Зорюшка

Официант моргал медленно. Казалось, он уже практически спал, но с самым что ни на есть клиентоориентированным видом держал ручку и блокнот наготове. По скулам его едва видно перекатывались желваки. Жители столицы, а в особенности работающие в сфере обслуживания, не привыкли тратить свое бесценное время попусту. Наслаждаясь всеобщей нетерпеливостью, Петербург усмехнулась про себя и лениво перевернула страницу меню. За большими, занавешенными тяжелыми бархатными портьерами окнами открывался вид на затянутую непривычным туманом унылую дневную Москву. Ресторан выбирал Миша, наверняка думая, что не прогадает, если приведет жену обсуждать грядущий развод в местечко с поистине императорским интерьером, где она должна была чувствовать себя в своей тарелке, однако обилие позолоты и красного дерева вокруг не принесло Александре ничего, кроме горечи воспоминаний. А также удручающих мыслей о том, что хоть девяностые и отгремели, оставив послевкусие дешевого кислого растворимого лимонада, но для того, чтобы посещать подобные места с былой царственностью и уверенностью в себе, Александра пока так и не вернула былую форму. — Попробуем сибас со шпинатом и соусом Том Кха? — предложил Миша. Видимо, не из чувства солидарности с заскучавшим официантом, а в искренней попытке помочь Саше разобраться с незнакомыми названиями. «Да, мне сейчас действительно хочется исключительно сибаса», — пронеслась в голове язвительная мысль, но озвучивать ее Саша не стала. — Мне стейк-рибай с перечным соусом, прожарка медиум-велл, — официант педантично записал все до последнего слова, а Саша между тем перевернула очередную страницу. — И на десерт… хм… — Шоколадный фондан? — улыбка чуть подрагивала на уголках Мишиных губ. Саше хватило секунды. — Да, — официант сбоку судорожно выдохнул от облегчения, забирая у нее меню. — Шоколадный фондан. Спасибо. Вино на ваш вкус, Михаил Юрьевич. Что-то не менялось годами. Как минимум ее любовь к нежному теплому десерту с подтаявшим шариком пломбира — точно. Странно, что Миша об этом помнил. Он уже трижды в сегодняшнем разговоре допустил ошибку в имени собственного сына. Бил все рекорды собственного похуизма. — Так вот, я и говорю Даниилу… — Данила. Московский запнулся и чуть нахмурил брови в ответ на то, как его бесцеремонно перебили. На четвертый раз Сашино терпение уже не выдержало. — Его зовут Данила, Миш. Не Даниил. — Ладно… а есть разница? Он прикусил губу, видя, в каком ошарашенном возмущении вытянулось лицо Петербурга. — Ты сейчас серьезно? — Извини. А я-то все думаю, чего он недовольный такой всякий раз, как я к нему обращаюсь, денег что ли больше хочет, а оно вон что… Им принесли приборы. Обед начинал интересовать Сашу все меньше и меньше. Ей все-таки пришлось приехать в столицу, которую она не любила примерно с такой же силой, как когда-то любила ее воплощение. Может, любила и сейчас, но время и обстоятельства сгладили пылкость и желание безоговорочно восхищаться и все прощать. В наступившем двадцать первом веке от своей любви она ждала домашнего уюта, спокойствия и уверенности в завтрашнем дне, но события продолжали бешено вращаться вокруг Москвы, одно сменялось другим, карусель продолжала раскручиваться, и от этого темпа у Петербурга болела и кружилась голова. Она любила своего Мишу, но хотела, чтобы наконец уже пришло время для того, чтобы в первую очередь полюбить саму себя. Он не помнил ровным счетом ничего. Как прострелил ей плечо в пятьдесят четвертом, начав палить из своего револьвера в стену позади нее — ему тогда ее речи, видите ли, не понравились. «Ты запугал всех в этой стране, которую так стремишься вывести на новый уровень, твое глупое соперничество с Вашингтоном приведет к тому, что однажды американская ядерная ракета упадет на какой-нибудь Челябинск, этого ты добиваешься, Миша?!» Ранить ее у него не было цели, ему требовалось выпустить пар, и он сделал это, но шальная пуля все же оцарапала ей кожу и застряла в кости, отчего тогда еще Ленинград впала в шоковое состояние даже не от боли, а от того, что дело попросту дошло до подобной ситуации. Миша пришел в ужас от того, что натворил, но все слишком быстро снова забылось. Не помнил, как на олимпиаде в восьмидесятом поставил ее и Данилу рядом с собой и заставил улыбаться в камеры журналистов со всего мира, изображая счастливую советскую семью, и как чуть не сломал в рукопожатии пальцы имевшему неосторожность подойти к ней Хельсинки. Да много чего вспоминалось Саше — особенно яркой была их встреча после развала Союза. Миша не узнавал страну вокруг себя, не узнал и город, в который примчался с первым же поездом — естественно, сразу после того, как выбрался из длительного запоя. Приехал и обнаружил угашенную непонятно чем Сашу, которая с порога приставила ему к глотке нож. Не потому что она тогда вдруг резко и сполна ощутила свое бессмертие, а потому что Мишу боялась. Вот как сейчас сказать ему, глядя прямо в глаза, что она хочет развода? По телефону, на расстоянии сделать это было проще. Да, трусливо, но руки от одних воспоминаний до сих пор тряслись, она имела право быть рядом с ним слабой. После всего, что пережила-то. Ну не окунет же он ее за это при всех головой в фонтан посреди ресторана… Хотя с него станется. Подвал на Лубянке и ледяная вода с привкусом ила со дна Москва-реки до сих пор могли Саше во снах явиться. — Ты все еще любишь балет? — вдруг совершенно неожиданно сменил тему Москва, огорошив Сашу тем самым настолько, что она совершенно некультурным образом не донесла до губ бокал с вином и глупо заморгала. — Сегодня в Большом «Лебединое озеро», я афишу видел по дороге. Сходим? С одной стороны… Саша сюда не развлекаться приехала. Но предложение было слишком ошеломительным и заманчивым. «Подлизывается», — не без удовольствия отметила она про себя, все-таки пригубив вино. Терпкий напиток скользнул по языку, развязывая его как-то уж слишком быстро для организма, который пятнадцать лет практически не просыхал. — Там Волочкова, Цискаридзе и этот, как его… Миша мог дальше не продолжать, видя, как загорелись ясные серые глаза за стеклами круглых очков. Саша носила их скорее по привычке, пытаясь всеми силами избавиться от образа Шуры Думской. Однако строгий черный бадлон и бежевые брюки из хлопка не то чтобы соответствовали такому важному мероприятию, как поход в Большой театр. — Мне нечего надеть, я не брала с собой много вещей, — с неприкрытым сожалением призналась она. Стейк, наверное, был очень вкусным, он буквально таял во рту, однако сейчас в горле возник ком, и никакие кулинарные шедевры не могли сгладить появившуюся горечь. Кто же знал, что равнодушный к культуре и искусству муж вздумает пригласить ее на балет?! Воистину от Миши можно было ожидать чего угодно и никогда к этому не быть готовой. — Время еще есть, можем зайти в ЦУМ, — предложил Москва и пальцами подозвал к ним официанта, хотя им еще даже десерты не принесли. — Я не сказала, что согласна, — предприняла неуклюжую попытку поддеть Москву Саша, на что тот лишь лукаво улыбнулся. — Брось, Саш. Волочкова, конечно, не Кшесинская, но ты никогда не откажешься полюбоваться лебедями, кто бы ни был в главной роли. Что ж, в этом ей пришлось с ним согласиться. — Тебе-то это зачем? Не припомню, чтобы ты хоть раз добровольно соглашался, как ты выражаешься, «любоваться лебедями». — Ты можешь сейчас меня стукнуть и потребовать развода немедленно, но я скажу как есть: я не выношу бесполезную трату времени. Сколько идет постановка, три часа? Да за это время можно пару-тройку генпланов небоскребов и церквей утвердить! — Никогда не пойму, почему религия и модернизация — это важно для страны, а культурный код — не особо, — поморщилась Петербург. — А это у нас ты культурная столица. Вот ты культуру и неси в массы, — Москва, расплатившись и оставив официантам щедрые чаевые, подал Саше ее плащ. Осень еще не вступила в свои права полностью, Патриаршие пруды едва проглядывались в туманной дымке, но в целом стояло удивительное для середины сентября тепло. «Ладно, — решилась провозглашенная культурная столица про себя, — сходим на балет, а затем от разговора он не отвертится. Хотя почему-то смотрю на него сейчас и как будто снова вижу того Мишеньку, в которого влюбилась, будучи глупой шестнадцатилетней девицей. Как будто снова ухаживает за мной, будто… боится сделать что-нибудь не так, но прячется за напускной самоуверенностью, а руки у самого дрожат, только не спрячешь их более за спиной при поклоне…» Руки Мишины, столько всяких дел наворотившие, сейчас расслабленно лежали на руле, непривычно было видеть нанизанные на изящные пальцы тяжелые золотые кольца. В советское время никакой роскоши он себе не позволял, ратуя за аскетичный образ жизни. И кольца эти до того Саше понравились — они словно были символом того, что совковые порядки и мышление окончательно канули в лету. Но, конечно, страна только-только вступала в новое тысячелетие и училась жить открыто и свободно. — Нравятся? — ее интерес к ювелирным украшениям Москвы не остался незамеченным. Остановившись на светофоре, Миша снял одно из колец, на вид наиболее дорогое и старое, и протянул его Саше. — Это вот Садовое. В голове тут же возникли строчки известной песни, и Саша, не удержавшись, тихо запела: — Вот и стало обручальным… — Нам Садовое кольцо, — подхватил Миша с улыбкой. — Словно про нас с тобой эту песню писали, да? Она ничего не ответила, лишь молча вернула кольцо его владельцу. — Я не знаю, где мое обручальное кольцо сейчас, — призналась она тихо, устало смежив веки. Под ними неприятно горели остатки невыплаканных слез. — В эвакуацию отдала его Денису, потом хранила где-то до восьмидесятых, а недавно искала и не смогла найти. Может, в Эрмитаж отдала, — судорожный всхлип так и остался где-то между ребер, в прошлом веке не только Москва слезам не верила, но и Петербург почти разучилась плакать. — А может, на дозу обменяла. Я не помню. — Саш… — Миша взял ее дрожащие пальцы своей горячей рукой и поднес их к губам. Ее это мигом отрезвило, она попыталась было отвернуться к окну, но на большой палец вдруг неожиданно лег теплый ободок металла. — Не грусти, черт с ним, с обручальным этим. Вот, возьми. Это, кстати, Кольцевая линия метро. — Как же я могу его взять? — усмехнулась Саша. Украшение ощущалось на пальце тяжело и непривычно. — Я лучше у себя тоже кольцевую ветку построю. И буду носить на безымянном вместо обручального, — подумав, добавила она уже веселее. Третье Мишино кольцо оказалось МКАДом. Печатка гордо располагалась на среднем пальце левой руки, и Саша ее дольше всех разглядывала. На кольце был вытиснен Георгий Победоносец, пронзающий своим копьем змея — работа была настолько ювелирной и тонкой, Петербург оценила. Впереди показалась громада ЦУМа, время в дороге, несмотря на пробки, пролетело как-то уж подозрительно быстро и незаметно, почти как в императорских садах пролетали ночи, проводимые с любимым вдали от любопытствующих глаз. Кажется, это был не очень хороший знак для пары, которая собиралась разводиться. Миша честно не подсматривал, пока Саша была в примерочной. Но когда она вышла и прокашлялась, привлекая внимание, его взгляд, направленный в одну точку экрана мобильника, показался ей слишком стеклянным, словно мыслями он был где-то в другом месте. Голубые глаза обратились к Сашиной фигуре, и она, кокетливо уперев руки в бока, демонстративно надула губки: — Happy Birthday, Mr. President, — пропела она и послала уронившему челюсть Москве воздушный поцелуй. На культовый наряд Мэрилин Монро черное платье-футляр, конечно, мало походило, однако в нем Саша вспомнила, что у нее вообще-то тоже еще есть какая-никакая фигура. Восстанавливаться после блокады было сложно, а затем грянули и лихие девяностые, однако изгибы талии все же перетекали в мягкие женственные бедра. Грудь у нее никогда и не была выдающейся, но квадратный вырез платья удивительным образом ее подчеркивал. Саша не помнила, чтобы ее тело когда-либо в принципе было более открытым, чем в этом дорогущем платье — на ценник Москва даже отказался смотреть, когда велел обходительной девушке-консультанту упаковать Сашины вещи в пакет, а в платье «они пойдут сразу». На язык ему совершенно точно просились, буквально умоляли озвучить их несколько неуместных комплиментов, но он держался. Его неестественно прямая спина и судорожно искавшие, обо что бы им вытереться, ладони только веселили и еще больше раззадоривали Сашу. Небось локти сейчас кусает, что такую красавицу жену упустил. Однако когда они уже шагали к машине, чтобы оставить в ней пакет с вещами, Сашу вдруг одолели сомнения. — Миш, — она покусала нижнюю губу, — а ты уверен, что билеты еще остались? — Садись, — он подал ей руку, и ничего не понимающая Санкт-Петербург оказалась внутри салона автомобиля. — Открой бардачок, — попросил Москва, стреляя хитрыми глазищами. Налетевший ветер растрепал ему волосы, но сейчас ему было не до всех этих мелочей. Он лишь внимательно следил за ее реакцией. Все предусмотрел, зараза. Знал, что от похода в театр она не откажется, потому и купил злосчастные билеты заранее! Свои комментарии по этому поводу Саша оставила при себе, удивилась лишь, что в их ложе больше никого не оказалось. Свет погас, грянул оркестр, и Петербургу стало уже все равно. Ее вниманием целиком и полностью завладело то, что происходило на сцене. А повозмущаться в свое удовольствие она еще успеет. Хотя, признаться, этого уже совсем не хотелось. Все было просто идеально. Москва даже порядочно отключил звук у своего телефона. Пусть взгляд его и блуждал из стороны в сторону, но он хотя бы не зевал и честно пытался следить за представлением, однако Саша нет-нет да ловила на себе его мечтательные взгляды и легкие полуулыбки. Близился антракт, и Мише уже можно было поставить памятник за старания и упорство в попытках не заснуть. У Саши «Лебединое озеро» занимало в сердце особенное место — она поняла, что что-то происходит, когда ни один телеканал не смог внятно объяснить гражданам, почему все они крутят на повторе «Танец маленьких лебедей». Миша наверняка сейчас тоже ловил вьетнамские флэшбеки, лицезрея взлетающие тонкие ножки балерин и чуть покачивающиеся в прыжках балетные пачки. Не выдержав, он все же склонился к уху Саши и шепнул, нарушая тем самым идиллию и обдавая тонкую обнаженную шею горячим дыханием, от которого по ней побежали предательские мурашки: — Тебе все нравится? — Знаешь, однажды Костя у меня спросил, кем бы я хотела быть, если бы не была городом. Я ответила, что в таком случае хотела бы стать балериной, — сорвалось с восторженно приоткрытых губ. Саша даже не стала досадовать на то, что нарушила собственное правило поведения в театре — проявлять уважение к артистам и не болтать. — Это просто прекрасно. Зато Мише ни один закон не был писан. — А я вижу нечто еще более прекрасное. Наглые, но такие желанные губы скользнули по коже и оставили на плече легкий поцелуй. Танец закончился, музыка на торжественной ноте затихла, зал разразился аплодисментами, а Петербург медленно повернула голову к своему обнаглевшему самодовольному мужу, чьи пальцы уже тянулись к ее очкам, чтобы снять их, а губы уверенно прижимались к ее, не давая ни единого шанса на бунт и отступление. Ресницы затрепетали. Кого она все эти годы пыталась обмануть? Она скучала и скучала невыносимо, до ломоты в суставах, до сдираемой кожи, до соскакивающего с ритма сердца и до хрустальных слез в своих штормовых глазах. Начался антракт, но две столицы самозабвенно целовались, не боясь осуждения или пересудов — ведь Миша явно все это спланировал в ту же секунду, как Саша отправила ему в аське сообщение, что садится в поезд. Как она только могла подумать, хотя бы на минуту поверить в то, что ему все эти годы было все равно? Сколько раз он пытался вытащить ее из пучины отчаяния и наркотического дурмана, наверняка храмы свои строил, обращаясь к Богу с просьбой помочь ей завязать и вернуться к нормальной жизни… Даже Неву спустя столько лет отыскал — он обосновался у Шлиссельбурга, а тот уперся рогом и отказывался его отдавать, пока Петербург не возьмет себя в руки и докажет, что сможет позаботиться о живом беззащитном существе, но и Московский оказался непреклонен. Так Нева в квартиру на Невском и вернулся, после чего Саша хотя бы разговаривать с Москвой снова начала. Безусловно, они причинили друг другу слишком много боли. Но и любили по-прежнему с тем же отчаянием, что и сотню лет назад, хоть и пытались все это время свою любовь отрицать. — Решил красивыми жестами меня умаслить? — не удержалась от колкости Саша, когда ее припухшие губы прекратили терзать такие же на лице напротив. — Ха, я раскусила твой коварный план. — Но он ведь сработал, — с надеждой фыркнул Миша и поморщился, когда в глаза им ударил яркий свет. — И да, ты была бы просто восхитительной балериной, Саш. Сейчас ни грамма лести, но ни Кшесинская, ни Павлова, ни Плисецкая, ни Уланова — никто из них тебе бы в подметки не годился. — Я люблю тебя, — призналась Петербург, кладя руку поверх его чуть подрагивающих пальцев, расположившихся у нее на щеке. — Сколько бы я ни пыталась убедить себя в обратном, сейчас понимаю, что лишь наивно обманывалась… — Но если ты дашь мне хотя бы один шанс, я докажу тебе, что твоя любовь никогда не была и не будет напрасной. Саш, мы оба напортачили… натворили дел, оба хороши. Я с себя ответственность не снимаю, я хоть и не помню, но мне и не нужно это, чтобы знать, как много боли я тебе причинил. Как чуть не погубил своими словами и действиями… — Мишенька, — она положила ладонь ему на горящую огнем скулу, — пойдем домой? Здесь все-таки не лучшее место для подобных разговоров. — Что? — Москва, с которого слетел флер виноватой романтичности, уставился на нее подозрительно. — Уйти с балета? Святотатство! Разве может быть что-то важнее истории любви Одетты и принца Зигфрида?.. — Может, — уверенно проговорила Саша и первая поднялась на ноги, протянув Москве руку. — Наша с тобой история гораздо важнее.