, конечно же, оставит за собой. — Приезжай на собрание — узнаешь. Бизнесмен херов. Послать бы тебя вместе с твоими условиями… Связь оборвалась, деньги на счету закончились. А номер Московского почему-то не спешил отправляться обратно в копилку заблокированных.